Жанр: Боевик
Московский полет
...на их вопросы и видел, как
рассеянное по всему аэропорту стадо делегации постепенно стягивается к
нашему столику.
Хай, можно тут сесть? Я Сэм Лозински, редактор "Военных новостей"
Шестого американского флота. Как вас звать?
Дайана Тростер из "Хантсвилл вой с", Алабама. А это мистер Плоткин, он
русский эмигрант.
О! Действительно? Рад познакомиться. Что вы пьете, Дайана?.. --
Извините, вы из Техаса?
Нет, Колорадо! Роберт Макгроу, издатель. А вы?-- Мичико Катояма, "Japan
Network News"...-- Рад познакомиться. А это мистер Плоткин, он русский. Он
не был в России десять лет, а теперь едет с нами. А это Норман Берн, public
defender из Флориды. Что вы будете пить, Мичико?..
Хай, тут свободно? Я Дэнис Лорм, syndicated columnist. Только что
прочел в "Бильд": завтра в Москве будет первое заседание ельцинской
оппозиции. Вы читаете по-немецки! О, конечно, я читал книги Плоткина, я же
специалист по России! Нет, спасибо, я не пью алкоголь. Кстати, мистер
Плоткин, вы знаете, что ваша книга "Атака на Швецию" до сих пор продается в
лондонском аэропорту. Я сам видел неделю назад...
Мистер Плоткин, меня зовут Ариэл Вийски. Только не "виски", а "Вийски".
Я из Южной Дакоты, профессор политологии в Dennis University и регулярно
пишу в "Dennis Chronicle". Скажите, в Москве можно пить водопроводную воду?
Вы пили? Но все-таки лучше пить минеральную, правда?
А какие шансы у балтийских республик выйтииз СССР? Вы когда-нибудь были
там? Что? Служили в армии в Эстонии? Братцы, давайте сдвинем столы, а то
здесь не слышно...
Они сдвигали столики к моему столику и задавали мне вопросы.
Обменивались визитными карточками и задавали мне вопросы. Шумно встречали
европейских журналистов, которые присоединились к нашей группе в Вене, и
задавали мне вопросы. Угощали друг друга дринками и задавали мне вопросы.
Начинали флиртовать с дамами и задавали мне вопросы.
А у вас есть семья? — А если в Москве менять деньги на улице — это
опасно?
А вы уже американский гражданин? — А что вы думаете про русских
националистов и про эту организацию, как ее — "Память"? — Но в Ленинграде
воду пить нельзя, правда?-- А вы знаете про шахтерские забастовки в России?
Самые сильные игроки довольно быстро поняли, что из меня не вытянешь
материал для статьи, и оставили мяч на полу для игроков среднего калибра. Но
в каждой группе именно среднее звено рано или поздно определяет своих
лидеров и шутов. В нашей группе лидеров еще не было, а на роль если не шута,
то юродивого было сразу два кандидата — Ариэл Вийски с его поминутными
вопросами "а мы не опоздаем на посадку?" и "можно ли пить воду в Москве?" и
ваш покорный слуга. И, кажется, я лидировал.
О, Вадим, ваш английский вполне хорош! Если бы я могла так говорить
по-русски! Между прочим, познакомьтесь, это мой муж Грегори Огилви, мы
преподаем в "Вилым и Мэри колледж", Вирджиния. А чем вы зарабатываете на
жизнь? Вы пишете в газету?
А почему вы нс эмигрировали в Израиль? — А сколько вам лет?
Вы родились в Баку? Где это — Баку? О, это же там, где национальный
конфликт!.. — Вадим, еще пива?
Как называется его книга? "KGB's dogs"? Вадим, а вы уверены, что вас
пустят в Россию после такой книги? — Они же дали ему визу!
Ну и что? Они могут устроить ему провокацию, как Нику Данилоффу. Вы же
знаете КГБ! Я думаю, мы должны о нем позаботиться. Чтобы он там не оставался
один. Мистер Вудстон! Барри! Это верно, что у нас назначена
пресс-конференция с генералом КГБ?
