Бывший,-- ответил я.
Ой, вы знаете, мы просто в жуткой ситуации! — сказала Мария. — Про
эту гостиницу была большая статья в последней "Юности". Что здесь сплошная
коррупция — от дежурных по этажу до директора и швейцара!
Швейцар берет с проституток по десятке за вход, а просто так никаких
женщин не пускает, — подхватила Шура. --А рестораны закрыты мафией, у них
тут по субботам всегда сабантуй. Но как это объяснить Роберту?
Нам так стыдно за нашу страну! --добавила Мария.-- Он приехал к нам как
гость!
Vadim,-- вдруг ревниво сказал Роберт, наливая бренди себе и мне.-- Они
учительницы английского, они говорят по-английски.
Но мой английский ужасен,-- сказал я.
Твоего английского хватит, чтобы велеть им выпить за дружбу! "На
здоровья!" — произнес он по-русски и резко, с пьяной инерцией наклонился к
Марии и Шуре, чтобы чокнуться синими. И, конечно, прилег плечом к шуриному
плечу.
Но Шура высвободила плечо, и вообще учительницы пить не стали. А с
немой мольбой глянули на меня.
You know what, Robert? — сказал я. — Сейчас одиннадцать вечера, уже
открылся валютный бар. Мы можем пригласить твоих дам туда. Им это может быть
интересно: там музыка, молодежь...
Мы не хотим в бар, — негромко сказала мне Мария по-русски. — Мы хотим
домой.
Оттуда вам легче смыться, — ответил я ей сквозь зубы. — Но мы не
хотим его обидеть...
Пошли! — уже оживился Роберт. — Ты уверен, что нас впустят?
Валютный бар, маленький и темный, был забит до отказа. Раскалывая
стены, гремела музыка, под черным потолком крутился зеркальный шар,
отбрасывая цветные пятна на густую толпу, которая совершенно непонятно как
умудрялась танцевать в такой тесноте.
Заплатив швейцару сорок долларов за четыре билета, мы получили доступ к
этому "храму". При этом билеты он, конечно, нам не дал, деньги легли в его
собственный карман. Одновременно он с явным сомнением оглядел наших дам --
они определенно не соответствовали женскому стандарту этого заведения. Но
твердая валюта сильней принципов, и швейцар открыл перед нами дверь. Мы
втиснулись в грохот музыки, тесноту тел, табачный дым и алкогольные пары. И
тут же наткнулись на парней из нашей делегации — мужскую свиту Моники
Брадшоу.
Хай, Роберт! Хай, Вадим! — приветствовали они нас, танцуя (а точнее,
топчась в тесноте) с тремя юными русскими девицами такой красоты, что меня
даже оторопь взяла. — Роберт, если ты хочешь выпить, пробивайся к стойке.
Все наши там! Вадим, где вы были весь день? Мы беспокоились о вас...
Конечно, мы хотим выпить!-- рявкнул Роберт и петухом врезался в тряскую
танцующую массу.
Озираясь по сторонам, я двинулся за Робертом. Черт возьми, или я одичал
в этой Америке за десять лет семейно-тюремной жизни, или... Мне показалось,
что я никогда невидея сразу столько юных красоток. И самое главное — каждая
из них была дико похожа на Аню, на ту Аню Муравину, которая вышла тогда из
автобуса...
И только, присмотревшись, я увидел, что эти красотки все разные: тут
были и длинноногие русалки с зелеными глазами и волосами до пояса,
сексуально, как морские водоросли, шевелящие своими фигурами в такт
музыке... и волоокие феи с личиками безгрешных ангелочков, с маленькими
верткими попками и с губками, алыми от минета... и пышногрудые Кармен с
глазами густой кинжальной синевы и с бедрами такой же кинжальной силы... и
невинные Красные Шапочки... и трепетные Наташи Ростовы... и непорочные
Аленушки из русских народных сказок... и школьницы с блядскими глазами... и
великовозрастные бляди с глазами непорочных школьниц... И все-таки было в
них что-то общее, что делало их всех похожих на мою Аню, как сестер...
