Жанр: Детектив
Адвокат. Судья. Журналист. Вор. Сочинитель. Бандитский Петербур
...щился горящий взгляд Барона...Когда Андрей закончил
материал, он откинулся на спинку стула в изнеможении, но усталость была
приятной: он знал, что получилось хорошо. Жестко, но интересно, а главное -
в этом подготовленном к печати интервью было настроение, пульсировал
какой-то нерв...
Отправляясь на вторую встречу с Михеевым, Андрей был уверен, что на этом
свидании произойдет нечто, способное весьма существенно повлиять на его
жизнь, - слишком острым стало ощущение опасности... При этом Андрей даже
самому себе не хотел признаться, что в некотором роде радовался этому
полузабытому проявлению инстинкта выживания. Прошлая жизнь отравила его
риском - и именно риска теперь недоставало Обнорскому: если все текло
слишком спокойно и нормально, его даже подмывало время от времени выкинуть
что-нибудь этакое, от чего повысится концентрация адреналина в крови...
Однако Андрей все-таки не был полоумным авантюристом, поэтому постарался
максимально сконцентрироваться перед новой встречей с Бароном. Кто его
знает, что задумал этот старик, он ведь был все-таки вором, признанным
авторитетом, так сказать, генералом преступного мира. Может быть, он просто
хочет решить какую-то свою личную проблему за счет наивного и доверчивого
журналиста Серегина? Может быть, затевается какая-то пошлая провокация, в
которой Барон играет роль живца? Инстинктивно Обнорский чувствовал, что это
не так. Но почему же тогда усиливается ощущение тревоги, сердце бухает в
груди, словно после долгого бега, и все время кажется, будто какая-то черная
тень маячит за спиной? И почему минувшей ночью приснился Андрею самый
страшный из мучивших его кошмаров - покойный ныне капитан Кукаринцев, он же
майор Демин, стреляющий со змеиной своей улыбочкой Обнорскому в голову? А
ведь Кука не являлся к нему по ночам уже больше полугода, и Андрей даже
начал робко надеяться, что черная душа грушника нашла где-то если не
успокоение, то хотя бы вечное пристанище... ан нет, часов около пяти утра
Обнорский проснулся от собственного крика, мокрый от пота и с трясущимися в
нервном ознобе руками, а над левым виском, там, где много лет назад
скользнула вторая пуля из пистолета Кукаринцева, зажигалась хорошо знакомая
пульсирующая боль. И Андрею пришлось бежать на кухню, чтобы срочно
проглотить две таблетки анальгина, а потом еще минут сорок вжимать
раскалывавшуюся голову в подушку, пережидая приступ... Приснившегося
убиенного Витю Кукаринцева даже с большой натяжкой нельзя было отнести к
категории добрых примет, а Обнорский в приметы верил...
И все же, словно бабочку на огонь, неудержимо тянуло Андрея к той тайне,
которую так хотел - и не успел передать ему Барон...
То, что свистящим шепотом сказал во время короткой второй встречи на ухо
Михеев, казалось совершенно невероятным. Где-то у какой-то
женщины-искусствоведа из Эрмитажа, якобы жены старого вора, хранился
оригинал картины Рембрандта, похищенной из музея. А в экспозиции, выходит,
висит копия... Все это казалось на первый взгляд настоящим бредом, выдумкой
измученного болезнью, умирающего человека. Барон говорил путано и непонятно,
поминал какого-то Антибиотика, о котором Андрей ничего не знал. Зато другое
произнесенное имя было Обнорскому хорошо знакомо - Виталий Амбер, когда-то
подпольный, а ныне вполне легальный король питерской торговли
антиквариатом... Правда, об Амбере как раз писало в лучшие свои времена
агентство расследований... Может быть, старик просто читал статьи и поэтому,
решил, что... Что? Почему Барон решил довериться журналисту, которого видел
второй раз в жизни? И доверие ли это? Может быть, у старика все-таки крыша
съехала? Или игра какая-то идет? А вдруг все, что сказал Михеев, - правда?
Тогда у Серегина в руках сенсация даже не российского, а международного
уровня, о которой может только мечтать каждый журналист... Барон сказал, что
ментам верить нельзя, что у тех, кто за картиной охотится, ментовское
прикрытие на таком верху, с высоты которого оперативник Колбасов - просто
пешка...
