Жанр: Детектив
Адвокат. Судья. Журналист. Вор. Сочинитель. Бандитский Петербур
... сначала попытались сгоряча
навесить на него грабеж, но потом, после того как Андрей успокоился и
рассказал, что он бывший офицер и к тому же приятель и однокурсник старшего
оперуполномоченного спецслужбы Евгения Кондрашова, все устаканилось. Минут
через сорок появился и сам Женька (после возвращения Андрея из Ливии они не
виделись), и задержанный превратился в гостя, а чуть позже и в
собутыльника... Как-то сам собой завертелся разговор о том, кто что делает и
где работает, а зашедший к операм на огонек начальник Кондрашова после
третьей рюмки предложил Андрею подумать насчет работы в уголовном розыске.
- Нам такие парни нужны, - серьезно сказал он, закусывая "Русскую" куском
черствого сыра. - Офицер, языки знаешь... Бросай, к маме, свою газету, иди к
нам!
Обнорский взглянул на Кондрашова, но Женька почему-то отвел глаза в
сторону. Андрей пожал плечами и обещал подумать...
Когда посиделки закончились, Обнорский с Кон-Арашовым вышли на улицу и
медленно направились к метро. Андрей спросил приятеля, что тот ему
посоветует насчет сделанного предложения.
- Не знаю, - хмуро ответил Женя. - Еще год, даже полгода назад я бы сам
тебя начал уговаривать к нам идти. А теперь... Не знаю... Я сам уходить
собираюсь.
- Ты?! - поразился Обнорский, всегда считавший Кондрашова, закончившего
престижный восточный факультет и вопреки воле родителей ушедшего в милицию,
фанатом розыска. - Куда?
- Не знаю, пока думаю, варианты разные есть, - уклончиво ответил Женя. С
ним явно что-то происходило. За то время, что ребята не виделись, Кондрашов
сильно изменился - из веселого, энергичного, уверенного в себе и в то же
время добродушного, юморного парня он превратился в угрюмого мужика с
жестким и грустным взглядом, казалось, его постоянно гнетет какая-то боль
или воспоминание о боли. - Понимаешь, - продолжил Женька, закуривая
сигарету, - надо быть честным перед самим собой... Если я мент, если служу
государству Российскому, то, как человек государственный, нигде больше
чего-то делать и получать какие-то деньги не должен... Все правильно, я
цепной пес, который должен служить хозяину-государю... Но что делать псу,
если хозяин то ли помер, то ли пьяный лежит, еды не дает и цепь мою не
смазывает? Либо подыхать, либо цепь перетирать - да в лес к волкам
подаваться... Авось не разорвут... Да ладно, ты не обращай на меня внимания.
Скажи лучше, почему знать о себе не давал, когда в Союз вернулся? Как с тем
делом, по которому ты меня из Ливии помочь просил?
Андрей смутился и забормотал что-то маловразумительное про занятость
трудоустройством и нехватку времени, ему не хотелось объяснять Женьке все
нюансы... По возвращении Обнорский специально как бы оборвал старые связи с
теми, кто был ему достаточно дорог, подозревая, что "контора Сектриса" может
продолжать за ним наблюдение. Подозревал - и не хотел подставлять друзей. Но
естественно, объяснять все это Кондрашову он не стал...
После той случайной встречи приятели снова начали видеться. От
предложения Женькиного начальника Андрей вежливо отказался, но в спецуре все
равно стал своим человеком, Кондрашов перезнакомил Обнорского чуть ли не со
всеми операми своего управления и со многими толковыми ребятами из других
милицейских служб. Для журналиста Серегина эти знакомства стали просто
неоценимым подарком, потому что через такие неофициальные контакты Андрей
часто получал очень интересную информацию, такую, какую никогда не выдал бы
пресс-центр ГУВД...
Одновременно с милицейско-оперскими контактами расширилась и иная
информационная база Серегина: оказалось, что очень многие старые друзья
Андрея по спортзалу (точнее, по татами) подались, как они выражались, в
"неформальные силовые структуры", и кое-кто из них даже преуспел на новом
поприще, постепенно поднимаясь в сложной "табели о рангах" питерской
братвы... Но это для кого-то они стали крутыми и навороченными бандюгами, а
Андрей помнил их как своих ребят, с которыми вместе выматывался на
тренировках и получал травмы на соревнованиях... Спорт очень сближает людей.
