Жанр: Боевик
Московский полет
...интервью? --Да, я хотел бы знать...
— К сожалению, цензура его зарезала. Сняли с эфира в последнюю минуту.
--А разве у вас еще есть цензура? — спросила.--Я сейчас видел себя в
"Кинопанораме", они ничего не вырезали.
— Не спешите с выводами, — сказал голос. — Посмотрите эту передачу
до конца. Мы вас такой ценой выпускать в -эфир не хотим.
— Что вы имеете в виду? — изумился я. ' --А вы послушайте, что ваш
друг скажет через пару минут,--усмехнулся голос.--Извините, мне нужно
бежать.на съемку. Пока!
Я положил трубку, заказал себе еще рюмку водки и уставился в экран
телевизора. Там Марк Захаров, второй ведущий "Кинопанорамы", главный
режиссер модного Московского
429
молодежного театра Ленинского комсомола и депутат Верховного Совета
СССР, как раз говорил Виктору Мережко:
"--Я очень рад, что в нащей передаче прошла очень интересная беседа с
Вадимом Плоткиным. По-моему, это очень такой пронзительный и печальный
материал, который наводит на разного рода размышления, которые мне бы
хотелось продолжить после... А сейчас скажи, пожалуйста, есть какие-нибудь
сенсации в киномире?
— Ну, главная сенсация, — отвечал Виктор, — что все бросились на
Запад зарабатывать валюту.
--А Климов снимает "Мастера и Маргариту"? — спросил Захаров. --Нет, он
готовится...
--А сколько одновременно снимается сценариев у тебя? — Сейчас три, --
ответил Виктор. — А где ты был недавно? --Я был в Штатах. --В Америке?".
Тут Сэм Лозински, явно заскучав, глянул на свои ручные часы (конечно,
это уже были советские армейские часы "Командирские", купленные у уличных
фарцовщиков), встал и сказал мне: — Не возражаешь, если я уйду?
Я ответил, что, конечно, он может идти --он все равно не понимает ни
слова в этой телепередаче.
— На Ратушной площади есть ночной бар, — сказал Сэм. — Мы
договорились все встретиться там в девять вечера, отметить наш последний
вечер в Советском Союзе. Ты придешь? --Sure!
Он ушел, а я снова вернулся к экрану. Там опять был мой друг Виктор
Мережко. Он говорил:
"-- Другое дело, когда ты возвращаешься в свою страну, которую покинул
вынужденно, и возвращаешься с желанием отдать себя, попросить даже прощения,
покаяния. Ведь самое главное качество человека — это прийти с покаянием,
даже
Московский полет
если ты был изгнан. Приди в свой дом и покайся за грехи свои и за грехи
того дома, из которого ты ущел..."
Я обалдел. Полная, еще невыпитая рюмка водки стояла передо мной, и
вообще я не чувствовал себя пьяным. Но что за бред он несет с экрана? Я
должен просить прощения за то, что был изгнан из этой страны? Почему? И у
кого мы, изгнанники, должны просить прощения? У тебя, Витя? Или у
Павлаша?Или у КГБ? "Самое главное качество человека — это прийти с
покаянием...". Ну, это ты загнул, Витек! Я залпом выпил свою рюмку и тут же
заказал еще. А на экране Марк Захаров сказал Виктору: "-- Нам надо закончить
разговор с вопросительным знаком.
--Я думаю, что давай вернемся к Галичу и к Плоткину, — ответил друг
моей юности Виктор Мережко, явно незаслуженно ставя меня вровень с
феноменально знаменитым в России бардом Александром Галичем, который за пару
лет до меня тоже эмигрировал из СССР и умер в эмиграции,--потому что жизнь
этих людей так или иначе была сломана. Плоткин был преуспевающим
кинематографистом, Галич был замечательным поэтом и драматургом. Я уверяю
тебя, что Плоткин, который пишет сейчас за границей вот такие... --тут Витя
сделал эдакий пренебрежительно-снисходительный жест рукой, — не всегда
самого высокого класса романы, он бы здесь работал лучше. А он окунулся в
совершенно другую почву, вступил на нее и стал писать то, что совершенно ему
несвойственно. То, что он недостаточно хорошо знает. Он потерял сердце и
стал работать только разумом..."
