Жанр: Боевик
Московский полет
...ю немедленно послать
этого редактора по широко известному в России адресу. Во-первых, потому, что
во время моей поездки в Россию жизнь выдумала сюжеты куда интересней и
талантливей, чем я мог бы их выдумать даже на берегу океана в Малибу. А
во-вторых, мне кажется, читатель уже заметил, что эта книга совсем не про
то, как я спасал в России чемодан со своим фильмом. Да, месяц назад, в
Америке, я решился на эту поездку действительно ради того, чтобы отыскать
мой старый фильм
345
и с его помощью попасть на какой-нибудь фестиваль, как Аскольдов с его
"Комиссаром", и оседлать судьбу. Но здесь, в России, что-то другое, более
важное случилось со мной неожиданно и без всяких усилий с моей стороны. И я
уже знал, что это. Я нашел здесь — себя. Я понимаю, что это звучит
патетично, но это — так. Старый и закомплексованный эмигрант с Вашингтон
Хайте, выбитый с беговой дорожки семейным и литературным банкротством,
вдохнул запах родного стойла и снова забил копытом, как молодой конь. И уже
не Каннский фестиваль и не Пулитцеровская премия стали жизненно важными, а
что-то совсем другое...
— Вадим, как я рад тебя видеть, елки-палки! — хлопнул меня по плечам
Витя Мережко, все не веря тому, что мы снова увиделись в этой жизни.
Одиннадцать лет назад, после приказа Павлаша, выбросившего меня из
кино, я пришел к Вите в его московскую квартиру, которую он купил на гонорар
от своего пятого успешного фильма, и ему первому сказал, что собираюсь в
эмиграцию. Помню, как Витя почернел лицом. "Старик, не делай этого — ты там
не выживешь! Ведь тут твоя родина, у нас!". "Витя, — ответил я. — В том-то
все и дело, что вот уже сорок лет моя родина — у вас! А я хочу, чтобы моя
родина была у меня. Или хотя бы у моих детей...". Он налил водку в стаканы,
и мы выпили с ним под борщ, который сварила его жена Марина, но при этом он
пил с таким лицом, словно только что сам, своими руками опустил меня в гроб.
А теперь, через одиннадцать лет, я стоял перед ним в кабинете Андрея
Смирнова, и он все хлопал меня по спине и плечам, проверяя, не призрак ли я
и действительно ли я выжил там, восстал из гроба.
— Е- мое, Вадим, как я рад тебя видеть! Поехали со мной! — Витя, у
меня дела. Мне нужно заехать к Семену... --Да перестань! Я тебя не отпущу!
Ты что! Я тебя сто лет не видел!
— Ну хорошо, подожди, я хотя бы позвоню Ельцину и Гдляну!
Московский полет
Я позвонил Ельцину (десятый раз за это утро), но его телефон упорно не
отвечал. Зато когда я набрал телефон Гдляна, там сразу сняли трубку, и голос
Гдляна сказал коротко и глухо:
— Да, я вас помню. Приезжайте в пять в следственную часть Прокуратуры.
Благовещенский переулок, 10. Я или Иванов вас встретим.
— Все? — нетерпеливо сказал Виктор, когда я положил трубку. — Значит
так, старичок! Сейчас мы подскочим на съемку. Ты знаешь, что я веду
"Кинопанораму"? Это самое популярное теле-шоу в стране! Заодно я возьму у
тебя интервью, а потом мы поедем ко мне обедать! Марина просто обалдеет! А
Машка,.ты помнишь дочку мою Машу? --Я ее купал, когда вы жили в Теплом
Стане. — Боже мой! Ну, конечно! Ты приехал к нам на ту жуткую квартиру,
когда Машка родилась и мы ее купали первый раз в ее жизни!
— Это было зимой. У вас не было телефона, а тебе нужно было звонить на
студию. И мы с тобой пошли звонить, но во всем районе было только два
телефона-автомата, и оба были разбиты...
— Ты знаешь, что моей Машке уже шестнадцать лет? Мы вышли из Союза
кинематографистов, сели в новенькую белую Витину "Самару", и я тут же
заметил, что здесь, как и в машине Семена, нет зеркальца заднего обзора.
Зато сзади, под стеклом лежит милицейский жезл. — Витя, — сказал я. --
Сколько у тебя фильмов? — Тридцать шесть. А что? — А сколько театров
играют твои пьесы? — Не знаю, честное слово! — Ну, примерно? — Ну,
двести. Или больше. А что? — И ты не можешь приклеить себе зеркало заднего
обзора? — Ах, вот ты о чем! А этот жезл ты видишь? Я должен выдавать себя
за милиционера, чтобы у меня вообще эту машину не украли! А "дворники"?