Абсолютно! 3автра, в 12.00. И еще, друзья! У нас будет встреча с
лидерами русского национально-религиозного возрождения! Но это тайно от КГБ,
прошу иметь ввиду!
О, как интересно! Мистер Плоткин, вы когда-нибудь были в КГБ?
Нет, но собираюсь побывать. Я хочу задать им пару вопросов.
О чем?
Well, одиннадцать лет назад они арестовали мой фильм. Я хочу узнать,
есть ли он у них.
Как это "арестовали фильм"? Арестовать можно человека, не фильм.
В СССР можно арестовать что угодно...
Еще одно объявление, друзья! — крикнул Барри Вудстон. — Внимание! В
Москве, в нашей гостинице я заказал аренду сейфа. Если кто-то имеет при себе
драгоценности или ювелирные изделия...
Через час я начал различать, кто из них кто. Конечно, легче всего было
запомнить Роберта Макгроу из Колорадо — это был двухметровый голубоглазый и
громкоголосый мужчина в ковбойской шляпе, в ковбойских сапогах и с широким
ковбойским поясом на белых джинсах. Его пояс и сапоги были декорированы
серебряными заклепками, а белая рубашка — цветными вышитыми узорами. И хотя
ему было куда больше шестидесяти, он пил, мне кажется, все подряд — виски и
пиво, джин и пиво, бренди и пиво и так далее, но его крупное загорелое лицо
совершенно не менялось от количества алкоголя. Правда, по мере нагружения
дринками он все ниже расстегивал кнопки на своей рубахе, обнажая
медно-загорелую грудь, покрытую седым пушком...
Вровень с ним пила только Дайана Тростер из "Хантсвилл войс", Алабама.
Но она пила только водку со льдом, ничего, кроме водки. И, в отличие от
Роберта, после каждого дринка на ее тонком лице выступали белые пятна, а
после пятого или шестого стакана ее лицо побледнело целиком и на длинном
носике появились росинки пота. Но она аккуратно промокнула их салфеткой и
заказала себе новый дринк.
Сэм Лозински — стройный, сорокалетний, в темном блейзере и строгом
галстуке полковник и редактор "Военных новостей" шестого Американского
флота, а также Норман Берн — невысокий, но крепко сбитый, с живыми
бархатными глазами адвокат- защитник из Флориды, и молчаливый тяжеловес Джон
0'Хаген, мэр города Мэдисон из штата Охайо, . пили поровну — примерно один
дринк в пятнадцать минут. С такой же скоростью поглощала дринки наша
молодежь — шестеро 25-летних журналистов из Вашингтона, Лос-Анджелеса и
Торонто, которые еще в нью-йоркском аэропорту объединились вокруг очень
симпатичной Моники Брадшоу, полуфранцуженки- полушотландки с карими глазами
и хорошенькой фигуркой. На плечиках своей кегельной фигурки Моника постоянно
носила целую тонну фотоаппаратуры — она была фотокорреспондентом какого-то
питтсбургского журнала.
Не больше двух дринков за все время нашей стоянки в Вене выпили
администратор нашей делегации Барри Вудстон и совсем молоденький, в джинсах
и сникерсах, черный журналист из Нью-Йорка Гораций Сэмсон, который трижды
спросил меня, почему я эмигрировал в США, в не в Израиль.
При этом количество вопросов было обратно пропорционально количеству
выпитых дринков. То есть, больше всех меня допрашивали те, кто пил только
минеральную воду — Ариэл Вийски, профессорская пара Огилви из "Вильям и
Мэри колледж", четверо японцев и похожий на австралийского медвежонка
вундеркинд Дэнис Лорм, который, кажется, знал о России абсолютно все --
цифры безработицы, алкоголизма, численности КГБ, национального дохода,
количества политзаключенных и так далее до процентов татарской, шведской и
еврейской крови у Владимира Ленина и размеров пигментного пятна на голове
Горбачева.
