Жанр: Детектив
Адвокат. Судья. Журналист. Вор. Сочинитель. Бандитский Петербур
...сейнова кулаком в живот,
азербайджанец хрюкнул, согнулся и сел толстым задом прямо на грязный пол.
Сергей, пока он приходил в себя, скинул с оранжевого пластикового стула
какие-то тряпки, поставил его посреди комнаты и уселся, закинув ногу на
ногу. Обнорский, с интересом наблюдая всю эту сцену, по-прежнему стоял,
привалившись плечом к дверному косяку. Фикрет между тем потихоньку отдышался
и начал подниматься с пола.
- Ты что делаешь, би-илять?!
Вихренко, почти не привстав со стула, пнул Гусейнова ногой, и тот снова
упал на пол, бормоча что-то по-азербайджански.
- Так вот, дорогой. Во-первых, я тебе не блядь, еще раз вякнешь
что-нибудь подобное - уши оторву и в жопу тебе засуну. А во-вторых, ты чужие
деньги не возвращаешь, а это нехорошо. Ты их нам отдай - и живи спокойно,
чеши себе яйца дальше. Баги?
- Какие деньги? - У Фикрета, казалось, разом прошла вся боль, и он
подскочил с пола, как мячик. - Нет, какие деньги, а?..
- Те, что ты подполковнику Старостину задолжал, ублюдок. Три тонны
баксов. Память отшибло, ара ты наш?
- Какой такой Старостин-Маростин? - заблажил Гусейнов, тараща глаза и
брызгая слюнями. - Это не правда, клянусь! Какие деньги?!
Шварц вздохнул и, встав, толкнул Фикрета на кровать.
- Значит, так. Слушай меня внимательно, козел. Сейчас мы в твоем
свинарнике сделаем шмон - дай бог, чтобы деньги нашлись. Если нет - через
неделю тебя в Ливии уже не будет. Но до своего Азербайджана ты не доедешь,
это я тебе обещаю. В Шереметьеве тебя встретят. Дурашка, у тебя же счет
валютный во Внешэкономбанке лежит, ты же туда в жизни не попадешь... Ильяса
помнишь?.. Ну вот, молодец, помнишь... А у него на Чкаловской <На улице
Чкалова в Москве располагался офис Внешэкономбанка СССР, где осуществлялись
выплаты денег с личных валютных счетов граждан. Для того чтобы попасть в
этот офис, людям приходилось отстаивать очереди неделями. Правда,
существовала возможность попасть туда и без очереди, но для этого нужно было
заплатить/Уже в 1989 году ситуацию вокруг банка контролировали некие молодые
люди, в которых без труда по выправке угадывались офицеры - бывшие или
действующие.> все схвачено-взлохмачено. Так что, черножопик, деньги ты все
равно отдашь, только если придется в Москве людей напрягать - это будет уже
не три тонны, а намного больше. Уловил, ыфиш кырд? <Грязная обезьяна
(арабск.)>.
Гусейнов молча смотрел на Вихренко, выкатив глаза, и тяжело дышал.
- Тупой, - констатировал Шварц и обернулся к Обнорскому. - Ладно,
Андрюха, давай начинать. Ты пойдешь по правой стене, я - по левой. Жаль, что
резиновых перчаток не захватили, кто же знал, что в таком гадюшнике рыться
придется...
Не обращая внимания на Фикрета, как если бы его вовсе не было в комнате,
ребята хотели было приступить к обыску, но тут Гусейнов резво соскочил с
кровати и, что-то бормоча, полез в одежный шкаф, скрывшись в нем почти
целиком - снаружи осталась только обтянутая трусами задница. В шкафу Фикрет
ковырялся минут пять, время от времени смешно чихая от пыли. Наконец он
вылез из шкафа, сжимая в руке пухлую пачку зеленых купюр разного
достоинства.
- Я отдам, - с трагическими нотками в голосе сказал азербайджанец. - Но
это дикая ошибка.