Когда я, замешкавшись в этой танцующей массе, все же пробился к стойке
бара, Роберт уже протягивал мне бокал с каким-то дринком. Я не глядя выпил
его залпом, но это была какая-то слабая бурда, и я тут же, через чьи-то
головы, протянул бармену пустой стакан.
Двойную водку и не разбавляй! — сказал я ему по-русски.
Vadim! Cool down [Вадим! Остынь]! — произнес рядом чей-то знакомый
голос, и только тут я увидел, что почти вся стойка бара занята
нашими--Дайана Тростер из Алабамы, Норман Берн из Флориды, Джон 0'Хаген из
Охайо, полковник Сэм Лозински, еще кто-то. Возле них терлись молоденькие
проститутки, и, кажется, Норман и Джон были не против купить этим девочкам
по дринку.
Восемь долларов,-- сказал мне бармен. Я бросил ему десятку, взял бокал
и залпом выпил. Только теперь я перевел дух и смог снова смотреть на зал.
Нет, конечно, моя Аня не была валютной девочкой. И все же... И все же в
каждой из этих юных путан "Космоса" я видел именно ее — далекую,
двадцатипятилетней давности Анну Муравину, какой она вышла тогда из автобуса
на улице Эйзенштейна.

Впрочем, эти дивы были еще моложе, и, если бы тогда я выполнил Анину
просьбу (Господи, в каком это было году?), любая из них могла бы быть нашей
дочкой...
Господи, когда же это было?
Кажется, в 1973-м. Или в 74-м? Неважно. Хорошо помню, что это было 26
августа, Анин день рождения. Обычно на ее и мой дни рождения я старался
уехать из Москвы в командировку и как можно дальше — в Сибирь, в Заполярье,
в Среднюю Азию. Чтобы не сорваться, не ринуться к Анне с цветами и просьбой
выйти за меня замуж. А из Сибири или из Заполярья я терзал ее идиотскими
телеграммами, которые никто, кроме нее, не мог понять. Потому что в одной
телеграмме, например, из Хабаровска было только два слова: "ТИЛИ-ТИЛИ". А
продолжение приносили уже на следующий день, но и там было только два слова:
"ТРАЛИ-ВАЛИ". И все. И никто, кроме Ани, не знал, что это просто начало
детской песни, которую напевала Аня, когда мы с ней бродили по Москве и я
читал ей лекции по русской литературе. А поскольку почтальон приносил эти
телеграммы днем и не заставал Аню дома, то он отдавал их ее матери. Открыв
телеграмму с текстом "ТРАЛИ-ВАЛИ", Анина мама спросила у почтальона: --Что
это значит? Почтальон глянул в телеграмму и сказал: — Трали-вали, кошку
драли! Ясно? От такого оскорбления Анина мать пришла в ярость и наорала на
почтальона, чтобы он не смел приносить такие гадости...
Да, как бы враждебно и скандально мы ни расставались с Аней в очередной
раз, мы поздравляли друг друга с днем рождения, и это была тонкая и почти
символическая нить, которая связывала наши судьбы. Так подводная лодка,
уходя в автономное плавание, выходит на радиосвязь только раз в полгода, и
так астронавты, улетая на какую-нибудь планету в другой Галактике, смогут
связываться с Землей только раз в году, когда наша Галактика будет
определенным образом повернута во Вселенной.
Тринадцать лет мы с Аней пребывали в автономных плаваниях и проживали
разные судьбы, но подсознательно ждали следующего моего и ее дня рождения,
чтобы выйти на связь и прокричать сквозь эфир:
"Ты жива? Я жив!" При этом Аня посылала мне телеграммы на киностудию
или на Главпочтамт, до востребования, а я посылал ей телеграммы
откуда-нибудь из тьму- таракани. А сам отмечал ее день рождения без нее,
трусливо и горько, как недолеченный алкоголик тайком пьет воду из водочной
рюмки...
