Жанр: Боевик
Московский полет
...--закричали все и даже захлопали в ладоши. — Эти
американцы действительно как дети! — сказала мне Колягина и повернулась к
старшему лейтенанту. — Мы можем идти?
— Конечно, Татьяна Петровна! — сказал он. — Спасибо! — она пожала
ему руку и повернулась ко всем: — Мы можем идти, господа. Мы свободны. --И,
взяв под руку бледную Дайану Тростер, направилась к двери. Мы стадом
двинулись за ними.
— You knowwhat you did, Vadim [Знаете, что вы сделали, Вадим]? --
сказал мне наш вундеркинд-колумнистДэнис Лорм в гостиничном номере Барри
Вудстона. В этот крохотный номер "Космоса" набилась в ту ночь вся наша
делегация. Причем каждый притащил спиртное из своих дорожных запасов: кто
бутылку джина, кто — виски, а кто — коньяк.
— Что? — спросил я у Дэниса, непроизвольно потирая японские пластыри,
которыми Мичико залепила мне чуть не пол-лица. Поскольку этих пластырей
хватило не только мне, но и Питеру и Горацию, можно было подумать, что эта
миниатюрная Мичико собиралась в Россию, как на войну. Держа в руке стакан с
лимонадом, Дэнис сказал мне:
277
— Понимаете, с вами мы все время влипаем в какие-то истории...
Все зашумели неодобрительно, поскольку это было не очень вежливо с его
стороны. Но Дэнис повысил голос:
— Но с другой стороны — кем мы были всего пару дней назад? Просто
группой людей, незнакомых друг с другом. Верно?
— Верно... — не очень уверенно подтвердили они, не зная, куда он
клонит. "
--Но вы, Вадим... — продолжал Дэнис.--Вы заставили нас беспокоиться о
вас. Нет, действительно! Постоянно кто-нибудь спрашивает: вы видели Вадима?
Где Вадим? Его не арестовали? И знаете, что случилось в результате? Клянусь
Богом, вы объединили нас в один взвод!
— За вас, Вадим! — обрадованные таким элегантным поворотом, зашумели
все и потянули ко мне свои стаканы. — Он абсолютно прав! Вы объединили нас!
--
Я покраснел от смущения. А Барри Вудстон уже прикалывал мне на пиджак
новую бирку INTERNATIONAL PRESS ASSOCIATION. А Мичико тянула ко мне свой
бокал с минеральной водой.
— Но пожалуйста, Вадим! — вдруг громко сказал Питер, держа лед у
разбитой и распухшей губы. — Не надо больше проблем! Умоляю тебя!
--Я не уверен, что готов лететь с тобой в одном самолете, — сказал
Гораций, и так они хохмили еще часа полтора, и я подыгрывал им, и при этом
все мы старательно делали вид, что Дайана не имеет никакого отношения к
тому, что случилось на площади у Савеловского вокзала.
— Госпожа Колягина, вы заявили в газете, что есть заговор против
Горбачева. Можете ли вы назвать нам, кто заговорщики?
— Не в целях саморекламы, а просто, чтобы ввести вас в курс нашей
политической кухни, я должна рассказать, откуда и как это газетное интервью
возникло, — сказала Таня
Московский полет
Колягина утром в гостинице "Космос", когда наша группа превратила
завтрак в гостиничном ресторане в деловую беседу с сенатором Колягиной. — У
нас на телевидении есть очень популярная вечерняя программа "Взгляд". Эта
про-грамма идет в эфире живьем, и ее смотрит практически вся страна. Меня
пригласили туда прокомментировать некоторые аспекты экономической реформы, а
я вместо этого заявила на всю страну, что есть заговор против Горбачева и
перестройки. Ведущий программы растерялся, стал прерывать меня, но нам было
важно предупредить о заговоре, и, мне кажется, я успела это сделать. Потому
что в стране уже.сложилась ситуация, когда разные группы людей на разных
социальных уровнях начинают консолидироваться с целью свержения кабинета
Горбачева.