- Бывает, - равнодушно ответил Шварц, вынимая из его руки пачку долларов
и начиная ее пересчитывать. Долларов оказалось две тысячи восемьсот
двадцать, и Фикрету пришлось снова залезать в шкаф, подрыгивая жирными
ляжками...
- Ну вот и умница, - сказал Вихренко, убирая наконец искомую сумму в
карман. - Я тэбэ пачти лублу. Такой попка - вай-вах!
Сергей двинулся к выходу, но потом обернулся и добавил:
- Да, вот еще что... У вас тут чай, говорят, дешевый... Ты пришли Пал
Сергеичу коробку цейлонского... И живи дальше - тихо и честно. И все у тебя
будет хорошо.
- Какой дешевый?! - заблажил было снова Фикрет, но Шварц взглянул на него
холодно, и азербайджанец утих.
- Для тебя, Фикрет Пидераеович - он дешевый... Ты вообще дешево
отделался, сучара. Помни мою доброту. Мою и Пал Сергеича. Пошли, Андрюха.
Обнорский, который за это время "дойки" Гусейнова не произнес ни слова,
кашлянул и мотнул головой.
- Ты, Серега, иди к машине, а я еще парой слов наедине с этим урюком
перекинусь. Мне с него еще кой-что получить надо - человек один хороший
попросил. Я быстренько...
Шварц недоуменно вскинул брови, хотел что-то сказать, но только махнул
рукой и молча вышел из трейлера. Андрей выглянул в окно - Сергей широкими
шагами двигался к воротам советского городка. Обнорский задернул занавеску и
обернулся к Гусейнову, мрачно сидевшему на кровати:
- У меня к тебе, мил человек, еще один привет имеется.
Фикрет нервно заерзал на кровати и злобно сверкнул черными глазками.
- Какой еще привет? Нет денег больше, клянусь! Последние отдал...
Андрей достал сигарету, закурил, стряхивая пепел прямо на пол, и долго
ничего не говорил. Потом он подошел к Гусейнову поближе и заглянул ему в
глаза:
- От Ильи Новоселова тебе привет. Помнишь такого? А про то, как бабами
нашими торговал, не забыл еще?
У Фикрета почти до брюха отвисла нижняя челюсть, и он затрясся на
кровати, как студень на тарелке. Наконец, когда к нему вернулась способность
говорить,
Гусейнов, заикаясь, спросил:
- Сколько ты хочешь?
- Это мы потом обсудим, - угрюмо ответил Обнорский. - А сначала давай
поговорим, дорогой...
Фикрет Гусейнов отвечал на его вопросы эмоционально, воздевал руки к
нему, клялся, бегал по своей загаженной комнате... У него хватило ума не
особенно юлить и врать, он не отказывался от того, что торговал офицерскими
женами, но напирал на то, что "они сами хотели, да... честью клянусь!". Что
же касается Новоселова - да, был у Фикрета с Ильей разговор. Тяжелый
разговор, нервный. Илья потребовал, чтобы ноги Гусейнова в Триполи больше не
было, и Фикрет на следующий же день побежал к Петрову договариваться о
переводе. Из группы в Азизии как раз за неделю до этого уехал в Союз
переводчик, поэтому приказ на перевод Гусейнова был готов уже через два дня.
Фикрет хотел было зайти к Илье и доложить о "сроках убытая" - так велел
Новоселов, - но не сумел сделать это вечером того же дня, когда был написан
приказ, а на следующее утро Илью нашли мертвым. Фикрет от этого сам
перепугался до полусмерти и молился только об одном - чтобы служебное
расследование, начатое по факту самоубийства Новоселова, не вывело каким-то
боком на него и его "девочек". Уехав в Азизию, Гусейнов ни разу больше не
появился в Триполи. А почему Илья вдруг решил отравиться - Аллах свидетель,
он, Фикрет, не знает и к этому никакого отношения не имеет, в чем клянется
собственной честью и здоровьем детей и родителей...