Каждый раз, когда уходишь от
машины, нужно снимать "дворники" и прятать. Иначе уведут в минуту! В
стране воровство и преступность — жуткие! И вообще, Вадя, ты видишь, что вы
натворили нам своей революцией?
Я посмотрел на него. Он безмятежно улыбался — это была шутка, типичная
для русско-еврейских приятелей: мы, евреи, сделали им революцию! Но хотя мы
с Витей были не просто приятели, а делили когда-то последний рубль, мне эта
шутка не понравилась. Может быть, за эти годы я отвык от русских приятелей?
— Витя, — сказал я, когда он притормозил перед манифестацией крымских
татар на площади Маяковского. Татары, которых Сталин, как и месхов, в 1944
году выселил из Крыма в узбекскую пустыню, перегородили тут улицу Горького
плакатами: "Прекратите сталинский геноцид". "Верните нам нашу землю!". --
Витя, — сказал я, взявшись за дверную ручку. — Я, пожалуй, пойду. Мне вот
сюда, в "Комету".
— Да потом, успеешь! — воскликнул Виктор. — Мы же одиннадцать лет не
виделись! Ну, хоть по стопарю мы должны выпить?
Против этого довода мне нечего было возразить. "Стопарь" — это в
России святое. Хотя издательство "Комета", в котором работала Аня, было
совсем рядом — за башней гостиницы "Пекин". Только вчера, в самолете, я
клялся себе, что ринусь в эту "Комету", едва приеду в Москву. Но как легко,
как быстро мы умеем находить предлог изменить своим клятвам и слинять от
долга даже перед самим собой!. За стопарь водки...
"Самара" медленно ехала сквозь толпу татар-манифестантов.
А я, повернувшись, все смотрел на длинное желтое здание "Кометы" — до
тех пор, пока его не перекрыл цветочный ларек и Концертный зал. Тут толпа
манифестантов кончилась, Витя дал газ, и машина рванула вниз по Горького. Но
почти тут же затормозила — на Пушкинской.
— Неформальные газеты хочешь купить? — спросил Виктор.
Московский попет
— Еще бы!
Он прижался к тротуару. Рядом, справа от памятника Пушкину, у
подземного перехода стояла толпа. Неформальные, то есть неподцензурные и
неправительственные, газеты были разложены на барьере и на раскладных
стульях и столиках. Я, не читая и не спрашивая цены, собрал все--каждую- по
экземпляру, заплатил за все трешку и с пачкой газет нырнул снова в Витину
машину. И только теперь увидел, что я купил "Еврейский вестник",
"Экспресс-Хронику", "Вестник Христианского Информационного центра",
"Гражданский референдум", грузинскую газету "Наше дело", литовскую
"Respublika" и... "Программу анархо-синдикалистов".
— Что? Что? — не поверил я своим глазам. — Анархо-синдикалисты?
Опять, как в 17-м году?
А еще через десять минут мы попали на бал к Лаврентию Берия,
знаменитому сталинскому палачу и шефу КГБ до 1953 года. Конечно, найдется
читатель, который напомнит мне, что этот Берия был расстрелян в подвале
штаба Московского военного округа буквально через несколько месяцев после
смерти Сталина. Ну и что? И, конечно, найдется редактор, который скажет, что
эта книга и так перегружена почти невероятными ситуациями, ну куда еще бал
Берия!
Но что я могу поделать с безумием нынешней реальности, господа?
Бал Лаврентия Павловича Берия, на который привез меня Виктор Мережко,
происходил в бывшем графском особняке, а теперь Доме политического
просвещения на улице имени Кирова, по которой, кстати, шла в центр толпа
украинских униатов. Как и два дня назад на Арбате, они несли
плакаты-воззвания к Горбачеву, ООН и почему-то к Маргарет Тэтчер с
требованием легализовать их церковь.
Остановив свою "Самару", Виктор Мережко переждал, а пока униаты обтекут
нас с двух сторон, а потом подкатил к
графскому особняку Политпросвета и въехал прямо на тратуар, к
старинному подъезду с резьбой по дереву. И туш сразу попали на бал к
Лаврентию Берия.
Вы помните описание Великого бала сатаны Воланда в романе Михаила
Булгакова "Мастер и Маргарита"?