Я замер с рюмкой водки в руке--я не верил своим ушам. Витя! Витя
Мережко! Друг юности! Мы с тобой последним рублем делились! Я твою дочку в
ванночке купал! И ты, даже не читая моих книг, про меня эдак
презрительно-снисходительно! Что я потерял сердце... Да уж лучше бы ты,
Витек, сказал, как когда-то "Литгазета", что мои книги распространяет ЦРУ!
Чувствуя на себе взгляды всего бара, я с горящим от бешенства и стыда
лицом слушал дальше. Марк Захаров спросил у Мережко:
"-- А кто-то приобретает от того, что он уходит от роди-
ны?
— Нет, — быстро и твердо ответил Виктор. --А Герцен? Не приобрел? --
поймал его Марк. — Герцен приобрел гражданство, я полагаю, — туманно
ответил Виктор, — чувство гражданства.
— Нужно заканчивать наш разговор, — сказал Захаров. --Потому что нас
могут отрезать от времени. Надо каким-то хорошим вопросительным знаком
закончить. Вот можешь ты такой забросить вопрос, чтобы после нас долго думал
видеозритель?
— Сейчас подумаю, — сказал Виктор. — Пусть пленка идет...
— А когда ты напишешь пьесу и принесешь в театр? — спросил Марк. — В
конце года, — сказал Виктор. — Это ты знаешь, — улыбнулся Марк. --А на
что же ты не ответишь?
— А ты бы смог уехать из этой страны? — вдруг спросил у него Виктор.
— Нет! — почти испуганно сказал Марк. И повторил: Нет! Нет...
— Не хочешь? — улыбнулся Мережко, имея, конечно, в виду общеизвестный
в России факт, что Захаров еврей, как Плоткин и Галич.
— Нет, не хочу! — твердо отмежевался от нас Марк Захаров.
— А как ты считаешь: вот те, кто уезжал, они правильно делали?-- жал
на него Виктор.
— Я думаю, что это индивидуально, — вынырнул мыслью Захаров и
продолжил уже свободней, уверенней: — Каждый человек — хозяин своей
судьбы, у каждого есть свой ангел-хранитель, каждый должен мерить жизнь
своими критериями, я не хочу быть ничьим судьей..."
После этих слов они оба--и бывший друг моей юности Витя Мережко, и его
новый еврейский друг Марк Захаров --
Московский полет
исчезли с телеэкрана, а вместо них возник Александр Галич — пожилой,
усталый, с гитарой. Он пел:
И все-таки я рискую
Прослыть шутом, дураком, паяцем! И ночью и днем Твержу об одном: Не
надо люди, бояться! Не бойтесь тюрьмы, Не бойтесь сумы, Не бойтесь мора и
глада! А бойтесь единственно только того, Кто скажет: "Я знаю, как надо!"
Кто скажет: "Идите люди за мной! Я вас научу, как надо!".
Я заказал двойную порцию водки и, под хриплый голос Александра
Аркадьевича, выпил за его светлую память. Когда мне было 13 лет, я играл в
его пьесе. Когда мне было 30, я пил с ним водку в Болшево, а потом пришел в
его квартиру у метро "Аэропорт" проститься с ним перед его эмиграцией.
А сегодня Витя Мережко сказал нам обоим --мне и ему, покойнику,--что,
оказывается, мы должны просить прощения у России. Зато, что она выбросила
нас в изгнание. Спасибо, друг. Я расплатился и вышел из бара.
Внизу, в холле, администраторша гостиницы помахала мне рукой:
— Господин Плоткин! Господин Плоткин! Можно вас на минуту?
Я усмехнулся: телевизионная слава стремительна, как августовский дождь.
Не прошло и минуты после передачи, как меня уже узнают в лицо! Правда, еще
через минуту--забудут, августовский дождь высыхает быстро. Я подошел к
стенке с табличкой "Администратор".
— Стойте здесь!--сказала администраторша и поставила рядом с табличкой
телефонный аппарат. — Сейчас вам будут звонить.