Обнорский молчал и смотрел в стену невидящим взглядом. То, что говорил
этот подонок, походило на правду. У Андрея с самого начала были сомнения
относительно того, что история с разъездным борделем господина Гусейнова
имела какое-то реальное отношение к самоубийству Ильи. Фикрет, этот жирный
пингвин, никогда бы с Ильей не справился и уж тем более не смог бы вынудить
его на самоубийство. Получалось, что почти два месяца Обнорский "тянул
пустышку", отрабатывая ложный след. Но если не Фикрет, то кто тогда? Мужья
разъездных "девочек"? Вряд ли - они были такими же трусливыми тварями, как
Гусейнов и Рябов. Узнав, что лавочка закрылась, сидели на жопе ровно и
тряслись, ожидая скандала и высылки... Что они могли сделать Илье? Да ровным
счетом ничего... Но если не они - тогда кто же? Кто?
- Подожди-ка. - Неожиданно Андрею пришел в голову один вопрос, и он
прервал стенания и клятвы Гусейнова:
- А почему ты не смог зайти к Илье вечером того же дня, когда был готов
приказ о твоем переводе в Азизию?
- А?.. Слушай, я хотел, да, но к нему люди пришли - неудобно было... -
всплеснул руками азербайджанец.
Обнорский вдруг почувствовал необъяснимую тревогу, странным образом
сочетавшуюся с ощущением злой радости, - наверное, нечто подобное испытывает
гончая, наконец-то взявшая правильный след.
- Какие еще люди? А ну-ка сядь и расскажи толком...
Фикрет послушно сел на кровать, положив руки на колени, а живот на ляжки,
и начал путано объяснять. Он действительно хотел зайти к Новоселову в тот же
самый день, когда был готов приказ, отчитаться перед Ильей, чтобы он не
сомневался в его, Гусейнова, честности и глубокой порядочности. Зайти к
Новоселову Фикрет на всякий случай решил попозже, чтобы разные лишние глаза
не видели, как он заходит в квартиру Ильи, - мало ли что... Увидит кто-то,
что Гусейнов к Новоселову ходил, начнет думать: "Зачем ходил? Почему ходил?"
Все вокруг друг другу завидуют, все про всех знать хотят... В общем, из
своей квартиры Фикрет вышел лишь около половины двенадцатого ночи и пошел
через двор к парадной дома, в котором жил Новоселов.
Гусейнов уже почти дошел до парадной Ильи, как вдруг почувствовал, что
"очень разволновался и курить хочу, да...". Фикрет присел на лавочку у
кинобудки и начал шарить по карманам сигареты. И в этот момент в парадную
зашли двое мужчин - Гусейнов даже не понял, откуда они появились, наверное,
от центрального въезда в городок шли... Поняв, что его опередили, Фикрет
долго сидел на скамеечке и курил, ожидая, пока гости Ильи уйдут. Но они все
не уходили, и Гусейнову очень захотелось кушать. А когда он вернулся домой и
покушал, то ему захотелось спать... Фикрет решил, что доложится Илье на
следующий день, но на следующий день Новоселов умер...
- Постой, - остановил азербайджанца Андрей. - А с чего ты решил, что эти
гости к Илье приходили? Там же в парадной - восемь квартир. По две на каждом
этаже...
Фикрет цокнул языком и объяснил, что на четвертом этаже две квартиры были
в аварийном состоянии и в них никто не жил уже около полугода - там вышла из
строя сразу вся сантехника, проводка и протекала крыша. Из двух квартир на
третьем этаже обе семьи были в отпуске в Союзе. На втором этаже жили семьи,
в которых были маленькие дети, и к ним так поздно никто не приходил.
Оставались только две квартиры на первом... Через минуту после того, как
мужчины зашли в парадную, в окне гостиной в квартире Ильи зажегся свет.
Значит, пришли к нему, а с кем-то сталкиваться Фикрет не хотел по уже
изложенным выше причинам.
- Ишь ты, - усмехнулся Обнорский. - Просто Шерлок Холмс... А кто же зашел
к Илье? Ты их рассмотрел? Узнал их, я спрашиваю?!