--А что это за группы? На каком уровне они действуют? — Представьте
себе, что буквально на всех уровнях! От Политбюро до простого обывателя. Но
любопытно, что борьба консерваторов против Горбачева в Политбюро у всех на
виду, хотя сам Горбачев старается эту борьбу не афишировать. И сопротивление
перестройке со стороны обывателей тоже очевидно — "хомо советикус" жгут
кооперативы и так далее. А вот самый мощный и уже действующий механизм
заговора — он скрыт, невиден, он за кулисами. Я имею в виду организованный
и крупномасштабный саботаж перестройки со стороны всего управленческого
аппарата страны. В ста километрах от Москвы стоят сотни неразгруженных
составов с продовольствием, а в московских магазинах продуктов нет. На
складах гниют тысячи тонн мяса, овощей, фруктов, а население стоит в
очередях за простой картошкой, потому что магазинные полки пусты. Кто это
делает и для чего? Maсштабы этих операций говорят: это начало хорошо
продуманной кампании саботажа с целью вызвать в народе недовольство
правительством, заставить народ выйти на улицы и это правительство сбросить.
А затем, чтобы усмирить беспорядки, будет введено военное положение.
Консерваторы: возьмут власть в свои руки. В первый же месяц они выбросят
в магазины все запасы продовольствия, которые прячут сейчас, и покажут
стране, что при демократии, мол, нечего было жрать, а при сильной власти --
пожалуйста. И получив таким образом популярность в обывательской среде,
начнут возвращать страну к сталинизму. Вот их сценарий, и они его уже
проводят в жизнь. — Знает ли об этом Горбачев? — Горбачев окружен людьми,
которые сортируют поступающую к нему информацию и очень часто искажают
реальную картину или вообще блокируют многие ценные сведения. Именно поэтому
я пошла на такую телевизионную диверсию.
--И как он реагировал на ваше заявление? — Если говорить о прямой
реакции, то ее нет. И вообще, сегодня понять Горбачева очень непросто. Если
в начале экономической реформы были видны его прорыночные намерения, то
теперь он все больше отодвигается от радикальных реформаторов. Например, он
не признаят частную собственность, & без этого рыночная экономика работать
не сможет. Недавно наше правительство обложило частные кооперативные
предприятия драконовскими налогами. Это значит, что Горбачев и
премьер-министр' Рыжков вообще уходят "вправо", к консерваторам. — Какие же
у вас перспективы? Не у вас лично, а у страны? — Мы подсчитали, что если
раздать крестьянам землю, то 15 процентов нашего сельского населения может
прокормить всю страну. Однако из 14 миллионов колхозников 4 миллиона
--управляющий аппарат, то есть колхозное начальство. И они блокируют раздачу
земли, ведь иначе они перестанут быть руководителями. И так — во всем
обществе. Поэтому мой прогноз таков: мы стоим на пороге колоссальной
инфляции. Именно колоссальной — вспомните это интервью хотя бы через год.
Инфляция у нас должна быть по многим причинам, но именно саботаж перестройки
подстегнет волну массовых рабочих забастовок, и в результате будет
стремительное падение уровня жизни. То есть, те отрицательные явления,
Московский полет
которые были в Югославии и Польше, будут у нас удесятерены. И этим
немедленно воспользуются те, кому нужно, чтобы народ окончательно
возненавидел и правительство, и Горбачева — с тем, чтобы совершить правый
путч. --А что потом?
— А потом — коллапс. Потому что наш народ уже невозможно заставить
работать в системе плановой социалистической экономики. Нужны будут массовые
расстрелы людей, нужны будут новые лагеря, и только под страхом смерти люди
будут работать в этой системе, влача полуголодное существование. А на фоне
всеобщего развала усилится национальная вражда...