Договорить всего старик не успел. Тяжелый приступ прервал разговор,
оказавшийся последним, и через три дня Андрей из газет узнал о предстоящих
похоронах Юрия Александровича Михеева. Разумеется, в этих объявлениях ни
словом не упоминалась "профессия" покойного и его высокий ранг в преступной
среде, хотя буквально накануне вышел огромный материал Серегина "Юрка
Барон".
(Материал этот, кстати, едва не был зарублен главным редактором; Андрей
чуть не взбесился, когда услышал, что весь его труд - это "не очень хорошо
выписанный мутный поток сознания какого-то уголовника". Обнорский вообще-то
предпочитал с редакционным начальством не спорить, считал, что его , малый
журналистский стаж не дает ему такого морального права, но в данной
конкретной ситуации жестко уперся рогом. В результате обсуждение интервью, а
точнее - монолога Барона, было вынесено на редколлегию, которой материал
понравился... Когда же его напечатали, правота Серегина подтвердилась просто
невероятным читательским ажиотажем - в редакцию звонили даже из Москвы.
Правда, реакция была неоднозначной (от резко негативной:
"Зачем вы воспеваете воров?!" - до романтически восторженной: "Герой
нашего времени!"), но большинству было просто интересно: "Спасибо, что
рассказали о том, о чем мы совсем ничего не знали!" Серегин принимал
поздравления коллег и сочувственные предостережения на ухо. Он и сам
понимал, что главного редактора не могла не раздражать такая чистая победа
новичка в локальном, правде, споре, но все-таки - споре творческом...)
Все дни до похорон Барона Андрей напряженно думал о том, что ему делать с
полученной от вора информацией, а решение никак не приходило. Сообщить о
том, что поведал ему умирающий вор, в правоохранительные органы? Стремно - и
не потому, что там засели какие-то "мафиозные кроты", не это было основной
причиной сомнений Андрея. Даже если старик говорил правду и где-то наверху
сидит какой-то гад, шанс нарваться именно на него был не таким уж большим -
не могли же бандюги закупить все милицейское руководство! Серегина тревожило
другое.
Если предположить, что вор говорил правду, то, передав информацию в ГУВД,
Андрей автоматически становился обычным зрителем, наивно было предполагать,
что его подпустили бы к разработке операции. И даже в случае успешной
реализации темы с картиной Рембрандта вовсе не факт, что Серегину в знак
благодарности отдали бы эксклюзив. (Примеры того, как в милиции выполняют
обещания, в журналистской практике Андрея уже были...) И дело тут не столько
в личной непорядочности оперативников, сколько в том, что люди они служивые
и, следовательно, обязаны выполнять приказы начальства, - а тему такого
уровня обязательно начали бы курировать из Москвы. Вот в Москве и нашелся бы
какой-нибудь крупный эмвэдэшный чин, который кукарекнул бы о "крупной
победе", и, может быть, даже эксклюзивно, но, конечно, не какому-то там
Серегину, а журналисту из центральной прессы, "Известий", например, или
"Комсомолки"... А дарить кому-то свою сенсацию Андрею очень не хотелось. С
другой стороны, ситуация возникала довольно щекотливая: если Обнорский
молчит, то он, в принципе, подпадает под действие статьи Уголовного кодекса,
карающей за недонесение. Хотя вывернуться, конечно, можно: сказать,
например, что не воспринял сначала всю эту историю всерьез, решил, что
нашептанное на ухо - не более чем красивая сказка.
Сказка... Вот именно! А если у Барона перед смертью действительно шарики
за ролики заскочили? Тогда над "детективом" Серегиным будут ржать все ГУВД,
клеймо на всю жизнь поставят и никогда уже больше не отнесутся всерьез...
Попадать в глупое и смешное положение Обнорскому страсть как не хотелось -
для его гонористого характера это было бы тяжким испытанием...
Рассказывать же что-то редакционному начальству Андрей не хотел из-за
того, что твердо был убежден в одном: в газете тайны никто хранить не умеет,
ско-Рее наоборот - если кому-нибудь требуется быстро и надежно
распространить информацию, не существует лучшего способа, как доверительно,
с предосторожностями передать эту самую информацию первому попавшемуся уху.
Результат фирма гарантирует. К тому же чем руководство газеты может реально
ему помочь?