— Кто?
— Я не знаю. Междугородняя. Сказали, что будут звонить каждые десять
минут, пока мы вас не найдем.
Я закурил, гадая, кто мне может звонить. Игорь Финковский по поводу
интервью? Костя Зайко по поводу фильма? Рустам Ибрагимбеков насчет
постановки "Кремлевских лис"? Какое-нибудь издательство с предложением
издать мои книги в СССР? Или Семен и Левка Толстяк--просто так, проститься?
Я курил у стойки, остывая от злости к Мережко и наблюдая вечернюю суету
в гостиничном вестибюле. По углам несколько фарцовщиков тихо нашептывали
что-то иностранцам, предлагая, скорей всего, обмен валюты на рубли. В центре
большая группа хорошо одетых западных немцев что-то громко обсуждала
по-немецки. Две юные проститутки зацепили — я не поверил своим глазам! --
Ариэла Вийски, профессора политологии. Взяв его под руки с двух сторон, они
прошли с ним в лифт...
Тут телефон зазвонил короткими и частыми гудками. Я посмотрел на
администраторшу, она сказала:
--Это междугородняя, вас.
Я снял трубку, сухой голос телефонистки требовательно сказал:
— Сочи вызывает Вадима Плоткина! — Я слушаю.
— Говорите! — приказала кому-то телефонистка. И вслед за этим я
услышал голос, от которого у меня мгновенно ослабли ноги.
— Это ты?--сказала она.
— Я... — с трудом выдохнул я, потому что горло перехватило мгновенно
сухостью. — Здравствуй, дурында! Ты когда уезжаешь? — Как ты меня нашла?
— Я смотрела "Кинопанораму". И как только увидела тебя, стала звонить
Семену и Толстяку. Когда ты уезжаешь?
— Завтра, Аня.
— Завтра — когда?
Московский полет
— Завтра утром. А что? — Идиот, где же ты шлялся сорок минут? Я же
пропустила прямой рейс на Таллинн! Но утром я буду. Во сколько ты
уезжаешь? --В 10 утра. Мы отплываем паромом в Хельсинки. Я не
думаю, что ты успеешь... — Ты поседел, — перебила она. — Ты знаешь
об этом? И ты очень худой! Она тебя не кормит, что ли? — Аня, у меня дочке
пять лет. — Я знаю, мне сказал Семен. И ты назвал ее, как хотел,
Ханой. Целую. Мне еще час до аэропорта! Жди меня утром! Голос исчез, а
я все держал трубку и слушал хрупкую
тишину в ней.
— Вы говорите?--вдруг спросил у меня голос телефонистки.
— А?-- очнулся я.-- Да, я говорю... — Но я вас не слышу, — удивилась
она. --Я знаю. Но я же не с вами говорю. — Слушайте, не морочьте мне
голову! — возмутилась
телефонистка. — С кем вы можете говорить, когда в Сочи уже
давно положили трубку!
Я медленно опустил трубку на рычаг. И — за один этот звонок — простил
Витю Мережко.
Я шел в ночной бар на Ратушную площадь с твердым намерением напиться.
Потому что теперь, когда я знал, что Аня прилетит утром, когда я нашел ее
(или она — Меня), — я стал бояться этой встречи. Двадцать четыре года она
была моим фантомом, символом, "Бегущей по волнам" и русалочкой. Но что, если
от нее остался только голос? С чем я буду жить дальше? Во всех моих фильмах
и романах главные героини носили ее имя и были ее портретами, даже если я
пытался сделать их совершенно на нее непохожими. Как же я смогу
писать дальше, если и этот последний стержень моей жизни рухнет завтра
утром?
Под крышей ратуши горели яркие прожекторы, их свет отражался в каменной
мостовой, лоснящейся после дождя. По Ратушной площади гуляли иностранные
туристы, и два конных фаэтона катали последних пассажиров. Перед входом в
бар стояла небольшая толпа, я подумал, что это очередь в бар, но оказалось
— это прохожие окружили трио уличных музыкантов.