— А есть ли шанс избежать такого ужасного развития событий? Есть ли
шанс, что к власти придут не консерваторы, а радикальные реформаторы? '
— Сейчас все будет зависеть от Горбачева. Если он не с консерваторами,
то он должен открыто объяснить народу, почему он с ними блокировался.
Сегодня повести за собой страну на коренные реформы может только человек с
кредитом общенационального доверия. — Может ли Ельцин оказаться таким
человеком? — Посмотрим. Понимаете, народу можно все объяснить, не боясь, но
при этом нужно все время двигаться вперед. Потому что шоковая терапия хороша
только при наличии очевидных и регулярных позитивных сдвигов. Иначе будет
очень страшно. Не только магазины будут пусты, но стрелять будут на улицах,
как стреляют в Карабахе. Ведь у нас уже идет гражданская война — война
бюрократической мафии против народа. Но об этом никто не говорит...
В 11.40 мы получили у администрации гостиницы свои паспорта, а
гостиничные грузчики повезли наши чемоданы в интуристовский автобус. При
этом Барри Вудстон и Оля Зеленина так многозначительно твердили нам "Watch
your baggage!", что каждый сопровождал свой чемодан через весь вестибюль до
автобуса. Почему-то это очень не понравилось
грузчикам, они оставили тележку, полную нашими чемоданами, возле
автобуса и ушли. И нам пришлось самим снимать чемоданы и загружать их в
багажные люки автобуса.
— Хотите, я отвезу вас в аэропорт на машине? — сказала мне Колягина.
— И по дороге поболтаем.
— С удовольствием! — ответил я и сел рядом с ней на переднее сиденье
ее "жигуленка". — В Америке у нас сто сенаторов, но мне все некогда с ними
встретиться. Так что вы будете первым в моей жизни сенатором-шофером.
И как раз в этот момент возле нас с визгом остановились три такси, и из
них выскочили золотозубая директриса школы номер 32, учительницы Шура и
Мария, а также дюжина детей в белых рубашках, пионерских галстуках и с
цветами в руках, Они подбежали к автобусу, окружили Роберта Макгроу, вручили
ему цветы, стали шумно прощаться, а золотозубая директриса снова расцеловала
его в обе щеки и сказала многообещающе. --До встречи в Америке!
Наши зааплодировали, а я подумал, что Толстяк был прав: Роберту уже не
уйти от этой золотозубой судьбы.
Тут Колягина завела мотор и тронула свою машину. Конечно, я мог
остановить ее и попрощаться с Марией. Но как бы выглядело такое прощанье в
глазах ее партийной директрисы?
Не зная, как поступить, я промедлил с секунду, а Колягина уже перевела
рычаг на вторую скорость и дала газ. И в этот миг Мария наткнулась взглядом
на желтый "жигуленок" Колягиной, увидела, что я уезжаю с какой-то женщиной,
и наградила меня таким взглядом, про который великий русский поэт Некрасов
сказал: "Коня на скаку остановит...".
А я, уже как полный идиот, прощальным жестом помахал ей рукой.
По дороге в аэропорт мы интервьюировали друг друга. Колягину
интересовало, как еще при жизни Брежнева я смог
Московский полет
вычислить левые доходы брежневской семейки и объем советской
нелегальной экономики. А меня интересовали ее научные данные в этой же
области. Но разговор перескакивал с одного на другое, как ее "жигуленок" на
ухабах разбитого Ленинградского шоссе.
— По моим оценкам, объем нашей нелегальной экономики сегодня
составляет порядка 100 миллиардов рублей...
— Таня, вы знаете, что Москву накачивают войсками? Смотрите, опять
колонна армейских грузовиков! У меня ощущение, будто я нахожусь на арабских
территориях в Израиле — такие же разбитые дороги, такая же пыль на деревьях
и такие же армейские грузовики почти на каждом углу. А главное — такое же
ощущение, что. вот-вот начнут стрелять. Просто как прифронтовая полоса. --А
вы были в Израиле?