Однако при всем при том Андрей понимал, что если все-таки Барон рассказал
ему историю, которая действительно произошла на самом деле (а в этом случае
она, что называется, "продолжает происходить" , потому что точка не
поставлена, нет даже многоточия, просто случилась некая пауза - по
техническим причинам), то он сам оказывается в достаточно опасном положении
как носитель эксклюзивной информации. Серегин и по прошлой своей жизни, и по
новой работе хорошо знал, как мало стоит та голова, носитель которой
использует ее вместо сейфа для хранения опасных тайн. Но золотое правило
людей самых разных динамичных профессий: скинь с себя опасную информацию,
тогда меньше смысла для противников будет иметь твое физическое устранение,
- претворить в жизнь пока не мог, причем по чисто субъективным причинам. У
него просто не было доверенного лица, того, на кого имело бы смысл эту
информацию скинуть, не опасаясь при этом, что человек воспользуется ею
сам... Раньше таким человеком мог бы стать Женя Кондрашов, но с ним в
последние месяцы происходили существенные и не очень радовавшие Андрея
перемены: еще в декабре 1991 года Женька с большим скандалом уволился из
милиции и начал заниматься какими-то явно сомнительными делами. Впрочем,
какими именно, Обнорский не знал, но догадывался, что дела эти происходят
либо откровенно по ту сторону закона, либо (и это в лучшем случае) в весьма
опасной пограничной зоне... Андрей сделал такие выводы прежде всего из-за
происшедших с Кондрашовым внешних изменений. Через месяц после увольнения
Женька подстригся под бандита, начал дорого и в совершенно конкретном стиле
одеваться, повесил на шею золотую цепь и сел за руль "девятки" цвета мокрого
асфальта с наглухо затонированными стеклами... Спрашивается, откуда у
бывшего старшего оперуполномоченного спецслужбы уголовного розыска деньги на
всю эту красоту? Ну не государство же родное ему премию выплатило за семь
лет работы в розыске, испорченный язвой желудок, два ножевых и одно пулевое
ранение? Ясное дело, не государство, потому что оно такими глупостями не
занимается. Тогда откуда деньги? Нашел? В карты выиграл, в лотерею?
Американская троюродная прабабушка наследство оставила? Тогда почему в
глазах у Женьки поселилась какая-то совсем уж нехорошая угрюмость и почему
он не поспешил поделиться своей радостью с другом?
Кондрашов не только сам ничего не рассказывал о своей новой работе, но и
на вопросы Обнорского отвечал весьма уклончиво и неконкретно, пока Андрей
однажды не выдержал и не спросил его в лоб:
- Жека, ты что, в братву подался? Бывший опер скривился в невеселой
усмешке и после недолгой паузы ответил:
- Не мотай мне душу, Андрюха... Не маленький, сам все понимаешь... Я тебе
одно только скажу: куда бы я там ни подался - к братве или еще куда, -
злодеем я еще не стал... А самый большой бандит в нашей стране - это
государство, потому что оно из нормальных людей сначала делает хуй знает
кого, а потом этих же людей и обвиняет во всех смертных грехах... Ты меня
пока не спрашивай ни о чем, что смогу - сам расскажу... Потому что, если ты
будешь лишнее знать, тебя за одни наши разговоры, в случае чего, как
соучастника привлечь смогут... Даже если будут знать, что ты ни в одном
конкретном деле физически не участвовал.
- Почему? - удивился Обнорский. - Я же журналист, я многим вопросы задаю,
у меня работа такая...
Кондрашов хмыкнул и потер пятерней светлый ежик на затылке.
- Все, кому надо, прекрасно знают о наших с тобой отношениях: что мы
учились вместе, что встречаемся часто, водку пьем, баб трахаем... То есть
отношения между нами намного ближе, чем между тобой и теми, кому ты вопросы
задаешь... А теперь представь ситуацию: предположим, ОРБ, куда меня в свое
время приглашали идти работать и куда я идти не захотел, нахватывает меня на
какой-нибудь ерунде (на серьезном чем-нибудь взять меня гораздо сложнее, я
ведь тоже опером был, и довольно неплохим). Ну вот, что им с этой ерундой
делать? Ну, попрессуют в камере, потреплют нервы, а потом все равно придется
передавать в суд, где все и развалится... Это если бы речь шла просто о
таком вот прибандиченном пареньке Женьке Кондрашове... Но ведь подать-то
можно все совсем по-другому: не просто Женька, а бывший капитан спецслужбы
угрозыска, рядом с которым бывший капитан Советской Армии, выполнявший
спецзадания на Ближнем Востоке, ныне криминальный репортер одной из
крупных"городских газет, вхожий во многие кабинеты...