Эти три молодых гитариста сидели на тротуаре, на складных стульчиках,
играли на гитарах и пели. И в тонкой, грустно-лирической тональности их
удивительно слаженного, как у битлов, пения было что-то такое, что
заставляло останавливаться всех прохожих. Я разглядел в этой толпе Питера
Хевла, Нормана Берна, Монику Брадшоу, Горация Сэмсона. Я подошел к ним и
стал рядом. Молодые гитаристы --все трое светловолосые, в белых рубашках и
дешевых джинсах — пели о том, что их Эстония, как рыба в сетях, погибает в
советской неволе, но — "я пью русскую водку, и мне теперь все равно!.." Что
эстонских детей заставляют молиться Ленину и Марксу, но — "я пью русскую
водку, и мне теперь все равно!.." Что эстонских парней забирают в Советскую
Армию и там насилуют и избивают до смерти, но — "я пью русскую водку, и мне
теперь все равно!..". Что эстонские реки отравлены русскими заводами, но "я
пью русскую водку, и мне теперь все равно!..".
А перед гитаристами, на мостовой, лежала солдатская каска с табличкой
"HELP ESTONIAN NATIONAL REVIVAL [Помогите эстонскому национальному
возрождению]". В каске были деньги — рубли, доллары... — Они молодцы! --
сказал Питер Хевл. — Я не понимаю, о чем они поют, — сказала Моника. — Но
играют они замечательно!
Я перевел им содержание песни. Потом мы бросили в солдатскую кассу по
несколько долларов и спустились в бар. Там, в подвале, под низкими каменными
потолками гремела совсем другая музыка — хард-рок. В центре на небольшом
Московский полет
пятачке колыхалась трясучая медуза танцующей толпы. За столиками и у
стойки бара теснились иностранные туристы и эстонская молодежь.
Наша делегация оккупировала целый угол рядом с входной дверью и, судя
по расстегнутой до пупа рубашке Роберта Макгроу и беленькому, в росинках
пота носику Дайаны Тростер, количество выпитых ими дринков давно перевалило
за полдюжины.
Меня втиснули на деревянную лавку между Дайаной и Мичико Катояма, и я
стал догонять Макгроу двойными порциями водки. Потом, захмелев, пригласил
Мичико танцевать. Меня давно интересовало, почему она проявляет ко мне
интерес, а теперь как раз представился случай это выяснить.
— Ты действительно хотела бы ехать со мной в одном поезде? — спросил
я ее во время танца с хмельной русской прямолинейностью. Она улыбнулась:
--Вы такой ребенок!
И легким сопротивлением локтей — так, как это умеют делать в танце
светские дамы, — дала мне понять, где мне держать мои руки. Я понял.
Спросил: --Ты замужем?
— Конечно! — сказала она.--У меня две замужние дочери!
Я удивился. По ее кукольному личику вы бы никогда не сказали, что ей
больше 40 лет. --А ты знаешь секрет семейного счастья?-- сказал я. — Нет. А
ты знаешь? — спросила она. --А в буддизме есть какие-нибудь заповеди для
счастливой семейной жизни?
— О, конечно, есть! Если тебя это действительно интересует, я пришлю
тебе пару книг на эту тему. --По-японски?
— Нет, по-английски. Я слышала, ты будешь писать для Tokyo Readers
Digest. Это правда?
— Это очень престижный журнал в Японии. Как ты собираешься пронести
свои блокноты и кассеты через таможню? — Что значит "как"? Что ты имеешь в
виду? — Well, ты знаешь, что со мной случилось в Бейруте в прошлом году? Я
взяла там интервью у дюжины христианских лидеров, а, когда садилась в
самолет, мусульмане-таможенники отняли все кассеты. Но эти таможенники не
могли знать, что у меня на кассетах, потому что все кассеты были надписаны
не просто по-японски, а на древнем японском. Понимаешь, они получили приказ
заранее. Ты понимаешь?
Я понял и изумился простоте приема: КГБ тоже могло дать мне возможность
порезвиться внутри страны--взять интервью уГдляна, Иванова, Колягиной,
Бочарова, русских и эстонских демократов и националистов и даже добыть
автограф Горбачева.