Но в то лето 73-го года (или 74-го) дела задержали меня в Москве, я
послал Ане какую-то дурацкую телеграмму без обратного адреса, а огромный, в
честь Аниного дня рождения букет желтых, цвета разлуки, цветов поставил на
окне той квартиры, которую тогда снимал. И пригласил к себе на этот тайный
праздник сразу двух молоденьких подруг- актрисулек, с которыми до того
периодически спал порознь.
Увидев цветы, но не получив их, девочки тактично промолчали, славно
пожарили на кухне цыплят- табака и вообще приготовили роскошный обед с
вином, водкой и мороженым. А после обеда (или уже во время его, не помню) мы
легко перешли и к плотским забавам. Честно говоря, для меня это был первый
эксперимент секса втроем, до этого я все не мог себе представить, что же
будет делать "свободная" дама — наблюдать?
Но как раз в тот милый момент, когда обе девочки, стояли на коленях над
моими чреслами,-- именно в этот святой момент раздался громкий стук в дверь.
— Это еще кто?-- изумился я, встал, с усилием запихал в ширинку свой
памятник космонавтам и пошел в прихожую.
Кто там?
КГБ!-- сказал за дверью Анин голос.
Памятник космонавтам рухнул у меня в штанах, а ноги подкосились.. Но я
открыл дверь.
Она вошла, явно хмельная и с двумя бутылками шампанского в каждой руке.
Спермой пахнет!-- сказала она с порога поморщив свой острый носик, и
тут же увидела два молоденьких женских личика, выглянувших из комнаты. --
Понятно! — Аня недобро усмехнулась и протянула им бутылки. --Держите,
девушки! — А передав бутылки, тут же схватила меня за ворот рубахи и рывком
потянула на кухню.
И то ли обессиленный после "заходов" двух актрисулек, то ли от
неожиданного Аниного вторжения, я не сопротивлялся.
А она втащила меня на кухню, приставила к стене и, держа одной рукой за
воротник, другой стала наотмашь бить меня по лицу, говоря вполголоса:
Сволочь! Мерзавец! Я люблю тебя, а ты тут с какими-то блядями! Идиот!..
Я отмечаю твой день рождения. Вон цветы..-- сказал я.
Кретин! Выгони их! Выгони и сделай мне ребенка! Ты слышишь, мерзавец? Я
люблю тебя!
Ну, хватит меня бить.
Ты сделаешь мне ребенка?
Нет.
Почему?
Потому что я тебя боюсь. Ты меня сломаешь.
Однажды я уже сломался из-за тебя и сделал им "Юнгу торпедного катера".

Больше не хочу.
Кретин! Но я же люблю тебя! — она отпустила меня, подошла к кухонному
столику, налила в стакан остатки водки из бутылки и залпом выпила.
Ее руки дрожали.
I don't understand you, Vadim [He понимаю тебя, Вадим]! — один из
молодых журналистов из свиты Моники Брад-шоу, разгоряченный танцем, подвалил
к бару, попросил шесть дринков для своей компании и сказал мне,
пританцовывая, пока бармен наливал: — Как ты мог уехать из страны, в
которой такие курочки! Поверь, я знаю все ночные бары Нью-Йорка,
Лос-Анджелеса, Бостона и Нью-Орлеана — ни в одном из них нет красоток в
таком количестве. Как ты мог уехать отсюда?-- Я был трезвый в то время
--I see. I get your point [Ясно! Я вас понял]!-- он усмехнулся, сгреб
шесть дринков двумя руками и унес их. А Роберт почти насильно увел танцевать
Шурочку
--А действительно, почему вы уехали? — спросила Мария, вынужденно --
от тесноты и шума — приближая ко мне вплотную свое сероглазое лицо. Из ее
тяжелой косы дразняще выбился маленький пушистый локон.