Обнорский получил даже несколько предложений от бывших дзюдоистов поработать
в их новых командах за приличные деньги, однако и от этих вариантов
отказался. Новая работа дарила Андрею ни с чем не сравнимое ощущение личной
свободы, недаром ведь говорят, что журналистика - это прежде всего образ
жизни, а уж потом только ремесло...
Его отказы не обидели старых приятелей, они с уважением отнеслись к
выбору Обнорского, хотя и не совсем понимали его... Андрей постепенно
приобрел довольно много знакомств в бандитской среде, он никогда не скрывал
того, что работает журналистом, и отношения с теми, кто "отдербанивал от
барыг долю малую", строил по простому принципу: у вас своя Дорога, у меня -
своя, я не мент, стучать на вас не собираюсь, но я газетчик и пишу как раз о
той сфере, в которой вы работаете, поэтому что можете - расскажите, о чем не
хотите говорить - не надо... КстаТи, рассказывали Обнорскому много, правда,
рассказы эти касались в основном общих понятий жизни питерских бандитов,
детали конкретных преступлений ему, конечно, не раскрывали. Более того,
Андрей заметил, что у очень многих представителей городской братвы есть
желание высказаться, выговориться, быть понятыми, в конце концов... Конечно,
эти свои контакты Обнорский старался не афишировать, что, кстати, совпадало
с желанием его собеседников...
Постепенно Андрей "погрузился в тему", и его газетные материалы
становились все более содержательными, и в этом немаловажную роль играло то
обстоятельство, что он как бы имел возможность сравнивать подходы к одним и
тем же проблемам с двух противоположных сторон... Да и в редакции
мало-помалу к Обнорскому привыкли, перестали сторониться, и оказалось, что
среди журналистов очень много толковых ребят, у которых было чему поучиться.
Правда, Андрей все равно относился к большинству своих новых коллег как к
детям малым - виной тому был его не очень веселый жизненный опыт. У
Обнорского было просто другое видение жизни.
В личной жизни Андрея ничего особо значительного не происходило, с
Виолеттой вскоре после возвращения он оформил официальный развод. Церемония
расторжения брака не вызвала у Обнорского никаких переживаний, в душе все
давно отболело и перегорело, поэтому он даже удивился, когда бывшая жена
(сама, кстати, настаивавшая на разводе) после проставления официальных
печатей в их паспортах вдруг всплакнула... Пойми этих женщин...
Новые серьезные романы как-то не возникали. Нет, он, конечно, не был
монахом, да и журналистская среда была довольно раскрепощенной в сексуальных
вопросах, к тому же Обнорский, как человек новый и немного загадочный, явно
обращал на себя внимание коллег противоположного пола... Но все постельные
знакомства не переходили в более серьезную стадию, и в основном из-за
стойкого сопротивления этому самого Андрея. Он слишком привык к одиночеству,
чтобы снова пытаться связать с кем-то надолго свою жизнь...
С коллегами-мужчинами Обнорский поддерживал ровные отношения, у него
появилось много приятелей, но - тоже до определенной черты, отделяющей
приятельство от настоящей дружбы... Наверное, те, кому довелось терять
близких людей, могут понять состояние Андрея - он подсознательно боялся
привязаться к кому бы то ни было, помня, какую страшную боль можно ощутить
от утраты друга или любимой... Поэтому единственной сферой, куда можно было
окунуться с головой, оставалась работа - ею Обнорский и жил, регулярно
засиживаясь в редакции до глубокой ночи.
Незаметно пролетел год. Андрей постепенно набирался опыта, учился писать
и систематизировать получаемую информацию, приобрел даже некоторую
известность и, в общем, был вполне доволен жизнью... Его "творчество",
правда, оценивалось неоднозначно: кто-то считал, что Серегин в своих
материалах защищает бандитов, кто-то, наоборот, полагал, что он настроен
слишком проментовски. На самом же деле Андрей старался не вставать ни на
одну сторону, пытаясь найти собственную точку зрения: он быстро понял, что и
среди сотрудников правоохранительных органов, и среди братвы все люди очень
разные - и там и тут были и откровенные подонки, и нормальные, в общем-то,
мужики... И далеко не всегда человек знает, куда его заведет судьба. При
этом Обнорский, конечно, понимал, что в криминальных структурах Питера очень
много особей, вообще не подпадавших под определение "человек", они скорее
были просто нелюдями - в милиции такие тоже встречались, но намного реже...