— Да, шесть лет назад. Тогда моя литературная звезда была в зените, мы
с женой три месяца провели в Европе и еще месяц — в Израиле. Прекрасная
страна, но стоит отъехать от Иерусалима, например, в Хеврон, как сразу
возникает ощущение прифронтовой полосы. Точно, как здесь...
— Да, у нашего народа на руках жуткое количество оружия. Особенно у
криминальных банд и рэкетиров. Ходят слухи, что на днях московские мафии
будут делить территории. И, значит, будут уличные бои. Под этим предлогом в
город стягивают войска--якобы для пресечения кровопролитий. Но я думаю, что
основная причина — появление легальной оппЬзиции в нашем парламенте. В
Кремле испугались: ведь если завтра в нашу межрегиональную группу запишутся.
не четыреста человек, — а половина депутатов Верховного Совета, вы
представляете? Мы смогли бы сразу взять власть в свои руки!
— И кого бы вы сделали главой государства? --Ну-у...-- усмехнулась
она.-- Об этом рано говорить. — И все-таки?
— Многие считают, что нам нужен такой расклад, как в Израиле:
президент--это совесть страны, верховный жрец, а
премьер-министр — для ежедневной работы. И при таком раскладе академик
Сахаров был бы прекрасным президентом. Вызнаете, я недавно вступила в
партию. — В какую? — В коммунистическую.
— Что-о??? — я подпрыгнул на сиденье от изумления. — Да ведь эту
партию ждет Нюрнбергский процесс! Даже "Правда" пишет, что сейчас коммунисты
тысячами бегут из партии...
— Репрессивный аппарат в.этой стране принадлежит коммунистической
партии. Если оставить его в руках брежневской партократии, они очень скоро
повернут его против демократии. Мы должны успеть перехватить у них штурвал,
чтобы не было нового Тбилиси и гражданской войны. --Кто--мы? --Честные
русские люди...
Тут шоссе вдруг резко сузилось — точнее, его перегородили барьеры
какого-то ремонта. А очередной встречный грузовик, крытый зеленым пыльным
брезентом, недолго думая, свернул со своей полосы на нашу и, дымя соляркой,
с оглушительным ревом помчался нам навстречу. Но маленькая русская женщина,
доктор экономических наук и народный сенатор Татьяна Колягина не пожелала
уступать дорогу армейскому грузовику. Подавшись всем телом вперед и держа
своими женскими ручками прыгающую баранку, она вела свой крохотный
"жигуленок" прямо в лоб этому "МАЗу". --Таня, что вы делаете?!!
— Это моя дорога! — сказала она сквозь зубы, и на ее круглом, как у
Раисы Максимовны Горбачевой, лице обозначились такие же, как у Раисы,
упрямые скулы.
Только теперь, при приближении летящего на нас "МАЗа", я разглядел то,
что. Может быть, Колягина своими острыми глазами увидела раньше, — портрет
Сталина под лобовым стеклом кабины водителя. Эта мода на портреты Сталина
сейчас довольно сильна в СССР, особенно среди среднего класса, напуганного
ростом преступности и анархии. "При
Московский полет
Сталине был порядок! А теперь хозяина нет!"--вот мнение русского
обывателя, привыкшего веками жить "под хозяином". Теперь, вознесенный под
стекло высокой кабины "МАЗа", портрет этого "хозяина"--в реве грузовиков и в
копоти солярки — со смертоносной скоростью летел по Ленинградскому шоссе
прямо на нас.
— Таня!!!
— Отстаньте!..-- процедила она. Я уперся руками в "бардачок" и закрыл
глаза. Но в последний миг, за долю секунды до неизбежного столкновения,
водитель грузовика взял чуть вправо.
Портрет "хозяина" уступил нам путь и пролетел за левым окном.