Одного из двух зашедших к Новоселову мужчин Гусейнов видел впервые, хотя
он явно был русским. (Над входом в парадную горела лампочка, так что лица
гостей можно было рассмотреть.) А вот второго человека Фикрет знал очень
хорошо, вторым был Кирилл Выродин - переводчик из группы ВВС...
Андрею показалось, что он ослышался.
- Ты ничего не путаешь? Кирилл?! Гусейнов даже обиделся:
- Почему путаю? Что я - Кирилла не знаю? Я еще и потому подумал, что эти
двое к Новоселову идут, что Выродин с ним вместе работал...
Обнорский достал новую сигарету, щелкнул зажигалкой и, глубоко
затянувшись, закрыл глаза. Выродин. Значит, Кирилл был у Ильи буквально за
несколько часов до его смерти... Зачем он приходил? Кто с ним был? Почему
Киря ни разу не сказал, что, возможно, был последним, кто видел Новоселова
живым? Почему Выродин и его спутник приходили к Илье так поздно?
Может быть, они, как и Фикрет, не хотели, чтобы их кто-нибудь увидел?
Вопросы обрушились на Андрея словно горная лавина, вызванная
одним-единственным камешком. Их было слишком много, чтобы пытаться сразу
ответить на них. Нужно было обдумать все в более спокойной обстановке.
Андрей открыл глаза, бросил окурок на пол и раздавил его каблуком. Потом
тяжело посмотрел на Гусейнова и спросил;
- Ты кому-нибудь еще про этих гостей рассказывал?
- Нет, - затряс головой Фикрет. - Честью клянусь.
Обнорского вдруг затопила волна страшной злобы, и азербайджанец, увидев,
как исказилось его лицо, отскочил в угол. Андрей сжал зубы и, сделав над
собой усилие, сказал почти спокойно:
- Если ты, мразь, еще раз что-нибудь про честь скажешь - я тебя инвалидом
сделаю... Магнитофон у тебя есть, паскуда? Магнитофон, спрашиваю, есть?!!
Гусейнов мигом вытащил из-под кровати коробку с двухкассетным
магнитофоном и, сдув с нее пыль, протянул Обнорскому.
- Вот, бери. Новый совсем, во фри-шоп брал... Андрей распечатал коробку,
нашел в комнате какую-то кассету, сунул ее в магнитофон и приготовил аппарат
к микрофонной записи. Потом он поманил Фикрета пальцем и сказал:
- Сейчас ты сюда все подробно и быстро расскажешь - и про то, как бабами
торговал, и про то, как Илья тебя из Триполи уехать заставил. И про гостей,
которые к Новоселову шли, тоже. Понял меня?
- Нет, - сказал Гусейнов, мотая головой. - В магнитофон говорить не буду.
Зачем, а?
- Будешь, - совсем тихо сказал Обнорский и ударил Фикрета наотмашь
тыльной стороной ладони по губам. - Будешь, падла вонючая... Честью клянусь,
будешь...
Через пятнадцать минут Андрей выскочил из трейлера Гусейнова и побежал к
машине, около которой уже ходил кругами недовольный Шварц.
- Извини, Серега, что задержался. Все, можем ехать, - выдохнул Обнорский,
подбегая к Вихренко.
Шварц, однако, садиться в машину явно не торопился. Он отвел Андрея на
несколько шагов в сторону и, хитро улыбнувшись, сказал:
- Видишь ли, Палестинец, у нас тут свои правила... Мы с тобой должны были
у азербона три тонны взять, а ты, как я понимаю, решил еще маленько
подхалтурить. Так дела не делаются, приходили-то вместе.
До Обнорского дошло, что Вихренко заподозрил его в "сверхурочной работе"
на свой карман. Андрей улыбнулся и поднял руки.
- Не брал я у него ничего, хочешь - обыщи. Мне за одну бабу нужно было
поквитаться, привет от нее этому козлу передать...
- А в кармане что? - кивнул на оттопырившийся нагрудный карман Обнорского
Шварц.