Потому что меня выбросили из кино!-- коротко, чтобы перекричать музыку,
ответил я.
Но она продолжала смотреть вопросительно, и пришлось объяснить:
Я был режиссером. Может быть, вы видели мои фильмы. "Юнга торпедного
катера", "Кавказская любовь"...
Ой, конечно, видела! "Юнгу" недавно показывали по телевизору.
Неужели?--изумился я.
Правда. И вообще этот фильм часто показывают в школах. По учебной
программе. А как ваша фамилия?
Я сказал. Она нахмурила свои бровки, словно пытаясь что-то припомнить.
Нет, — сказала она. — Там нет такой фамилии. Я теперь вспоминаю --
там вообще нет фамилии автора.
Значит, вырезали, — сказал я. — От советской власти всего можно
ожидать — вырезали фамилию автора-эмигранта, а фильм крутят... — и я
непроизвольно тронул ее локон, выбившийся из косы.
Vadim, have you seen Mr. Samson [Вадим, вы видели Сэмсона]? — спросила
сбоку Дайана Тростер. Все наши мужчины ушли танцевать с московскими chicks,
как назвал их Питер, а Дайана осталась одна. Судя по белизне ее носика, она
уже приняла дринков восемь.
Я видел Горация днем на Арбате, — ответил я, убирая руку от косы
Марии.
Это я знаю, он рассказывал. Но после этого?
Нет, после этого я его не видел. — Его избил офицер КГБ.
Что-о???
Она усмехнулась:
Спросите Монику, они все там были, вся наша молодая банда.
Возле Верховного Совета. Там была сидячая демонстрация каких-то
мусульман, которых Сталин когда-то переселил, я не знаю...
Месхов, — сказала Мария. — Там сейчас месхи вторую неделю сидят,
перед приемной Верховного Совета.
Точно, — сказала Дайана. — Ну, и наша молодежь вместо балета на льду
побежала туда. Они даже сумели пройти внутрь, в офис — вместе с
телебригадой Си-Би-Эс. А Гораций решил с этими месхами поговорить. Они,
конечно, не говорят по-английски, так он попробовал по-французски и
по-испански. Но тут к нему подошел какой-то офицер КГБ, взял за волосы и так
стукнул ногой в спину) что Гораций улетел на двадцать футов. Теперь он лежит
в номере и боится, что ему сломали позвоночник. Скажи мне, разве русские
расисты? Ведь там было не меньше сотни журналистов, но этот офицер не тронул
ни одного белого. А Горация...
Я вздохнул. У меня не было никакой охоты читать сейчас Дайане. лекцию
об отношении КГБ и вообще всего московского населения черным. Но тут меня
выручила Мария.
КГБ — это не просто расисты, — сказала она. — Они хуже, они
коммунисты.
Мария! Тише! — одернул я ее, зная, что в валютных барах под каждой
стойкой положено быть гэбэшному микрофону.
А мы их уже не боимся! — храбро сказала Мария и отхлебнула, наконец,
из своего бокала.
Well... Теперь я понимаю, почему ты назвал свою книгу "KGB's dogs", --
сказала мне Дайана.
Это вы написали "Гэбэшных собак"? — изумленно спросила Мария.
Псов... — поправил я.--А вы слышали про эту книжку?
Она посмотрела мне в глаза так, словно плеснула в меня горячим ромом,
затем выпила свой бокал до дна и встряхнула толстой косой:
Потанцуем?
Боюсь, я забыл, как это делается.
Ничего, ничего! Идемте!-- и, взяв меня за руку, энергично потащила
прямо в гущу танцующей толпы.

Так вы и есть автор "Гэбэшных псов"!-- усмехнулась она через минуту, в
танце, когда толпа прижала нас друг к Другу.
А в чем дело?
Да так... Скажите, а вы ее писали по-английски или по-русски?
Ну, конечно, по-русски.
Я так и думала...-- и вдруг опять вскинула на меня свои радужные глаза.