По данным ЦРУ, военный заговор против Горбачева невозможен, но
консервативное крыло партийной номенклатуры, с помощью саботажа в снабжении
населения продуктами) создает в стране настроения, на гребне которых они
могут в будущем опрокинуть всю перестройку...
Вот так, словно по- писаному, Дэнис мог говорить, не замолкая, и при
этом поминутно поворачивался ко мне за подтверждением: "Верно? Вы согласны?
Так?..". Даже когда нам объявили посадку, он, наспех досматривая кипу
немецких, французских и английских газет, продолжал без остановки:
Я согласен с вами на сто процентов! Горбачев начал перестройку, чтобы
немножко починить старую систему. Абсолютно! Но когда он открыл капот
советской экономики, то увидел, что там все сгнило и по всему телу системы
— метастазы рака. Однако сам он такой же продукт системы, как Хрущев или
Брежнев, и боится оторваться от КГБ и партийной бюрократии...
Под это журчание и в окружении всей нашей группы я пошел на посадку в
самолет, совершенно забыв, что это последняя остановка перед Москвой. Перед
Москвой! Где-то сбоку, поодаль, промелькнула вывеска "Lost and Found", и я
по касательной вспомнил, что десять лет назад это была первая в моей жизни
вывеска, которую я самостоятельно прочел по-английски, усмотрев в ней
какой-то скрытый шифр всей своей жизни Но уже в следующий миг поток нашей
делегации увлек меня дальше. И я — так же мельком, с недоумением — подумал
что этот аэровокзал как-то ужался за десять лет, стал меньше. Но предаться
воспоминаниям я уже не успел — мы входили в наш "Боинг".
Всего два часа назад мы сидели в нем, разбросанные по всему салону, и
выходили в Вене совершенно незнакомыми, разрозненными людьми. А теперь, неся
в руках свои недопитые дринки, мы вошли в самолет одной шумной компанией, на
ходу обсуждая европейские события, политику Белого Дома, роспуск венгерской
компартии, рост цен на бензин и еще черт- те что вплоть до вкуса немецкого
пива. И я был в эпицентре этого клубка реплик, монологов, шуток, касаний
плечом и паров алкоголя. Не прерывая разговоров, мы расселись в салоне одним
плотным массивом, почти бесцеремонно меняясь местами с пассажирами не из
нашей группы, и только после взлета я вдруг осознал, что елки-палки! — я
лечу в Москву, в Москву!
Но страха не было.
Я даже с удивлением поискал его. внутри себя, потом глянул в
иллюминатор — неужто мы уже летим? И тут же встретил вопросительный взгляд
флоридекого Нормана Берна.
Бдим, не беспокойся! Если что — я буду твоим адвокатом! — сказал он.
— Чиирс!
Мы чокнулись. И в тот же миг о наши стаканы ударил стакан полковника
Сэма Лозинского.
Имей в виду. Бдим, — сказал он. — Шестой американский флот на твоей
стороне!
Спасибо.
Бэлл, Бдим... — неторопливо произнес с заднего сиденья
двухсоткилограммовый Джон 0'Хаген, городской мэр Охайо. Кажется, он впервые
открыл рот за все время нашего полета. Но слова его прозвучали увесисто. --
Если что-то случится с тобой в Москве, мы просто не дадим им зерно. Вот и
все.
Они все говорили "Бдим" — с ударением на первом слоге. Но мне это уже
не мешало. Ощущение того, что за моей спиной действительно стоят Шестой
американский флот, фермеры Охайо и две дюжины американских, японских и
европейских газет (плюс, конечно, эффект нескольких дринков), подняли мой
дух почти на ту же высоту, на какой он был десять лет назад, когда я в этом
венском аэропорту выносил из советского самолета парализованную еврейскую
старуху.