Андрей усмехнулся и вынул магнитофонную кассету.
- Бакинские блатные песни. Поет Бока. На память взял. За кого ты меня
держишь, Серега?
- Ну извини, - пожал плечами Вихренко. - Мало ли... Я сам себе говорил,
что... В общем, извини, Палестинец. Только - если уж бьешь человека, бей
так, чтобы следов не оставалось. - Шварц кивнул на сбитые до ссадин костяшки
кулаков Андрея. - Этот гандон жаловаться, конечно, не пойдет, но все-таки.
Аккуратнее надо...
Весь вечер, вернувшись из Азизии, Обнорский провел в своей комнате, лежа
на кровати и куря сигарету за сигаретой. Андрей размышлял о том, что ему
делать дальше. Чутье подсказывало ему, что он на правильном пути и Выродин
вместе со своим таинственным спутником не случайно приходили к Илье накануне
его смерти. О чем они разговаривали? Обнорский вдруг вспомнил, что Кирилл,
сообщая по телефону в Бенгази известие о самоубийстве Новоселова,
обмолвился, что Илья в последнюю неделю своей жизни ходил какой-то
странный... А ведь Андрей побеседовал потом с кучей народа - и никто никаких
странностей в поведении Ильи не заметил. Да и сам Зять потом, когда
Обнорский вернулся из отпуска, уже ни про какие "странности" Новоселова не
вспоминал... Правда, с Кириллом Андрей общался очень мало, лейтенант как
будто специально избегал его... Почему? Выродин явно что-то знал и скрывал,
более того, прокрутив в памяти поведение Кирилла, его постоянно бегающие
глаза, нервную мимику лица, всегда потные ладони, Обнорский пришел к выводу,
что Зять чего-то очень боится, живет в постоянном страхе, тщательно
маскируемом, но все же прорывающемся наружу... Как же Андрей раньше-то этого
не замечал? Правду говорят - чтобы что-нибудь как следует спрятать, нужно
положить это "что-то" на самое видное место...
Обнорский ворочался на узкой кровати, вскакивал, шагал по комнате и
продолжал задавать себе вопросы:
"Может быть, стоит поговорить с Выродиным начистоту? Спросить его в лоб -
зачем он приходил с каким-то хером к Илье в ту самую ночь? Ну и что будет?
Кирилл просто пошлет меня подальше и будет прав. У меня же ничего нет, кроме
слов Фикрета... А из Фикрета свидетель, как из меня - балерина. Гусейнов сам
в говне по уши - кто ему поверит? Тем более если речь идет о зяте генерала
Шишкарева... Нет, разговаривать с Кирей на хапок просто глупо, это ничего не
даст, только спугну его, .. Так, спугну, и он, предположим, побежит к тому
мужику, который был в ту ночь вместе с ним... Ну и что я с этого поимею? Мне
ведь даже Кирилла не отследить, мне же на работу ходить надо, лекции, мать
их, переводить господам ливийским офицерам... Нет, это не вариант. Мне нужно
что-то, чем бы я мог реально Зятя припереть к стенке. Что-то конкретное.
Что?.."
В комнате было уже настолько накурено, что углы пропадали в голубоватом
табачном тумане. Андрей накинул на плечи зеленую натовскую куртку и открыл
балконную дверь. В лицо ему сразу ударил холодный, пахнущий морем воздух -
зимы в Триполи, кстати говоря, совсем не теплые, а зима 1990/91 года и вовсе
выдалась холодной. Нет, ниже нуля температура, конечно, не опускалась, днем
она даже поднималась до плюс двенадцати-тринадцати градусов, но ночью
подходила к нулю довольно близко. Если при этом учесть, что со Средиземного
моря постоянно дули сильные, пронизывающие ветры, а в ливийских домах не
было предусмотрено центральное отопление, то становилась понятной фраза
одного хабира: "Нигде я так не мерз, как в этой Африке, мать ее..."