Мало-помалу Андрей вошел в новый ритм и уже не мыслил своей жизни без
газетной текучки. Терапия интересной работой благотворно влияла и на его
нервную систему - йеменско-ливийские кошмары снились все реже, поэтому
постепенно отпала необходимость глушить память и тоску алкоголем. Да и
некогда было особо предаваться воспоминаниям...
В начале 1992 года Обнорский вместе с еще четырьмя парнями из своей
редакции организовал агентСтво журналистских расследований - эта сфера
журналистики интересовала его давно, еще с тех пор, как попалась ему однажды
в 1989 году в Бенгази книжка Грегори Макдональда "Флетч", в которой
увлекательно, с юмором рассказывалось об удивительных приключениях
американского репортера-инвестигейтора...
Оказалось, что в Питере тем для расследований - просто море бескрайнее, и
практически никакой конкуренции не было, потому что методике расследований
советских журналистов никто не обучал: в прежние времена, видимо, считалось,
что пресса должна заниматься совсем другими делами, а для расследований
существуют органы... Органы действительно всегда знали много, однако
делиться своими знаниями с широкой публикой не любили, а эта самая публика
просто жаждала узнать истинную подоплеку многих волновавших ее вопросов...
Успех пятерки питерских инвестигейторов был предопределен абсолютной
незаполненностью "экологической ниши". Конечно, не удалось избежать
многочисленных ошибок и просчетов. Собственно говоря, объединились они в
некое подобие единой структуры достаточно случайно: просто два редакционных
"криминалыцика", два "политика" и один "вольный обозреватель" однажды
разговорились в буфете и вдруг обнаружили, что многие разрабатываемые ими в
индивидуальном порядке темы удивительным образом пересекаются, а эти
пересечения позволяют на очень многие вопросы взглянуть совсем по-другому...
Консультации между журналистами, неожиданно для себя изобретшими велосипед,
были продолжены, а потом Обнорский, имевший по прошлой работе некоторые
навыки систематизирования информации и аналитического ее осмысления,
предложил объединиться и работать вместе "бригадно-вахтенным" методом...
Результатом стало появление целой серии скандально-сенсационных материалов,
вызвавших в городе настоящий бум.
Журналистам, конечно, очень повезло - до кое-каких деталей они смогли
докопатъся только потому, что почти никто не воспринимал их сначала
всерьез...
Редакционное начальство отреагировало на их успех достаточно
прагматически и начало буквально требовать от агентства регулярных
(желательно еженедельных) расследований. При таком режиме работы, ясное
дело, ребята начали выдыхаться, потому что не выращиванием репы занимались и
не могли сдавать урожай в гарантированно установленные сроки...
Расследование - дело тонкое и деликатное, сравнимое скорее с рыбалкой, где
никогда нельзя сказать заранее, клюнет рыбка или нет, очень многое от удачи
зависит... Конечно, при этом еще необходимо знать места, где эта рыбка
водится, да и снасти хорошие нужны...
"Рыбные" места журналисты знали, не все, конечно, но многие, а вот со
"снастями" дело обстояло значительно хуже. Вся их техническая оснащенность
заканчивалась на уровне дешевеньких диктофонов, а о какой-то специальной
технике или компьютерном обеспечении даже говорить не приходилось.
Обнорский пытался было объяснить главному редактору, что вести
расследование без должного технического и материального обеспечения не
просто тяжело, но и методологически не правильно, что агентству нужны некие
средства для расширения базы источников информации и для должного
фиксирования этой информации, но... Ответ был потрясающим:
- За деньги, с оборудованием кто угодно может сенсацию раскопать, а вот
вы попробуйте это по-другому сделать - с одной только головой и авторучкой!
Вот тогда честь вам и хвала.