А дорожный знак сообщил, что до аэропорта осталось два километра.
— Вы камикадзе,-- сказал я Татьяне. — Вы имеете в виду вступление в
компартию? — спросила она.
Я имею в виду все! Вы все тут живете, как камикадзе. Но это интересно.
Если можно, завтра мы продолжим беседу. --Вы же летите в Ленинград! --
сказала она. — Завтра утром я буду в Москве. Она посмотрела на меня, но
промолчала. На войне как на войне — чем меньше знаешь о планах соседа по
фронту, тем легче будет, если попадешь в плен к противнику.
У трапа советского "ИЛа" дежурная по посадке сверяла наши лица с
фотографиями в паспортах и галочками отмечала в своем списке каждого члена
делегации.
— Вам привет от моей мамы,-- сказала мне наша гидша Оля, проходя мимо
меня по проходу в конец салона.
— Спасибо, — ответил я, поняв ее намек. Оля оказалась права: если бы
я не сел в этот самолет, КГБ и московский угрозыск немедленно стали бы
искать меня по всей Москве.
Мы взлетели. При наклоне крыла внизу, за иллюминатором, открылась вся
Москва. Наши стали щелкать фотоаппаратами, целясь в основном на Кремль, ясно
видный даже через городской смог. И никто не кричал им, как когда-то, лет
десять назад: "Нельзя снимать! Прекратите! Отдайте камеры!" Гласность, черт
возьми, подумал я и отыскал глазами совсем другую часть города---юго-восток.
Там, укрытые маревом заводских дымов, были Кабельные улицы, и среди них, на
Второй Кабельной,--дом номер 28. Конечно, сверху, с такого расстояния, я не
видел этого дома. Но почти трое суток — 60 часов! --я был от этого дома
всего на расстоянии двадцати минут на такси. И у меня не хватило духа
съездить туда.
"Guts [Мужество]", — подумал я по-английски, вот точное слово. Guts
тебе не хватило, вот что! Но почему? Только потому, что Аня постарела за эти
десять лет, как постарели все мои остальные московские знакомые? И вместо
прежней Белоснежки меня встретит пожилая располневшая сорокалетняя женщина с
толстыми синими венами на ногах?
Черт возьми, мне уже тоже не 25! После десяти лет разлуки быть от нее
всего в десяти километрах и улететь вот так, молча, как последний трус?
God damn, я должен вернуться в Москву! Я должен вернуться первым же
поездом — не ради Ельцина и Гдляна, нет! А ради Ани и самого себя.
— Можно здесь сесть?--Дайана Тростер, не ожидая моего ответа, села в
соседнее кресло. — Я хочу... я хотьел... спасибить вас, Вадим. Я изумился:
— You speak Russian?
— Немношко. Но я не знать, как делать глагол from "спасибо". But
anyway I'd like то thank you for yesterday. You saved my life. And my money
— almost all of it was in the hotel safe. I don't know how то repay you.
[Но как бы там ни было, я хочу поблагодарить вас за вчерашнее. Вы спасли мне
жизнь. И деньги — почти все деньги были в гостиничном сейфе. Я не знаю, как
я могу отблагодарить вас].286
Московский полет
— О, это просто!--сказал я по-русски. --Ты купишь мне дринк. Водку с
тоником. Понимаешь?
— Понимайу,-- ответила она и улыбнулась впервые со вчерашнего
вечера.--How about double [Какнасчетдвойной порции]?
— Двойной? — я притворно задумался.--За double ты расскажешь мне
секрет семейного счастья. Ты ведь замужем, верно?
--О, yes!--сказала она и по-русски остановила стюардессу
— Мисс! Дайте нам, пошалуйства, два double водка с тоник.
— Что-о???--возмутилась стюардесса.--У нас не пьют в самолете! Это вам
не Америка.