"Маргарита была в высоте, и из-под ног ее вниз ухода грандиозная
лестница, крытая ковром...". Стоя на этой высоте, Маргарита видит, как
что-то грохнуло внизу, в гром" камине, и из камина стали вываливаться
полуистлевшие гробы, а из этих гробов — разложившиеся трупы, которые тут же
превращались в нагих женщин и мужчин во фраках - "королей, герцогов,
кавалеров, самоубийц, отравитительниц, висельников и сводниц, тюремщиков и
шулеров, пали, доносчиков, изменников, безумцев, сыщиков, растлителе",
Так вот, в Доме политического просвещения происходило то же самое,
только без гробов. Река сталинских вели поднималась по изогнутой мраморной
лестнице, крыто" ром. Палачи, доносчики, сыщики, растлители --мной" узнал в
лицо. Вот Вячеслав Молотов. Он без жены. Ста", как известно, отправил жену
Молотова, актрису, в Сибири лагерь... Вот Ворошилов, Каганович, Буденный...
Вот американский посол Джордж Кеннан... Вот Хрущев, Маленков, Булганин... А
вот и сам Лаврентий Берия. Оживлен, стремителен, пенсне блестит, и глаза--по
дамам. Правда, на этом балу не нагие, как на балу Воланда, а одеты по моде
пятидесятых годов — в длинные платья с подкладными плечиками. Но взгляд у
Лаврентия Берия остер и всеобнажающ — он, как известно, любил молоденьких
женщин... А вот еще какие-то лица, знакомые по портретам, которые висели в
школе, но кто они — я уже не помню, да и музыка уносит меня эти кружащиеся
по залу пары.
Под лепным потолком звучит вальс, фрачные офицеры разносят шампанское в
бокалах, дамы с послевоенными прическами и губками сердечком кокетничают с
западин дипломатами на лестничной площадке, а за их спинами - гигантское, во
всю стену панно "Ленин у телеграфа".
Московский полет
Наконец мы с Виктором проходим сквозь толпу этих "сталинских соколов",
и на самом верху широкойлестницы нас встречает истинный хозяин всего тут
происходящего — высокий, шестидесятилетний и тощий, как заядлый курильщик,
кинорежиссер Владимир Наумов. Своей худобой и страдающим выражением лица он
действительно похож на Воланда... -
— Я снимаю сразу два фильма, параллельно,-- сказал Наумов Виктору
Мережко во время интервью для "Кинопанорамы". — Первый фильм называется
"Десять лет без права переписки", а второй — "Закон". Сегодня мы снимаем
"Закон", сцену бала для западных дипломатов в доме Берия. Берия давал такие
балы довольно часто, на них была вся московская элита. Мне удалось найти
много живых свидетелей тех событий и даже посидеть минут сорока подвале
московской комендатуры, где Берия сидел до расстрела. Только на дачу Сталина
меня не пустили, сказали--ремонт. Но я перелез через забор, осмотрел дачу
снаружи. Никакого ремонта нет, от кого охраняют — неизвестно, но вот же --
берегут!..
Я сижу сбоку от оператора "Кинопанорамы", бегло записываю в блокнот
пикантные подробности рассказа Наумова для своей статьи в "Tokyo Readers
Digest". И мысленно представляю, как он, 60-летний мэтр советского кино,
профессор ВГИКа и неоднократный член жюри международных кинофестивалей,
карабкается на высокий кирпичный забор сталинской дачи в Кунцеве, пролезает
под колючей проволокой, натянутой поверх этого забора, а потом спрыгивает
вниз и, крадучись, чувствуя себя преступником или персонажем какого-нибудь
шпионского фильма, движется к сталинской даче. Сталина нет там давно, с 1953
года, но страх, как биополе, окружает этот двухэтажный дом...
— Во время съемок похорон Сталина, — продолжает Наумов, — мои
кинодекораторы украсили все магазины на улице Горького вывесками пятидесятых
годов, в той числе-- вывеской "МЫЛО ТЭЖЭ". Но тут сквозь нашу массовку
прорвалась толпа москвичей --думали, что в этом магазине действительно
продают мыло...
В паузе, когда оператор перезаряжает камеру, я выхожу позвонить
Ельцину. Но телефон, который дал мне Ельцин, по-прежнему молчит, и я набираю
наконец Семена, извиняюсь, что не приехал на завтрак.
— Засранец! --говорит мне Семен и добавляет: — Имей в виду, на ужин
тебя ждут Михаил и Лариса. Запиши адрес. Мосфильмовская, 220, квартира 6. Ты
будешь?
--Буду после Гдляна!-- говорю я и снова набираю номер Ельцина.
Бесполезно!