Но все это они могут легко изъять у меня в последнюю минуту, при
посадке на паром. И я уеду из СССР пустой.
— Спасибо за предупреждение, — сказал я, тут же решив отдать свои
кассеты и блокноты Роберту Макгроу. --Ты была в Бейруте? Ты храбрая женщина!
— Well, я была во многих местах. Даже в Афганистане. Правда, не на
русской стороне... Но я хочу поговорить с тобой о другом. Ты знаешь, что
есть два вида журнализма — Ordinary Journalism и High Risk Journalism
[Обыкновенный журнализм и Журнализм Высокого Риска]? Я думаю, ты
принадлежишь ко второй категории. Но ты работаешь в одиночку, это
неправильно. В High Risk Journalism мы имеем свое маленькое международное
братство, и мы будем рады принять тебя в него. Но у нас есть один закон:
никогда не работать в одиночку. Потому что, если ты рискуешь жизнью ради
горячего материала, то, по крайней мере, имей гарантию, что твой материал
выживет с твоим партнером. Ты понимаешь?
Я посмотрел ей в глаза. Черт возьми, эта миниатюрная японка совсем не
такая куколка, как кажется с первого взгляда. Бейрут, Афганистан, High Risk
Journalism...
Московский полет
--Хочешь в будущем быть моим партнером?--спросил я с улыбкой.
— Вообще-то, я хотела предложить тебе помощь прямо сейчас. Я могу
пронести через таможню твоипленки и блокноты. Если ты мне доверяешь,
конечно. Хочешь?
— О, конечно. Спасибо! — обрадовался я. Во-первых, в глазах русских
таможенников миниатюрная Мичико должна выглядеть еще менее подозрительно,
чем Роберт Макгроу, а во-вторых, неизвестно, протрезвеет ли этот Роберт к
утру настолько, чтобы доверить ему вывезти из СССР пленку с автографом
Горбачева.
Тут музыка оборвалась, мы вернулись в наш угол. Но не успели выпить по
дринку, как рядом с нами, в двери бара, возник Гораций Сэмсон. Срывая голос,
он кричал бармену:
--Help!!! Help!!! Call the police! Murder. [Помогите! Звоните в
полицию! Убийство]! — и повернулся ко мне:--Переведите! Убийство на улице!
Здесь есть доктор?
Но бармен не нуждался в переводе, он уже набирал номер на телефоне. А
Гораций рухнул на лавку рядом с нами:
--О, my God [О, Боже мой]! — и, закрыв лицо руками, стал
раскачиваться, причитая:--Боже! Боже! Мы вскочили, крича на перебой: --Что
случилось? — Кого убили? Кто?
— Где Норман?!! — Дайана Тростер двумя руками затрясла Горация за
плечи. — Где Норман??? Ты вышел с Норманом! Ты вышел с Норманом слушать
этих музыкантов! Где Норман???
— Не is o'key... Не is out there... With the victims...[С ним все в
порядке. Он там, с жертвами...]--крикнулГораций за дверь, на улицу.
Мы бросились к выходу. Но тут в двери возникло окровавленное лицо
одного из уличных гитаристов, он крикнул что-то по-эстонски, вся эстонская
молодежь тоже ринулась к двери и буквально вынесла нас по ступенькам наружу,
на Ратушную площадь. "^^"No-f.
И мы увидели дикую, жуткую картину. Норман Берн свдея на совершенно
пустой ночной Ратушной площади, прямо на брусчатой мостовой, и держал на
коленях залитое кровью тело одного из молодых эстонских музыкантов.
Растопырив правую ладонь, он прижимал ее к груди этого светловолосого парня,
но густая алая кровь толчками выхлестывала через пальцы Нормана. А рядом с
ним лежал на животе второй гитарист, и такая же алая кровь сочилась сквозь
его белую рубашку и лужей подтекала ему под ноги.
А из-за ратуши уже с воем выскочили "скорая помощь" и синяя милицейская
"Волга". Мы подбежали к Норману.
— Norman, are you o'kay?
--Yes... I am... — ответил он почти неслышно.
— Что тут случилось?