- Какие кабинеты? - возмутился Серегин. - Какие спецзадания?
- Да не важно, - махнул рукой Женька. - Подавать будут все равно именно
так... А когда узнают, что рядом со мной еще и бывший...
Кондрашов вдруг осекся и нахмурился. Андрей немедленно переспросил:
- Бывший... кто?
- Не - важно кто, - покачал головой Женя. - Найдут кого-нибудь из
знакомых, чтобы пристегнуть. Ну хотя бы того же Серегу Челищева, несмотря на
то, что мы его сто лет не видели... Представляешь, какая крутая банда
получится?! Бывший капитан-мент, бывший капитан непонятно каких войск и
бывший старший следователь по особо важным делам городской прокуратуры...
Это уже будет не банда даже, это будет полный совсем "ого-го, пиздец!" -
особо опасное сообщество с планами захвата Кремля... Представляешь, как
кому-то отрапортовать красиво можно будет? За такую банду, будь спокоен, и
ордена, и звания внеочередные, и должности хорошие получить можно... Что ты
смеешься, придурок, я тебе серьезно все это говорю, безо всяких шуточек!
Думаешь, я нашу Систему плохо знаю? В том-то и дело, что знаю ее я очень
хорошо... - И Кондрашов сердито закурил сигарету.
Андрей положил приятелю руку на плечо.
- Ну не заводись ты так... Не можешь чего-то рассказывать - не надо. Я же
к тебе не за информацией хожу... Точнее, не только за ней и не столько за
ней... У нас в редакции принцип такой - журналист может задавать любые
вопросы, а вот интервьюируемый сам решает, отвечать на них или нет...
Слушай, а почему ты Челищева назвал бывшим следователем? Он что, уволился? Я
очень давно его не видел...
- А ты не знаешь? - удивился Женька. - Я думал, ты в курсе, ты же с
Челищевым ближе был, я-то с ним только через тебя познакомился... В общем, с
Серегой какая-то странная тема пошла. В августе у него в квартире родителей
зарезали... Неужели не слыхал? Тоже мне, криминальный репортер... В твоей же
газете об этом писали...
- Мимо как-то проскочило, - пожал плечами Андрей. - Сводки-то каждый день
приходят, на них никто уже и внимания не обращает... А родную газету
полностью читает только тот, кто обозревает ее на летучке в понедельник, и
обозреватель прочитывает только свою неделю... У остальных просто времени
нет, да и желания тоже... Чукчи не читатели... Ужас какой ты рассказываешь,
жалко Серегиных стариков... Я у них несколько раз чай пил, только давно
уже... То-то я звонил пару раз Серому домой, а там никто трубку не брал... А
за что их?
Кондрашов покачал головой:
- Там какая-то совсем непонятная история: разбой не разбой, вроде не
взяли ничего толком... Я по ориентировке помню, нам тоже приходила... А
потом вроде хлопца, который стариков кончил, закрыли, он на "уличной"
сбежать пытался - его и грохнули с Божьей помощью...
- Значит, есть хоть какая-то справедливость на свете, - : кивнул Андрей.
- Ас Серегой-то что?
- Вот тут самое непонятное и пошло, - почесал затылок Кондрашов. - То ли
у парня с горя крышу переклинило, то ли еще чего... Короче, он из
прокуратуры ушел - нехорошо ушел - и сначала в адвокаты подался, а потом...
Только это строго между нами, понял?
- Не маленький, мог бы и не предупреждать - сердито буркнул Обнорский.
- Потом он какие-то дела с серьезной братвой стал тереть. Я буквально
пару дней назад от своих людей это услышал, даже не поверил сначала, - вроде
видели Челищева на какой-то стрелке, причем он от очень солидной команды
выступал... Про Адвоката ты, конечно, слыхал?
- Ни хрена себе! - ахнул Серегин. - Группировка Званцева? Он же сейчас в
Крестах вместе со всеми быками своими...
- "Со всеми"... - фыркнул Женька. - Это тебе не иначе как начальство
оэрбэшное так сказало... Сам посуди - бывает ли так, чтобы всех в камеры
позабивать? Кто-то все равно на свободе останется... А за Адвоката вроде как
женушка его дела ворочает - некая Екатерина Дмитриевна... Я ее видал мельком
пару раз - ничего тетенька, смачная такая... И не дура совсем, очень, я бы
даже сказал, не дура... Тебе бы понравилась, ты таких баб любишь.