— А вы знаете, я из-за вас чуть не загремела на два года в тюрьму! Но
отсидела только восемь суток...
Что? Что?
А хотите, я вам сделаю подарок? — ее глаза продолжали сиять.
Какой?
Но только для этого придется поехать ко мне домой.
Ну, ради такого подарка я готов!.. — сморозил я и тут же заткнулся --
на лице у Марии появилось выражение брезгливости.
Неужели вы тоже пошляк? — сказала она огорченно, и ее плечи опали,
словно из нее, как из воздушного шара, выпустили горячий воздух.
Конечно! — ответил я, понимая, что в таких случаях лучшее средство
защиты — нападение. — А что вы хотите, чтобы я подумал, когда в валютном
баре красивая молодая женщина предлагает мне поехать к ней домой?
Она подумала с долю секунды, потом ее лицо прояснилось, и она
усмехнулась:
Пожалуй, вы правы. Но, честное слово, такой писатель, как вы, не должен
быть пошляком.
Хорошо, я постараюсь исправиться. Может, нам еще выпить?
Здесь ужасно жарко. И вообще, мне пора домой. Завтра у нас в школе
встреча с Робертом, мне нужно приготовить речь...
Но я чувствовал, что это вранье. Просто я своей пошлой репликой все
испортил. Я взял Марию за руку, протащил через толпу к стойке бара и заказал
две водки со льдом.
Мне не надо со льдом, — сказала Мария и укорила меня.-- Вы уже забыли,
как пьют в России!
Через пару минут мы вышли из отеля на улицу. Стояла жаркая и темная
июльская ночь. Напротив гостиницы вздымалась в темное небо "мечта
импотента", подсвеченная снизу мощными прожекторами. Мы пошли по проспекту
Мира, я спросил:
Так почему из-за меня вы чуть не загремели на два года? — Потому что у
нас в инязе ваши книги ходили по рукам, и мы знали наизусть целые страницы,
— сказала Мария. --А некоторые реплики были просто как пароль. Ну, и кто-то
стукнул в партком, а оттуда — в КГБ. И нас всех взяли прямо в институте --
весь курс. И у всех устроили домашние обыски. Нашли, конечно, не только ваши
книги. Нашли Баррона, Конквиста, Авторханова. Но срок хотели дать именно за
вас..
Почему?
Ну, как вам сказать --... Ладно, скажу! Дело в том, что наши девчонки
перевели ваших "Кремлевских лис" с английского снова на русский, а потом
распечатывали и продавали. Это, конечно, было нарушением ваших авторских
прав, но... Вы же знаете, какие у нас стипендии! 28 рублей в месяц. А тут за
одну вашу книжку на черном рынке давали сто рублей! Ну, вот нам и шили 190-ю
статью — распространение антисоветской литературы. Но нас спасло то, что на
нашем курсе учился Саша Павлаш, внук министра кинематографии. А у него нашли
67 экземпляров ваших "Псов" и "Лис". И чтобы выручить его, им пришлось
замять все дело и выпустить нас всех...
Ну и фабула! — подумал я. Внук того самого Павлаша, который убил мой
фильм, спекулирует моими книгами! Если бы я придумал такой поворот сюжета в
каком-нибудь романе, пришлось бы тут же и вычеркнуть — уж слишком
примитивно! Да и что ему не хватало, внуку министра! Но вслух я спросил о
другом:
А сколько экземпляров нашли у вас?
У меня было три, но гэбисты нашли только один, — улыбнулась Мария.
А где были остальные?
— В пеленках моего сына. Ему тогда было три месяца, и у него был
поносик. И весь "самиздат" мы держали в баке, под его грязными пеленками, в
полиэтилене. Гэбисты, конечно, и туда полезли, но уж очень там пахло от его
поносика, они не стали рыться до дна. Но один экземпляр оказался на виду, на
тахте — мой муж читал.