10
В начале нашего века супергигантская колония саранчи неожиданно
перелетела из цветущей Абиссинии в пустыню Джибути, где вся тут же издохла
от жары и голода. Французские ученые подсчитали тогда, что масса этой
саранчи превышает даже африканские месторождения меди! И никто не мог
понять, что же подняло такую тучу саранчи и понесло ее через море не на
новые луга и зелень, а прямо на гибель. А русский ученый Вернадский,
случайно наткнувшись в газетах на это сообщение, сформулировал наличие
особого вида энергии — биохимической энергии живого вещества. Когда эта
биохимическая энергия кончается, например, у леммингов, они собираются в
стада, идут в океан, не могут остановиться и тонут. И муравьи, исчерпав
запасы этой энергии, вдруг вылезают из своего муравейника и движутся
колонной по амазонским джунглям, пока не сдохнут..
Но это я уже цитирую другого ученого. Льва Гумилева, сына русского
поэта Николая Гумилева, расстрелянного большевиками в 1921 году. Как потомок
"врага народа", Лев Гумилев еще в юности попал в сталинские лагеря. И вот в
1939 году в общей камере ленинградской тюрьмы "Кресты", сидя под нарами,
этот Гумилев размышлял об истории человечества. Почему Александр Македонский
пошел в Индию, которая была ему абсолютно не нужна? Что его толкнуло на эту
бессмысленную войну, после которой он тут же умер от ран и переутомления?
Почему Ньютон отказался от семьи, от потомства, от любимой женщины и даже с
гордостью написал: "Я всю жизнь работал ради науки и не пролил ни капли
семени!"? Почему Наполеон повел солдат на Россию, которая была ему нужна так
же, как Индия Македонскому?
И тут Гумилев с криком "Эврика!" выскочил из-под лавки — он открыл
явление, которое назвал "пассионарность". Иными словами, он открыл синдром,
который появляется у некоторых людей или даже обществ в результате мутации.
Но зэки посмотрели на Гумилева, как на идиота, и он опять залез под нары и
смог рассказать о своем открытии только через 50 .лет — в цикле лекций,
которые прочел в 1989 году по ленинградскому телевидению.
Я не хочу вникать в тонкости теории Гумилева, но доскажу вам его вывод.
По Гумилеву, Ньютон, Македонский, Наполеон, Колумб, Кук и так далее --
отступление от человеческой нормы, уроды, плод неправильной мутации и травмы
в генах. Травмы, которая могла случиться в результате, например, жесткого
космического облучения, выброса солнечного протуберанца, кратковременной
микродыры в земной ионосфере. "Все пассионарии — это, конечно, уроды, --
говорит Гумилев.--Их устраняет естественный отбор. Но они успевают рассеять
свой генофонд и оставить после себя памятники".
Я летел в Москву, не оставив после себя никакого памятника. А с
"уродами" Македонским, Наполеоном, Колумбом и прочими пассионариями у меня
было только одно родство — честолюбие. Честолюбие, которое в Нью-Йорке
оказалось сильнее страхов, трусости и простого голоса разума. Именно эта
сила подняла меня в Нью-Йорке и понесла через океан в СССР: Однако на
подлете к Москве, где-то над Брянском или над Можайском моя духовная связь с
Македонским, Наполеоном и другими великими пассионариями вдруг оборвалась. И
я тут же понял самочувствие отдельного муравья или лемминга, который со всей
стаей движется в гибельном направлении. Держу пари: в предчувствии
смертельной опасности эти муравьи, саранчонки и лемминги начинают хохмить
без остановки. И чем ближе к гибельной аравийской пустыне, тем громче хохмит
саранча. И лемминги с хохотом входят в гибельные воды. Точно как я при
посадке в. шереметьевском аэропорту, когда колеса нашего "Боинга" чиркнули
по посадочной полосой за иллюминаторами в вечернем сумраке помчались еловые
леса Подмосковья.