— Три русских свиньи... они подошли к музыкантам, пырнули их ножами и
ушли. Просто.
— Боже мой! — сказала Дайана. — За песню?
— Ну и страна! — произнес кто-то из немецких туристов, стоявших
рядом.
Ясно, что после этого нам было уже не до сна. Сначала три следователя
милиции прямо в вестибюле гостиницы "Виру" выспрашивали у Нормана и Горация
приметы убийц, а потом мы до утра названивали в больницу, чтобы выяснить,
что с этими музыкантами — выживут или нет? Но ни по-русски, ни по-английски
мы не могли ни от кого добиться внятного ответа или хоть какой-нибудь
информации. И даже в утренних газетах не было ни слова об этой кровавой
драме. Дэнис Лорм тут же предположил, что эстонские газеты решили скрыть это
убийство, чтобы не вызвать ответную волну убийств русского населения.
— Как только здесь начнут убивать русских. Кремль тут же введет сюда
войска и объявят тут военное положение, --
Московский полет
сказал всезнающий Дэнис, когда мы грузили в автобус свой багаж, чтобы
ехать в порт. — Am I right, Vadim?
Я кивнул, стоя возле автобуса и все надеясь, что Аня вот-вот появится.
Но ее не было.
— Нам пора ехать, — сказала мне Оля, наша интуристовская гидша,
потому что все уже сели в автобус, а я один торчал у входа в гостиницу.
Я вздохнул, поднялся в автобус и стал у заднего окна. Автобус тронулся.
Узкие и по-утреннему пустые таллиннские улицы стелились позади него. Редкие
прохожие шли по тротуарам, несли в авоськах какие-то продукты. Кто-то
проехал на велосипеде. На чьем-то подоконнике лежала сытая кошка, грелась на
солнце. Из боковой улицы показался трамвай. А морской балтийский бриз тихо
шевелил на домах национальные эстонские флаги. Город жил так, словно ничего
не случилось. В порту, у причала, высился "Георг Отс". Этот трехпалубный
лайнер финны взяли у СССР в аренду и возят на нем пассажиров из Таллинна в
Хельсинки.
Я стоял в вокзальном зале, в самом конце нашей очереди на таможенный
досмотр. Я все еще надеялся дождаться Аню. Если она не успела на прямой рейс
"Сочи — Таллинн", то как она летит — через Москву? Ленинград? Киев? Наши
без помех проходили досмотр. Барри Вудстон, потея и нервничая, тащил к
таможенной стойке огромную картонную коробку со старинным русским самоваром
явно музейной ценности. Конечно, он купил этот самовар у каких-нибудь
фарцовщиков, которые толпами крутятся у гостиниц, но пропустит ли таможня
старинный самовар без письменного разрешения Министерства культуры СССР?
Пропустили, не сказав ни слова.
Следом за Барри шла Мичико Катояма со своими двумя чемоданами на
тележке. Я замер. У Мичико были все мои блокноты, магнитофонные кассеты и
пленка с автографом Горбачева. Вот она шлепнула на стойку таможенника свой
паспорт и таможенную декларацию, вот положила перед ним
целую коробку с тремя дюжинами фотопленок, чтобы не просветили эти
пленки рентгеном, вот глянула в лицо таможенника своими темными фарфоровыми
глазками... Он скользнул взгля-дом по ее чемоданам, вытащил из ее паспорта
вкладыш-визу и декларацию, отдал ей паспорт и продвинул по стойке коробку с
пленками. — Проходите. Следующий.
Мичико прошла, взяла свои пленки и ушла на посадку, не оглянувшись.
Молодец!
Следом за ней шелАриэл Вийски с мешками под тазами... Потом — шумный и
еще под хмельком Роберт Макгроу... Потом--полковник Лозински... За
ним--ДайанаТростер... Норман Берн...
Каждый из них на прощанье говорил что-то теплое нашей русской гадше
Оленьке, дарил ей сувениры и свои визитные карточки, приглашала гости и шел
на тамо-женный досмотр. Дэнис Лорм с охапкой свежих немецких газет врунах...
Гораций Сэмсон, осунувшийся и повзрослевший лет на десять...