Обалдевший Андрей вышел из кабинета в полной прострации и больше
поднимать вопрос об особом оснащении не пытался, хорошо усвоив мудрую
восточную пословицу: никогда не рассказывай степнякам о горах, а горцам о
степях - наживешь врагов...
На энтузиазме и молодом задоре - агентство расследований
профункционировало около полугода, а потом случилось то, что должно было
случиться, - начался кризис. Он был абсолютно закономерным: работали ребята
много и тяжело, а результатом месячной, к примеру, пахоты становилась статья
строк в пятьсот, что составляло лишь треть месячной нормы строкажа... А
гонорары, между прочим, начислялись по тем же самым расценкам, что и
корреспондентам допустим, отдела спорта или культуры, которые в силу большой
доступности информации успевали не только выполнять норму, но и
перевыполнять ее. Все равно как если бы землекопу, долбящему гранитную
скалу, платили за кубометр выработки столько же, сколько человеку, копающему
яму в черноземе...
Заработки у ребят резко упали, к тому же далеко не все начальники могли
понять и принять такую простую истину, что не всякое расследование бывает
успешным, иногда упираешься в глухой тупик, из которого выход если и
найдется, то очень не скоро, и никакой трагедии в этом нет, как нет ни
одного механизма, работающего со стопроцентным коэффициентом полезного
действия.
Вдобавок журналисты агентства элементарно вымотались и устали - и
физически, и психологически. Второй аспект усталости был даже более
страшным, чем первый, колоссальное нервное напряжение не могло не сказаться
на отношениях внутри группы... Ребятам ведь угрожали письменно и по
телефонам, порой они обнаруживали за собой слежку, а однажды, надевая в
редакции в своем кабинете куртку перед уходом домой, Обнорский нашел в
кармане невесть откуда взявшийся пакет с анашой...
Их подстерегала еще одна опасность, уже с другой стороны, незаметная до
поры, как проникающая радиация: члены группы сталкивались и работали в
основном с негативной информацией, имели дело с самыми мерзкими и гнусными
формами проявления человеческой натуры, и этот зараженный отрицательной
информацией поток каждый день проходил через их мозги, незаметно воздействуя
на психику. Они постепенно становились раздражительными, угрюмыми,
озлобленными... Они все меньше и меньше замечали хорошее в людях, им
казалось, что весь Питер просто переполнен льющимся изо всех щелей дерьмом
(сотрудникам милиции хорошо знаком этот синдром, когда молодые и слишком
рьяно взявшиеся за дело сотрудники чуть ли не в каждом начинают подозревать
пеступника). Если этот синдром вовремя не снять, он ЮЖРТ привести к очень
печальным последствиям... Однако в России издавна для преодоления стрессов
простому человеку было доступно лишь одно средство - водка, которая давала
временное облегчение, а в целом еще больше расшатывала нервную систему...
Ребята начали ссориться, обвинять друг друга в неудачах, работа
застопорилась, и к середине сентября 1992 года агентство фактически
развалилось - каждый постепенно вернулся к тому, чем занимался до февраля,
хотя какое-то время в газете еще появлялись статьи с броским клише
"Агентство расследований представляет". Однако теперь расследованиями
зачастую назывались такие материалы, которые на самом деле никакого
отношения к этому жанру не имели...
Андрею в сложившемся кризисе пришлось в чем-то легче, чем коллегам, а в
чем-то тяжелее. Легче потому, что не так сильно ударило по нему падение
заработка, в Ливии ведь Обнорскому платили в твердой валюте, причем платили
неплохо, и у него лежало в загашнике несколько тысяч долларов, которые он
понемногу тратил. К тому же Андрею довелось уже многое пережить в то время,
когда он работал военным переводчиком, и тогда он едва не сломался, но
все-таки не сломался, а следовательно - закалился.
Объективно он понимал, что творилось с группой, но помочь реально ребятам
не мог. Он пытался разговаривать с коллегами - со всеми вместе и по
отдельности, но слова - это только слова... А поскольку Андрей играл роль
неформального лидера в агентстве, то и переживал его развал болезненнее
остальных, в этом смысле ему, конечно, было тяжелее, он считал себя
виноватым в том, что хорошая идея так быстро изжила себя...