Обнорский вышел на балкон и закурил очередную сигарету, хотя язык уже
прилипал к н„бу от никотинового налета. Холодный свежий воздух приятно
остужал его разгоряченный лоб, и даже думать стало легче.
"На чем же мне поймать Зятя? Это же не Фикрет, это - самого генерала
Шишкарева зять. Такого лейтенанта даже полковники боятся - еще бы, такой
тесть... Минуточку... Тесть! Спокойно, спокойно... Что там Вихренко говорил
насчет Маринки-секретутки? Что Киря скрывает свои походы к ней, потому что
отчаянно боится тестя... Ну конечно! Если Шишкарев узнает, что Зять изменяет
его доченьке, кранты лейтенанту Выродину. Тестюшка, который и так, по
слухам, зятька недолюбливает, в этом случае особо расстарается... А власти у
заместителя главкома сухопутных войск хватит, чтобы лейтенанту небо с
овчинку вдруг показалось... Только мне ведь не надо Кирю Шишкареву сливать,
мне надо, чтобы Зять раскололся... Значит, нужно добыть убедительные
вещественные доказательства связи Выродина и Маринки... Доказательства. А
где их взять? Где взять?.."
На балконе Андрей быстро замерз, и его потянуло в сон. Голова уже
совершенно отказывалась думать, и Обнорский решил лечь спать, рассудив, что
утро будет мудренее вечера...
Утро четверга, 17 января 1991 года, однако, назвать мудрым было никак
нельзя, потому что именно 17-го американцы и коалиция союзников перешли к
активным боевым действиям против Ирака. Естественно, операция "Буря в
пустыне", направленная на освобождение Кувейта от иракских агрессоров, резко
обострила обстановку во всем ближневосточном регионе - с самого утра Аппарат
напоминал сумасшедший дом и растревоженный улей одновременно. Никто не знал,
какую позицию займет в начавшейся войне Ливия, и поэтому указания и
распоряжения личному составу группы советских военных специалистов
отдавались самые разные.
В советском посольстве в Триполи сначала возникла легкая паника,
результатом которой стал запрет свободного выхода в город для всех советских
граждан. На один час раньше был сдвинут так называемый консульский час, а в
школах для детей дипломатов и специалистов отменили занятия. Основанием для
паники послужило заявление американцев о том, что они, дескать, уже
уничтожили весь "химический потенциал" Ирака, поэтому, если Саддам Хусейн
все же применит химическое оружие, значит, он получил его от Ливии, а в этом
случае Соединенные Штаты нанесут удар и по химзаводу под Триполи. Учитывая
давнюю любовь американцев к полковнику Каддафи, вполне вероятной становилась
и бомбардировка самого Триполи.
Однако буквально через несколько часов указания из посольства изменились
в диаметрально противоположную сторону - занятия в школах были возобновлены,
а всем советским гражданам не только не пре-пятствовалось выходить в город,
но, наоборот, рекомендовалось гулять по центральным улицам и излучать
угрюмыми советскими харями непоколебимую уверенность в том, что все идет
нормально, что Советский Союз никого в обиду не даст, и вообще показывать,
что никто ничего не боится. При этом детям и женам советских специалистов
было рекомендовано "воздержаться от покидания Ливии" - видимо, для того,
чтобы руководство Джамахирии не истолковало эти отъезды превратно...
По всем военным коллективам прошла информация о том, что город наводнен
террористами, поэтому возможны провокации, диверсии и теракты, а все
советские офицеры должны, соответственно, соблюдать "особые меры
предосторожности". При этом, естественно, никто никому не объяснил, что это
за "особые меры" и как их, собственно, соблюдать. Весь этот совсем невеселый
балаган настолько напомнил Обнорскому Южный Йемен, что у него аж сердце
защемило. Со времени аденской трагедии минуло уже пять лет, в Союзе "в
рамках развития демократизации" успешно буксовала перестройка, а советские
люди за границей по-прежнему оставались разменными пешками в большой и мало
понятной даже профессионалам политической игре государства...