Вы когда-нибудь были у психиатра? Я не могу себе представить писателя,
который ходит лечиться к психиатру. Зачем? Самым лучшим психиатром для
писателя, даже если этот писатель действительно шизофреник, является пишущая
машинка. Или word processor. А точнее — неизвестный читатель, которому
4epe3word processor писатель отдает свою боль, гнев, тоску, отчаяние,
мнительность и дурные миражи подсознания. Кстати, радость, наслаждение и
прочие ощущения счастья не входят в этот список. Немыслимо вообразить
Достоевского, который с радостью садится писать "Преступление и наказание".
Я был у психиатра три раза в своей жизни. Но первые два не в счет, потому
что это были визиты к гипнотизерам, которые излечивают от курения. Как
человек слабовольный, я не мог избавиться от этой болезни сам и решил купить
себе чудо. Тем более, что в газетном объявлении цена на это-чудо была не
очень большой --70 долларов. Первый гипнотизер — русский — погружал меня в
сон индивидуально больше часа, но так и не погрузил --выйдя от него,
Посмотри в окно!
Чтобы сохранить великий дар природы — зрение,
врачи рекомендуют читать непрерывно не более 45–50 минут,
а потом делать перерыв для ослабления мышц глаза.
В перерывах между чтением полезны
гимнастические упражнения: переключение зрения с ближней точки на более дальнюю.
я тут же закурил. А второй — американец — был таким сильным
гипнотизером, что принимал пациентов сразу группами. И он действительно
погрузил всех в сон буквально на второй минуте. Я это видел собственными
глазами, потому что я был единственным, который не уснул. На пятой минуте
гипнотизер посмотрел на меня и сказал, что я могу идти к его секретарше и
получить свой чек обратно.
Я понял, что я безнадежен интернационально, оставил всякие попытки
избавиться от курения и продолжал работать в сигаретном дыму, среди
пепельниц с окурками и чашек крепкого кофе по-турецки. Как я уже писал,
сорокалетнему писателю, приехавшему в Америку из другой страны и почти не
говорящему по-английски, нужно работать, как волу, чтобы пробиться на
американский книжный рынок. Но только люди, сделанные из кинжальной стали,
могут работать дома, заставив своих домашних не петь, не слушать радио, не
включать телевизор, не греметь на кухне и т.д.
А я не стальной, не чугунный и даже не железный. Пока я пишу, пока
стучу по клавишам своего Compaq, я постоянно ощущаю у себя за спиной, в
других комнатах, жгущее мой затылок поле ненависти. Это моя жена ненавидит
меня за то, что я не подмел квартиру, не вымыл ванну, не сварил обед и плохо
вымыл посуду. Потому что самой заниматься домашним хозяйством — это ниже ее
достоинства. Ведь она актриса!
— Еще обслуживай вас! — говорит она дочке, когда та просит ее о
чем-то.
Стиснув зубы, я сижу за компьютером и говорю себе: "Не вмешивайся.
Молчи. Работай".
Но поле Лизиной ненависти прожигает стены, давит мне в затылок,
врывается в плоть романа и, черт возьми, провоцирует там, в моей миражной
России, гражданскую войну, национальные восстания и рабочие забастовки,
переходящие в резню коммунистов. Я пытаюсь сдержать это кровавое развитие
истории, свернуть свой сюжет в мирное русло) но тут приходит Хана:
— Папочка, мне скучно. Ты можешь пойти со мной погулять?
Московский полет
- Погуляй с мамой. — Мама занята, она не может. --Чем она занята?
— Она смотрит "The Young and The Restless". Я выключаю компьютер и иду
с дочкой гулять. Лиза смотрит "The Young and The Restless", "As the World
Turns" и прочую муть и считает, что так она учит английский язык и
специфику, американского театра. Разве можно прерватэ этот великий процесс?