Н- да... — сказал я.-- Хотел бы я иметь хоть один экземпляр! У вас,
случайно, не завалялось? Она посмотрела на меня искоса, потом сказала: --
Собственно, именно этот подарок я и хотела вам сделать. Но вы все
опошлили...
Мария!-- я взял ее под руку.-- Клянусь, я даже не зайду к вам в дом! Вы
мне просто вынесете книжку! И с меня — любой презент! Пожалуйста, вот
такси, поехали!
Ну, зачем на такси? — усмехнулась она. — Я возле Рижского вокзала
живу. Это, если вы помните, тут рядом.
Действительно, минут через пять мы, не дойдя до Рижского вокзала,
свернули налево, в Крестовский переулок. Обогнув рынок-барахолку,
замусоренную и пустынную в это ночное время, мы прошли через какой-то двор и
остановились перед старым кирпичным домом с начерно- темными окнами во всех
четырех этажах.

Вот, здесь я живу, — сказала Мария.
Я подожду вас...
Да уж ладно!-- усмехнулась она в темноте.-- Не могу же я американского
писателя оставить на улице! Тем более автора "Гэбэшных псов". И вообще, у
нас тут неспокойное место. Рыногие рядом — мафия, рэкетиры. Пойдемте! — и,
взяв меня за руку, повела в подъезд. Ладонь у нее была узкая и прохладна", а
на шее, возле ключицы, лежал пушистый локон, выбившийся из косы,-- локон,
который волновал меня весь вечер.
Но я, конечно, сдержал себя. В полном мраке — света в подъезде не
было, но зато пахло — о, Господи! — Мария за руку повела меня вверх по
ступенькам, и я шагал, как слепец, а она говорив громко:
Ничего! Тут всего восемь ступенек, а потом площадка. И еще десять
ступенек... У вас есть спички?
Нет...
Под ногами что-то захрустело — стеклянное, мелкое.
Сводом! Опять тут наркоманы кололись! — сказала Мария.
На третьем этаже она остановилась перед какой-то дверью, достала из
кармана юбки ключ и на ощупь вставила его в замочную скважину. Потом
толкнула дверь и тут же, справа, за дверью, щелкнула выключателем.
Электрическая лампочка осветила длинный Коридор коммунальной квартиры,
заставленный какими-то комодами, велосипедом, висящими на стене тазами... Но
все это я рассмотрел позже, а в первую секунду, едва вспыхнул свет, Мария
рывком втащил меня в прихожую, стремительно захлопнула дверь и тут Же
прижалась к ней спиной, откинув голову и закрыв глаза.
Уф-ф! — выдохнула она с облегчением.
Что такое?
Да ничего...-- Она усмехнулась и открыла глаза. Так мы живем! Страшно в
собственный подъезд войти. Из-за этого клятого рынка у нас во всех подъездах
шпана по ночам сшивается. Никаких лампочек не хватает — тут же выкручивают
им разбивают... Только теперь я понял, что она просто трусила одна зайти в
свой подъезд потому и говорила со мной на лестнице так громко, чтобы я подал
свой мужской голос.
Пошли,-- сказала она и, опять взяв меня за руку, повела в глубину
коридора, цокая каблуками своих туфель.
По дороге гулко, ногой задвинула ящик, торчащий из облезлого комода, и
спросила через плечо:
Вы давно не были в коммуналке?
Да уж лет двадцать.
Неужели в Штатах совсем нет коммунальных квартир?
Думаю, что нет. Мне не попадались. Я удивился, что она так громко
разговаривает и так беспардонно цокает каблуками, ведь в коридоре штук
восемь или девять дверей, и, наверное, за каждой дверью кто-то живет, спит.
Но я промолчал. Еще одним ключом Мария открыла предпоследнюю в кори...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• ...
• 6
• 7
• 8
• 9
• 10
• 11
• 12
• 13
• 14
• 15
• 16
• 17
• 18
• 19
• 20
• ...
• 29
• 30
• 31

Закладка в соц.сетях