Обнорский снова замкнулся, совсем почернел от хронического переутомления
и продолжал заниматься "Режними темами практически в одиночку - лишь время
от времени ему помогал Сашка Разгонов, быв-чи в газете до появления
агентства вольным обозревателем. Между тем в редакции уже начали шептаться
за спиной Андрея (а иногда и не за спиной), что Серегин-де исписался, что
ничего интересного он уже не выдает, что темы его мельчают, и в этих
шепотках, конечно, доля правды была... Андрей нервничал, метался, но, как
всегда бывает в таких ситуациях, ему еще и не везло (не может же везти
бесконечно!) - обман следовал за обманом, начальство хмурилось,
журналистский рейтинг падал...
Андрей и сам уже начал терять веру в себя и в свои силы и от таких
настроений даже чуть было не запил вчерную, как в прежние времена... Трудно
сказать, что его удержало от того, чтобы пойти по хорошо знакомому пути -
начать топить в стакане свои обиды и неудачи... Замелькали в его голове и
мысли о том, что, может быть, не поздно еще снова поменять профессию -
предложения и от ментов, и от бандитов продолжали время от времени
поступать... Но и он все-таки барахтался и, когда совсем тоскливо делалось
на сердце, сжимал зубы и упрямо повторял про себя: "Человек не побежден до
тех пор, пока сам не сдался, пока не признал свое поражение..." Но и эта
медитация-аутотренинг помогала мало.
21 октября - в годовщину их с Ильей возвращения из Южного Йемена -
Обнорский пошел в церковь. С Богом у Андрея были довольно любопытные
отношения - в Спасителя и Творца Обнорский безусловно верил, в церковь
ходил, особенно когда на сердце тяжело было, но постов не соблюдал и со
священниками не общался, не исповедовался и объяснял сам себе свое
нелогичное поведение вычитанной когда-то в Писании фразой: "Не служите
Господу руками". Андрей понимал ее так, что каждый должен носить храм прежде
всего в душе своей и что к Богу можно и позволительно обращаться без
посредников, и он, мудрый и добрый, все поймет...
В маленькой церквушке на Охтинском кладбище Обнорский купил три свечи и
поставил одну Николе-угоднику, считающемуся покровителем моряков и
путешественников, другую - перед иконой Казанской Божьей Матери и третью -
на поминальник, туда, где ставят свечи за упокой... Укрепив последнюю свечу,
Андрей закрыл глаза и мысленно попросил: "Илья, Назрулло... Покойники мои
дорогие... Помогите мне, ребята! У меня ничего не клеится, а мне сейчас
очень нужна удача, чтобы на ноги окончательно встать... Сил уже нет совсем,
боюсь, не выдержу... Помогите мне, мужики!"
То, что он обращался не только к потомку христиан Илье Новоселову,
покончившему с собой (хоть и вынужденно, но все равно, это, как известно, не
приветствуется православной церковью), но и к мусульманину-таджику Назрулло
Ташкорову, совсем не смущало Обнорского: он почему-то был уверен, что души
его ушедших из мира живых друзей могут общаться друг с другом, несмотря на
разные религии. Почему, в конце концов, должно быть по-другому, если и Нази,
и Илюха были очень хорошими людьми и настоящими мужиками? Андрей часто
вспоминал ребят, собственно, он никогда и не забывал о них, но обращался к
ним с мысленными посланиями в основном тогда, когда в его жизни наступал
очередной сложный период. Так уж устроен человек, ничего тут не поделаешь...
Обнорский открыл глаза и взглянул на поставленную свечку - язычок пламени
дважды качнулся, а потом вдруг увеличился и разгорелся ярче... Наверное, это
просто сквозняк гулял по церкви, но Андрей вдруг почувствовал облегчение и
спокойную уверенность в том, что все будет хорошо, потому что погибшие
друзья услышали его и помогут...
Выходя из церкви, Обнорский усмехнувшись подумал о том, что если бы
кто-то посторонний сумел подслушать его мысленные обращения к Назрулло и
Илье, то непременно счел бы его психом... Но читать человеческие мысли еще
никто из живых людей не научился, а рассказывать кому-то о своих
"странностях" Андрей не собирался. Он вообще никому ничего не рассказывал ни
об Илюхе, ни о Нази, ревниво в одиночку оберегая память о друзьях...