Моника Брадшоу, увешанная фотоаппаратами... Питер Хевл...
Старички Огилви из Вирджинии... Джон 0'ХаГен повернулся ко мне,
спросил: --Ты нервничаешь?
— Нет, — сказал я. — Почему ты спрашиваешь? — Ты все время
крутишься и смотришь назад. Ты хочешь остаться?
Я улыбнулся, отрицатель но покачал головой: — Нет, — и повторил
твердо, как Марк Захаров: - Нет! Он шагнул к таможеннику и положил перед ним
на стойку свой паспорт. Я повернулся к Ольге: — Всего хорошего, Оля. Привет
вашей маме. — Счастливо вам, — сказала она. Я взглянул на входную дверь
таможенного зала, но дверь не шевелилась. Ани не было.
Посмотри в окно!
Чтобы сохранить великий дар природы — зрение,
врачи рекомендуют читать непрерывно не более 45–50 минут,
а потом делать перерыв для ослабления мышц глаза.
В перерывах между чтением полезны
гимнастические упражнения: переключение зрения с ближней точки на более дальнюю.
Московский полет
Я шагнул к стойке, положил перед таможенником свой паспорт с
визой-вкладышем и таможенной декларацией. Но теперь рядом с таможенником
стоял еще один-- с волчьим лицом, в кителе и с погонами майора таможенной
службы. — Откройте ваш чемодан, — сказал мнетаможенник. Я даже
обрадовался: эта проверка дастмне еще минуту! И сказал им с улыбкой: — С
удовольствием!
Но проверка длилась не минуту, а десять, Они тщательно, как когда-то
Алеша в шереметьевском аэропорту, прощупали всю мою одежду — каждую складку
запасных брюк и пиджака, все грязное белье, накопившееся за поездку,
куртку-дождевик, так и не раскрытые мной пакеты сухофруктов и даже
пластмассовую бутылку "Pepta Bismol". Потом простучали дно и крышку
чемодана, открыли магнитофон. Но в магнитофоне не было кассеты. — Вытащите
все из карманов, — приказали они. Я вытащил из карманов какую-то мелочь,
сигареты, зажигалку, кошелек с кредитными карточками. Положил на стойку.
Они проверили кошелек, потом майор спросил: — Вы кем себя считаете? Вы
журналист или писатель? --Ито,ито,----сказал я. --А где ваши блокноты,
кассеты? --Я не пользуюсь. Держу все в голове. — Тогда зачем вам
магнитофон? Я улыбнулся:
--'Сам не знаю. Подарить? --Нет, не надо,-- по-волчьи усмехнулся майор.
— Он кому-то отдал свои блокноты, кто прошел уже, — услужливо сказал
таможенник.
— Конечно, отдал, — согласился майор, --Ноне обыскивать же теперь
весь корабль! — и посмотрел мне в глаза: — Ну, что ж, господин Плоткин!
Проходите. На этот раз ваша взяла.
Я медленно сложил вещи в чемодан, закрыл крышку и посмотрел на входную
дверь-Ани не было.
Я поднял свой чемодан, махнул рукой гидше Оленьке и вышел на пристань.
Хотя накрапывал дождь, наши — почти все — стояли на открытой верхней
палубе "Георга Отса", махали мне руками.
А рядом с дверью морвокзала, под козырьком навеса, уже стоял все тот же
майор таможенной службы, курил. Увидев меня, он произнес негромко и в
сторону: — Надеюсь, вы понимаете, что я только выполняю приказ. Я
промолчал--что я мог ему сказать? — Мне нравятся ваши книги, — вдруг
сказал он.--Я их тут часто изымаю при досмотре. И коллекционирую. Поверьте
мне, через пять лет их напечатают в России.
Я посмотрел на его волчий профиль и — вот что значит писательское
честолюбие!--этот профиль уже не казался мне волчьим.
— Спасибо, — сказал я и пошел с чемоданом к трапу. Встревоженный моей
задержкой, Барри Вудстон встретил меня на палубе: — Что случилось? --
Ничего. --Тебя про
Закладка в соц.сетях