O'key! Enough! Now I see my lovely Motherland and that is enough for
me! Let's go back! (Все! Хватит! Я уже увидел мою любимую родину, и с меня
достаточно! Полетели обратно]! — вопил я, притворяясь, что шучу. — Barry!
Tell the captain I'm not leaving the plane! I'll go back with the crew
[Барри, скажи капитану самолета, что я не выхожу на этой остановке! Я полечу
назад с пилотами?
Но когда самолет остановился и я увидел под его крылом двух солдат с
автоматами на груди, мне стало не до шуток. Я сглотнул ком в горле и,
старательно подбирая английские слова, сказал нашему ковбою из Колорадо:
Мистер Макгроу, у меня в Москве много друзей, и я везу им всякие мелкие
подарки. Но я не знаю, разрешат ли мне пронести столько подарков через
таможню. Могу я отдать вам часть?
Sure! No problem! — ответил он с легкостью, которую обретаешь только
после дюжины пива. И небрежно швырнул мне через проход пустую сумку от
видеокамеры.
По моим представлениям, Роберт Макгроу в своей ковбойской шляпе,
сапогах да- еще явно "под мухой" мог больше всех рассчитывать на
снисходительность советских таможенников: в России обожают американские
фильмы о ковбоях я с традиционной симпатией относятся к выпивохам. Я достал
из-под сиденья свою дорожную сумку и стал горстями пересыпать в сумку
Макгроу зажигалки, магнитофонные кассеты, калькуляторы, мелкие косметические
наборы, женские колготки, баночки с кофе, презервативы, сигареты "Мальборо"
и еще всякую ерунду, которая в Москве — жуткий дефицит.
Между тем, все уже двигались по проходу к выходу. И только у меня вдруг
ослабли ноги — я все не решался встать с кресла и сидел в нем с какой-то
глупо-рассеянной улыбкой на лице. Но тут Норман Берн тронул меня за плечо:
Я с тобой, пошли! — сказал он и крикнул вперед, Сэму Лозинскому: --
Полковник, подожди! Ты идешь первым, Вадим за тобой, а — за ним! Роберт, ты
с нами?
Yes, sir! — Роберт Макгроу браво расправил плечи и плотней надвинул на
глаза свою ковбойскую шляпу.
Let's go [Вперед]! — приказал Берн. И мы пошли к выходу, мы пошли в
эту трубу, соединяющую самолет с аэровокзалом, как маленький взвод идет в
атаку..
В этой трубе, прямо за порогом самолета, стояли два русских солдата в
зеленых погонах и с автоматами на груди. Зеленые погоны — это погоны
пограничных войск, а пограничные войска в СССР — это часть КГБ. Держа руки
на стволах и прикладах "калашниковых", эти два пограничника встречали
каждого пассажира каменными лицами и напряженным взглядом, как
потенциального террориста.
Но когда я перешагнул порог самолета, маленькая старушка Огилви из
колледжа "Вильям и Мэри" вдруг храбро подошла к этим солдатам:
Hi, boys! How are you? Сап I take a picture of you [Привет, ребята! Как
поживаете? Можно я вас щелкну]? — и вскинула свой Canon, отвлекая их
внимание от меня, Лозинского и всей нашей группы.
No! No фото!!! — тут же рявкнул ей старший из них, с лычкой сержанта
на погонах.
Oh, sorry... — сказала храбрая миссис Огилви и с сознанием отлично
выполненной миссии пошла за нашим "боевым" взводом.
Мы прошли коридор и оказались в пустом и плохо освещенном зале, возле
двух черных спящих питонов — транспортеров выдачи багажа. Я настороженно
огляделся, словно попал в тот же окоп, в котором когда-то меня уже однажды
накрыло вражеским снарядом. Шереметьево! В сердце каждого русского эмигранта
это слово торчит, как осколок последней гранаты, брошенной в него на
прощанье советской властью. Где-то здесь, за стеной, в соседнем зале мне
вспарывали подкладку чемодана, прощупывали каждый шов в одежде и сломали
буквы в пишущей машинке. Но почему-то не устроили проверку анального
отверстия. Однако теперь, после публикации в двенадцати странах моих "KGB's
dogs", что они мне устроят?