Совершенно естественно, что из-за этих прелестей Ныта я порой по месяцу
не прикасаюсь к своей жене. Она отэтого бесится еще больше или садится в
машину н, не сказав ни слова, уезжает куда-то на весь вечер, до поздней
ночи. О, как хорошо, как тихо становится в доме, когда нет рядомэтого облака
ненависти! Даже если она завела себе любовика — мне плевать! Я купаю дочку,
укладываю ее спать, читаю ей книжку, а когда она засыпает, опять сажусь к
своему коипью-теру, к его уютному и все понимающему зеленому эИргну...
Но иногда я взрываюсь. Или Лиза взрывается, И.ш мы взрываемся
одновременно. Это типично семейный 13рыв, когда повод для скандала
совершенно неважен, его и гспом-нить потом невозможно, а просто критическая
масса взаимной ненависти уже переполнила емкости наших тел. Между прочим,
такие же скандалы я слышу почти каждые три дня и в соседних домах, а потом,
наутро, мои соседи в обнимку выходят водвори жарят гамбургеры.
Но у меня с Лизой пЬчти не бывает перемирий. Потому что любое перемирие
должно означать мою полную капитуляцию, а именно:
1) стопроцентное признание Лизиного права спать до десяти часов утра, а
потом весь день смотреть "The Young and The Restless", "As The World Turns"
и прочую мыльную телемуть;
2) радостное исполнение (мной) всех супружеских обязанностей, включая
мытье посуды, стирку белья, уборку дома, закупку продуктов, кормление
дочери, достану ее в
детсад и обратно, а также еженедельные вывозы обожаемой жены на social
events (социальные рауты] и ее еженощное сексуальное обслуживание;
3) незамедлительный наем постоянной домработницы-няньки, которая
избавит наконец Лизу от ненавистной ей домашней работы и позволит ей
полностью сосредоточиться на реализации ее творческих замыслов.
За десять лет нашей совместной жизни мне только один раз удалось
сочетать выполнение этих условий, да и то недолго — ровно два месяца после
получения аванса за "Пожар в тайге". А через месяц после исчезновения этого
аванса (а также домработницы и летней дачи на берегу моря, куда так охотно
приезжали наши друзья) меня по ночам стали снова терзать когтистые черные
пантеры, а днем я ощутил за своим затылком до боли знакомое поле ненависти.
Тут я опять взорвался и от безнадежности своей супружеской жизни даже
брякнулся с разбегу головой о стенку.
— Вот видишь, ты сумасшедший! — обрадовалась Лиза. — Я же всегда
говорила: ты псих, тебе надо лечиться! — и она увела дочку в другую
комнату, потому что "неизвестно, что этот псих может еще сделать". А заперев
дочку в дальней комнате, вернулась и сказала: — Все! Уходи! Я вызвала
полицию. Ты сумасшедший, ты можешь нас убить!
— Никуда я не уйду! — ответил я, струхнув, потому что меня самого
испугал мой поступок: я понял, что дошел до предела. — И в гробу я видел
твою полицию! Нет в мире силы, которая заставит меня уйти от дочки! — Это
не твоя дочка!
— Что? Ну, знаешь! — я даже задохнулся от шока. --Ты побольше смотри
"Young and Restless", там еще и не такие есть сюжеты!
Я лег на диван и закурил, стараясь успокоить грохот сердца. Лиза,
оказывается, готова на все — вызвать полицию и даже выдумать, что Хана не
моя дочка. Но зачем? Почему она так меня ненавидит? Обдумать этот вопрос я
не успел — в дверь постучали. Я290
Московский полет
встал и пошел в прихожую. За дверью стоял полицейский с дубинкой, а
второй прятался за припаркованной напротив нашего крыльца машиной и держал
мою дверь на мушке пистолета. Видимо, Лиза по телефону представила им меня с
самой лучшей стороны, и они уже вообразили милый заголовок в завтрашней
местной газете: "РУССКИЙ ЭМИГРАНТ ДЕРЖИ
...Закладка в соц.сетях