Прошло еще три дня, в течение которых ничего хорошего не произошло, но
Обнорский тем не менее успокоился, перестал дергаться и нервничать, а на
раздраженный вопрос заместителя главного редактора, когда же Андрей сдаст
хоть какой-нибудь материал, ответил, улыбнувшись, что дня через четыре будет
нечто совершенно обалденное. Зам с сомнением сморщил нос (Обнорский не
написал почти ничего за пять недель), но промолчал...
На четвертый день после посещения Андреем церкви ему позвонил первый
заместитель начальника ОРБ подполковник Ващанов и предложил сделать
эксклюзивное интервью со старым вором в законе Михеевым, больше известным в
определенных кругах как Барон... Это было сказочное предложение для
журналиста, настоящий подарок судьбы - о ворах в законе много говорилось и
писалось во всех средствах массовой информации с конца восьмидесятых годов,
но толком о них известно было очень мало, клан строго хранил свои секреты, а
уж о том, чтобы кто-то из них дал интервью какой-нибудь газете, даже и речи
не было...
(Время от времени в прессе и на телевидении, правда, появлялись
интервью-фальшивки. В Москве, в частности, чуть ли не каждая уважающая себя
газета публиковала "откровения" киллеров - наемных убийц-ликвидаторов,
нимало не смущаясь тем обстоятельством, что для более-менее
профессионального киллера любой контакт с журналистом не просто нежелателен,
но смертельно опасен... По телевизору Обнорский пару раз видел каких-то
придурков с заретушированными лицами и измененными голосами, выдававших себя
за крестных отцов московской мафии. Несли "отцы" такую ахинею, что даже
интересующемуся криминальными темами любителю было ясно: никакие они не
"мафиозные папы", а самые что ни на есть "додики мелитопольские".)
К удивлению Андрея, его сенсационная новость не вызвала особого
энтузиазма у редакционного начальства, имевшего весьма смутные представления
о ворах в законе и считавшего их, видимо, кем-то вроде трамвайных
карманников или мелких квартирных крадунов. Обнорский, полагавший
криминальные темы в газете самыми важными и нужными, несколько обиделся, но
решил до поры не доказывать ничего и не спорить - в конце концов, он ведь
еще не видел этого Барона и не мог гарантировать, что старый вор расскажет
действительно что-то интересное для читателей.
Встреча с Михеевым превзошла все мыслимые ожидания Андрея. Старик
оказался умным человеком и очень интересным рассказчиком, причем абсолютно
не пытавшимся рисоваться. Обнорского потрясла внутренняя сила, буквально
наполнявшая этого тяжело больного, фактически умирающего на глазах
человека... Барон рассказал о своей жизни - а о ней романы можно было бы
писать, - но при этом жег Андрея глазами так, что он очень быстро понял, что
старик хочет сообщить ему еще что-то... И когда в конце интервью Михеев,
напряженно глядя на него, бросил пробный камешек - упомянул вскользь о
масштабных хищениях в Эрмитаже, - Андрей немедленно среагировал, потому что
какие-то смутные слухи о весьма странных делах в питерских музеях до него
доходили и раньше. Старик подробнее говорить ни о чем не стал, вместо слов
жестами показал, что их разговор, судя по всему, слушается... Андрей, что
называется, шкурой почувствовал нечто весьма важное и интересное, к чему
неожиданно приблизился, одновременно с этим на него вдруг накатило
сложно-объяснимое предчувствие грозящей ему серьезной опасности, такого он
не испытывал давно, со времен возвращения из Ливии...
Странное поведение Барона не давало покоя Андрею все то время, которое
потребовалось для расшифровки кассеты с записью интервью и написания
материала. В него, конечно, вошло далеко не все, о чем рассказывал Михеев, и
все равно получилось очень много - восемнадцать машинописных страниц, целая
газетная полоса... Писалось Андрею очень легко, помогало то, что во время
работы у него в ушах постоянно звучал глуховатый голос старика, а стоило
прикрыть глаза - мере
...Поділитися у соцмережах