Впрочем, пока все было поразительно тихо и даже как бы безучастно. В
огромном зале выдачи багажа царили полумрак и пустота. Ни нашего багажа, ни
таможенников. Даже за витринами Duty-free Shop не было ни одного продавца.
Правда, рядом с этим уже закрывшимся на ночь магазином сидели в креслах пять
русских грузчиков, одетых не в форму, а кто во что. Вытянув ноги и положив
их на багажные тележки, они с напускным безразличием разглядывали нас из-под
козырьков своих надвинутых на глаза кепок. Я тут же вспомнил рассказы
советских туристов об этих грузчиках. Именно грузчики и таможенники
шереметьевского аэропорта, говорят советские туристы, связаны с московскими
рэкетирами и сообщают им, что именно человек привез из-за рубежа в своих
чемоданах. Охота идет в основном за компьютерами, звуковой техникой и
киноаппаратурой. Получив от грузчиков "наводку", московские бандиты нападают
на людей по дороге из аэропорта или являются к ним в квартиры с пистолетами
и забирают компьютер, который сейчас стоит в СССР 50 тысяч рублей — четыре
годовых зарплаты Президента ...
Тут, прервав мои размышления, ко Мне подошел двухметровый Роберт
Макгроу. Он наклонится и сказал так тихо, что эхо прокатилось через весь зал
и загудело в коричневых трубах, которыми декорирован потолок шереметьевского
аэровокзала.
Вадим, — сказал Макгроу, — а что скажут таможенники, когда увидят у
меня десять дюжин гондонов? Мне уже больше шестидесяти, мы приехали в Россию
на девять дней, а у меня десять дюжин condoms! Что я мог сказать — зачем
мне столько?
Дашь таможеннику пачку condonis, он пропустит тебя без проблем, --
нервно ответил я, оглядываясь на грузчиков. Ведь среди них обязательно
должен быть гэбэшник, понимающий по-английски.
Но зачем тебе столько condoms? Are you goindg to die here [Ты хочешь
умереть здесь]? — не унимался Роберт. Из-за его громового голоса на нас
оглянулись даже две японки из нашей делегации, стоявшие по другую сторону
багажных транспортеров.
Это не мне, — сказал я, краснея под перекрестными взглядами японских
журналисток и русских грузчиков. --У меня много друзей в Москве. А, согласно
советской статистике, в СССР на одного мужчину приходится три condoms в год!
В Воронеже мужчины вообще пользуются надувными шариками вместо condoms, я
сам читал об этом в советской газете.
Come on! — не поверил мне Роберт. Как все американцы, он считал, что
эмигранты всегда преувеличивают негативную информацию о стране, из которой
они бежали.
Японки отвернулись от нас, сохраняя на своих кругленьких личиках
бесстрастное выражение, но грузчики продолжали из-под своих кепок
рассматривать меня и Роберта. У Роберта через плечо висела видеокамера. Я
процедил ему сквозь зубы:
Держи свою камеру.
Не беспокойся, друг мой! — пробасил он на весь аэропорт.
Тут неожиданно дернулась лента багажного транспортера и с ржавым
металлическим урчанием стала выбрасывать наши чемоданы из черной глотки,
завешанной резиновыми языками-полосками. А грузчики продолжали сидеть в
своих креслах без движения, держа ноги на багажных тележках. Барри Вудсон
подошел к ним, взялся рукой за одну тележку, но хозяин тележки сказал ему
коротко:
--No. Rent.
How much?--легко согласился Барри.
One rouble.
Но у нас еще нет советских денег, — растерянно сказал Барри
по-английски. — Как насчет долларов?
No. Forbidden [Запрещено], — столько же кратко ответил грузчик.