- А ты? - ощетинился Андрей.
- Само собой, - кивнул Кондрашов и погладил себя .по голове, был у него
такой любимый жест. - Ежику понятно, и я таких люблю... Кто же не любит
красивых умных баб? Наверное, только полные дау-ны. А мы с тобой еще не
совсем полные...
Этот разговор с Женькой произошел буквально накануне звонка первого
заместителя начальника ОРБ Геннадия Ващанова с предложением повстречаться с
вором в законе Бароном... Так что потом, когда Андрей начал размышлять над
ситуацией, в которой оказался, ему уже было не так просто решиться на
доверительный разговор с Кондрашовым.
Нет, он, конечно, доверял Женьке по-прежнему, но... Бог его знает, какими
делами тот сейчас занимается. Да и своих проблем у бывшего опера, судя по
всему, хватало с избытком, чего на него еще какую-то муть нагружать? Тем
более что вплоть до са мых похорон Барона Андрей откровенно сомневался
ральности всего, что успел нашептать ему умирающий...
Как ни странно, сомнения эти были во многом развеяны пышными и богатыми
проводами Юрия Александровича. Что-то здесь было не так, нелогичное что-то
таилось в хорошо и дорого срежиссиро-ванной церемонии прощания "соратников"
с безвременно ушедшим "другом и отцом". Где, спрашивается, были все эти
"соратники", когда их патриарха, больного и старого, в тюрьму законопатили
по какой-то ерундовой теме с валютой и патронами? Почему лучшие адвокаты
города не подключились к проблеме немедленно, почему под залог Барона не
освободили? Почему старик явно не барствовал в тюремной больнице, почему ему
не передавали необходимых дорогих лекарств с воли? Не потому ли, что кто-то
из этих "соратников" сам был крайне заинтересован в том, чтобы Михеев
оказался в тюрьме?
Вопросов было много, а ответов на них - гораздо меньше. Но Серегин уже
хорошо знал, что чем больше с самого начала задашь сам себе неприятных и
сложных (пусть даже безответных до поры) вопросов, тем легче потом будет
работать. Потому что прежде всего нужно хорошенько выявить слабые и уязвимые
места. Единственное, что совсем не насторожило Андрея, это роль ОРБ (а
точнее, не ОРБ, а подполковника Ващанова) в том, что умирающий вор получил
возможность пообщаться с журналистом. Обнорский решил, что Геннадий Петрович
преследовал достаточно понятную цель - похвастаться успехом через газету. С
Ващановым Серегин несколько раз пересекался на гувэдэшных брифингах и
заметил, что подполковник неравнодушен к прессе - точнее, к тем ее
представителям, которые прославляют тяжелые будни сотрудников милиции...
Андрей еще подумал тогда, что тщеславие - не самый большой грех в этом
жестоком мире...
(Ошибка в оценке личности Ващанова и движущих м мотивов потом очень
дорого обойдется Серегину, и не ему одному, но это все будет потом...)
Андрей просидел полчаса в своей припаркованной у кладбищенской ограды
"Ниве" и выкурил чуть ли не полпачки сигарет. В результате было принято
решение: надо найти загадочную жену (теперь уже, конечно, вдову! Михеева и
поговорить с ней. В конце концов, сделать это будет не так уж и сложно.
Известно, что зовут ее Ириной, что она искусствовед и работает в Эрмитаже
Кроме того, вор ведь снабдил Серегина двумя, так сказать, паролями - они
тоже помогут опознать нужную женщину... В Эрмитаже, конечно, много
искусствоведов, но Ирин - к тому же таких, что смогли бы произвести
впечатление на известного и богатого вора, - наверняка по пальцам
пересчитать можно...
Приняв решение, Серегин решил не откладывать его реализацию в долгий ящик
и на следующий же день после похорон Барона поехал в Эрмитаж. Настроение у
Андрея было не то чтобы очень уж хорошее, но вполне боевое - такое бывает у
бродяг, отправляющихся наконец-то в дорогу после долгой зимовки в теплом, но
скучном месте.