Группа пехотной школы прибыла на место работы в тот день лишь к десяти
часам утра - через Триполи было просто не проехать, повсюду шли митинги и
демонстрации в поддержку Ирака, сжигались в больших количествах израильские
и американские флаги - на этих сборищах толпы ливийцев, не пользуясь,
кстати, ни наркотиками, ни спиртным, доводили себя до полного исступления и
экстаза...
Полковник Сектрис назначил срочный общий сбор-совещание, на котором
выступил с программной речью, начав ее по-левитански чеканно-скорбно:
- Товарищи офицеры! Обстановка, складывающаяся сейчас в регионе, где нам
доверено выполнять интернациональный долг, напряглась!..
После такого вступления разом напряглись все переводяги группы и
"примкнувшие к ним хабирские элементы" из числа наиболее здравомыслящих
преподавателей школы. Напряглись и не расслаблялись в течение всей
получасовой речи полковника, поскольку для того, чтобы слушать извергаемый
им бред с серьезным лицом, нужно было прилагать определенные усилия.
- Боже, ну почему у нас в армии так много дураков? - еле слышно вздохнул
сидевший рядом с Обнорским подполковник Сиротин. - Кошмар какой-то. Он же и
по прямой специальности ни хрена не рубит - ни в тактике, ни в вооружении,
ни в чем...
- Не может быть! - так же шепотом удивился Обнорский. - Он же академию
закончил, полком командовал...
- Академию... - хмыкнул Сиротин. - Мне иногда кажется, что Биссектрис
даже ротой-то не командовал, не то что батальоном или полком - такую он
иногда дичь несет. Я же профессионал, Андрюша, меня погонами обмануть
трудно...
Каддафи так и не решился впрямую оказать военную помощь Хусейну, и угроза
бомбежки Триполи постепенно рассасывалась.
Группу советских военных специалистов война в Заливе практически не
затрагивала и на их работу никак не влияла - разве что Главный стал чуть
более нервным и суровым и, явно подражая генералу Шварцкопфу, начал носить
внакидку американскую военную куртку, за что переводчики немедленно
окрестили его просто Копфом, потому что советский генерал в отличие от
американского был лысым.
Все эти дни Обнорский продолжал ломать голову над проблемой, как ему
раздобыть убедительные доказательства связи стенографистки Аппарата Марины
Рыжовой и Кирилла Выродина. В голову лезли самые разные варианты,
осуществить которые Андрей не мог просто по чисто техническим соображениям.
Скажем, хорошо было бы записать их любовное воркование на пленку, - но где
взять для этого прослушивающую аппаратуру? У Андрея такой техники не было, а
изготовить жучок самому было просто нереально - Обнорский ровным счетом
ничего не понимал ни в радиотехнике, ни в электронике, ни в электрике.
Конечно, среди советских офицеров-хабиров в Триполи попадались такие умельцы
- "золотые руки", которые не то что "жучок" - самолет могли собрать из
подручных материалов, но обращаться к ним с несколько экстравагантной
просьбой Андрею, по понятным причинам, не хотелось. Да и что даст
магнитофонная пленка? Голоса ведь идентифицировать достаточно трудно, тем
более если запись не очень качественная... Вот если бы сфотографировать, а
еще лучше заснять на видеокамеру, как Кирилл трахается с Мариной, вот это
было бы сильно...
Но опять же - как? Окна квартиры Рыжовой выходили прямо на здание
гостиницы, где жил Обнорский, но они всегда были плотно занавешены - в Ливии
солнце светило слишком ярко, и все прятались от него как могли... Положим,
видеокамеру Андрей мог бы взять у кого-нибудь напрокат, но что с ней делать?
Выследить Кирилла, когда он пойдет к Рыжовой, еще можно, а что потом?
Вышибить дверь Марининой квартиры и с криком "банзай!" ворваться туда с
камерой наперевес?
"Нет, это полный бред, - размышлял Андрей, сидя, как обычно, вечером в
своей прокуренной комнате. - И люди не поймут, и вообще... А если я в
...Закладка в соц.сетях