Те из наших, кто стоял рядом, досадливо крякнули и сами потащили свои
тяжелые чемоданы к выходу с надписью "Nothing to declare". А Барри
растерянно оглянулся — его чемоданы даже на вид были неподъемными. Я
поспешил к нему на помощь, сказал грузчикам по-русски:
Ребята, он вам даст доллар. Это уже десять рублей!
Мы не можем, --лениво ответил один из них. — Нам запрещено брать
валюту,
Но откуда у нас рубли? — сказал я. — Мы еще не прошли таможню!
Доллары на рубли можно менять только после досмотра, вы же знаете!
Сигареты, — коротко бросил сквозь зубы один из грузчиков, и я понял их
игру.
В СССР на черном рынке пачка "Мальборо" стоит 20 рублей, и для
грузчиков такой вид расплаты "сувенирами" безопасней, чем носить в кармане
валюту, полученную явным шантажом. Мы дали им по пачке "Мальборо", сами
нагрузили свои пещи на тележки и сами покатили их к выходу, к будке
паспортного контроля. Ни один из грузчиков не поднялся помочь даже дамам,
хотя получил за аренду тележки в 20 раз больше, чем положено. Впрочем, слово
"положено" здесь тоже не уместно, потому что тележки эти не принадлежат
грузчикам, а выдаются им для обслуживания пассажиров. Но вместо обслуживания
они выдумали свою пролетарскую систему эксплуатации капиталистов — не
отрывая своих пролетарских задниц от кресел...
Слушай, помоги хоть японкам! — сказал я одному из этих грузчиков,
возясь с чемоданами старой мисс Огилви. Наши миниатюрные японки вдвоем
поднимали на тележку один чемодан.
Да пошли они нах...! — небрежно отозвался грузчик, и я узнал в его
интонации Голос родины.
Vadim, may I ask you somethihg [Вадим, можно вопрос]? — подошла ко мне
Дайана Тростер, "Хантсвилл войс", Алабама. — У меня при себе шесть тысяч
долларов наличными. Думаешь, мне нужно записать их в декларацию?
О God! — У меня даже плечи опустились от досады. — Зачем вам столько
денег в России?
Well, и не знаю. Может, я куплю что-нибудь. Икону... — Я не знаю
насчет декларации, это зависит от вас. Но никогда не носите при себе больше
сотни, ну — двух сотен. Остальное отдайте Барри Вудстону — я слышал, что
он собирается арендовать в гостинице сейф...
1 see. Thank you...-- сказала она с сомнением и отошла, и так кончился
мой последний повод задержаться в зале выдачи багажа.
Я набрал воздух в легкие и покатил свою тележку к очереди, стоящей
перед будкой паспортного контроля.
Вадим, сюда! — позвал меня Норман Берн из середины очереди.
Ничего, я тут... — отозвался я не столько от скромности, сколько
потому, что именно эта будка паспортного контроля обозначала мой роковой
рубеж--государственную границу СССР. Господи, сколько раз за последние три
недели я прокручивал в уме этот момент перехода советской границы! Что
будет, тоща сидящий в будке пограничник увидит мой паспорт, где черным по
белому записано: "Place of birth: U.S.S.R."? Вот он берет мой американский
паспорт, думал я, вот видит, что водился не в США, а в СССР, и тут же
набирает мое имя на кошьютере. Или, если у них еще нет компьютеров, листает
спрятанную под стойкой книгу. И, конечно, вот он я, в списке: Вадим Плоткин,
most wanted man!
Что произойдет дальше, после того, как пограничник найдет мою фамилию в
списке людей, интересующих КГБ, я не знал. Мне наденут наручники? Меня
окружат и уведут на допрос куда- нибудь в глубину аэровокзала? Или меня
сразу отвезут на Луйнку, во внутреннюю тюрьму КГБ? Или сначала, при проверке
моих чемоданов, у меня "найдут" марихуану, кокаин взрывчатку?
Я мог ожидать от КГБ всего — особенно после того, что они мне первому
офо
...Закладка в соц.сетях