"Наверное, в генах у меня какой-то вирус сидит, - думал он, ведя свой
вездеход через забитый транспортом Невский. - Вирус под названием
"неусиден-чик". Говорят, - у альпинистов что-то похожее в организмах
творится; в горах к ним в кровь попадает нечто такое, что потом всю жизнь не
дает покоя, заставляя вновь и вновь карабкаться по скалам, рискуя жизнью и
здоровьем... Такие люди редко бывают счастливы, потому что в дороге они
мечтают о доме, а дома - о дороге... Неужели и мне суждено подобное вечное
наказание? Наказание или награда2 Это ведь как посмотреть..."
Философствуя таким образом, Андрей свернул на Садовую, проехал мимо
любимого своего Михайловского замка и повернул налево, чтобы выскочить на
Миллионную, бывшую улицу Халтурина. Запарковав "Ниву" почти напротив
знаменитых эрмитажных атлантов, он закурил сигарету и, перед тем как идти в
отдел кадров музея, невольно ушел мыслями в совсем далекое прошлое...
Дело в том, что отдел кадров располагался в том крыле, где и эрмитажный
театр, в который Андрей по абонементу еще мальчишкой: мама настояла - время,
она считала, что сын слишком много Занимается спортом и из-за этого может
вырасти тупым и необразованным, поэтому и заставила Андрея посещать два раза
в неделю в течение трех лет лекции в так называемом Университете истории
искусств. Андрей в глубине души мамину правоту понимал, но на лекции ходил
без особого энтузиазма, просто мать очень не хотелось обижать... Тем более
занятия в эрмитажном театре начинались довольно поздно, Андрей еле успевал
на них после тренировок и прибывал для получения знаний по истории мирового
искусства совершенно вымотанным. Когда лекция только начилась, Обнорский еще
способен был что-то восприним-ать, но когда гасили свет и лектор показывал
на экране слайды - репродукции полотен великих мастеров, - вот тут Андрей
уже не выдерживал и потихоньку задремывал...
Один раз очень неудобно вышло - рядом с Обнорским сидела взрослая (как
ему, перешедшему тогда в десятый класс, казалось) девушка обалденной
красоты. Когда погас свет и Андрей заклевал носом, его повело на соседку, а
она, видимо, решила, что школьник решил поприставать к ней, пользуясь
темнотой... Вышел большой конфуз, девушка эта никогда больше рядом не
садилась, а Андрей потом три лекции весьма успешно боролся с дремотой,
поддерживаемый чувством стыда и зарождавшейся влюбленностью в прекрасную и
строгую бывшую соседку... К счастью, эта влюбленность не превратилась для
неопытного и впечатлительного мальчишки в большую проблему: однажды он
увидел, что предмет его воздыханий встречает после лекции какой-то толстый и
лысый дядя на машине и тогда так возмутился и обиделся, что немедленно
разлюбил незнакомку. Только много-много позже пришло в голову, что этот
мужик вполне мог быть отцом девушки.
В его голове образовалась удивительная каша из обрывков
искусствоведческих знаний. Иногда он был способен блеснуть где-нибудь
упоминанием имени и даже произведений совсем малоизвестного художника но
частенько не мог вспомнить ни одной работы признанного корифея...
Господи, как же давно все это было... Почему так быстро пронеслась
юность, когда казалось, что, несмотря на все "страдания", открывавшаяся
перед Андреем жизнь будет такой же изумрудной, как трава на полотнах великих
мастеров... Слишком рано Обнорскому пришлось понять, что в жизни гораздо
больше крови, подлости, грязи и жестокости, чем хотелось бы... И что слишком
редко случаются настоящие праздники чистоты и любви, но - может быть, от
этого они и ценнее, эти праздники?
Занятый такими мыслями и воспоминаниями, Серегин вышел из машины,
поставил ее на сигнализацию и не спеша направился ко входу в эрмитажный
театр. Размягченный ностальгией по прошлому, он не заметил двух внимательно
наблюдавших за ним парней в кожаных куртках - они "довели" Андрея до двери,
один остался стоять у входа на Дворцовой набережной, а второй скользнул за
Обнорским внутрь....
Серегина слегка удивило, что в отдел кадров Эрмитажа мог фактически
беспрепятственно зайти любой прохожий с улицы, - милицейские посты
располагались выше по лестнице. В Русском музее, например, куда один раз
заглядывал по делам Андрей, все обстояло несколько иначе... Открывая дверь с
табличкой "Отдел кадров", Серегин чуть не столкнулся с эффектной и довольно
молодой шатенк
...Поділитися у соцмережах