А рядом, на широкой мраморной лестнице, стоят в ожидании съемок Берия,
Маленков, Молотов и прочие "сталинские соколы", курят и едят бутерброды. А
за окнами — Москва, поток униатов по улице Кирова, сидячая демонстрация
месхов у Верховного Совета, манифестация крымских татар на Горького,
плакаты"Долой сталинско-фашистскую систему!" возле Дома кино и диспут на
тему "Что делать с коммунистами?" на Арбате. А еще дальше, за Москвой, --
шахтерские забастовки в Воркуте, Кузбассе и Донбассе, антисемитские митинги
"Памяти" в Ленинграде, молебен по убиенному царю в Свердловске, апрельский
террор армии в Тбилиси и армяно-азербайджанская война в Нагорном Карабахе.
Как бывший киношник, я мысленно панорамирую по всему этому штормовому
горизонту России и возвращаюсь взглядом сюда, на бал Берии, и уже не совсем
понимаю, где кино, а где реальность. И, честно говоря, этот кафкианский бал
Берии посреди больной Москвы 1989 года кажется мне больше в русских
традициях, чем застенчивый и интеллигентный Гавриил Попов в роли лидера
оппозиции русского парламента. Разве не "сталинские соколы" — живые, а не
муляжные, как тут, на балу, — накачивают по ночам Москву войсками? И если
сейчас из этой залы выйдут к тем войскам актеры, загримированные под Берия,
Ворошилова, Молотова, и скажут: — "Артиллеристы, Сталин дал приказ!.." -
Московский полет
не ответит ли многомиллионная и живая еще армия тех сталинских соколов
зычным "Ура!" и радостным русским кличем "Бей жидов, спасай Россию!"? И
тогда...
"Прихрамывая, Воланд остановился возле своего возвышения, и сейчас же
Азазелло оказался перед ним с блюдом в руках, и на этом блюде Маргарита
увидела отрезанную голову человека с выбитыми зубами... — Михаил
Александрович, — негромко обратился Воланд к голове, и тогда веки убитого
приподнялись, и на мертвом лице Маргарита, содрогнувшись, увидела живые,
полные мысли и страдания глаза. — Все сбылось, не правда ли? — продолжал
Воланд, глядя в глаза головы..."
Конечно, вместо того чтобы цитировать роман "Мастер и Маргарита", я мог
бы процитировать свой неопубликованный роман-предсказание и, листая страницы
с описанием гражданской войны в России, спросить у своих западных издателей,
которые отказались этот роман печатать: "Все сбылось, не правда ли?"
Тут, прервав мои фантазии, ко мне подошла ассистентка Виктора Мережко и
сказала: — Виктор Иванович просил вас в кадр.
В 16.00 я подошел к издательству "Комета", руках у меня был болырой
букет свежих крымских роз, а в кармане — разрешение на эмиграцию и билет на
самолет "Москва — Вена". На календаре было 26 августа 1978 года, я
последний раз мог поздравить Аню с днем рождения.
Помню, как я остановился на троллейбусной остановке, возле киоска
"Соки-Воды", выпил стакан газированной воды, потом прошел по Садовому еще
двадцать шагов. Здесь, на стене длинного желтого дома, рядом с деревянной
дверью висела квадратная светло-синяя вывеска "Издательство "Комета", орган
ВЦСПС". Я опять остановился, трусливо
набрал воздух в легкие и только после этого открыл высокую дверь. С
того момента, как Аня уехала из квартиры Семена на Бескудниковском бульваре,
прошло больше двух лет, и за эти два года мы не только не виделись, но даже
не обменялись традиционными телеграммами в дни рождений. Но Теперь, накануне
отъезда из России навсегда, я не мог не проститься с ней. За дверью, на
высоком, как в баре, табурете сидел старик в сером потертом пиджачке и с
янтарным мундштуком в желтых прокуренных зубах.
— Вы до кого? — спросил он с украинским "до кого" вместо русского "к
кому". — К Муравиной Анне Павловне. --Почекайте*.
Он встал со стула, открыл обитую черным дерматином дверь и спросил у
кого-то: — Анна Павловна тута?
Ему что-то ответили, он повернулся ко мне и сказал: — Проходьте. Она в
конце коридора, направо. Неся в руках пышные августовские розы, я пошел по
коридору. Здесь царил дух, типичный для второразрядных газет и издательств:
пыльные ящики с книгами в коридоре, стенгазета "Прожектор" со старыми
первомайскими призывами "Все на демонстрацию!" и "Да здравствует День защиты
детей!", треск пишущих машинок из настежь открытых дверей. Конечно, при виде
моего букета из этих дверей стали выскакивать машинистки и редакторши с
жадным любопытством на лицах:
— Вы к кому?.. Ой, к Анне Павловне?.. Анна Павловна!!! Аня выглянула
из дальнего кабинета и посмотрела на меня издали, близоруко щурясь своими
зелеными глазами поверх спущенных на нос очков. В руках у нее были свежие
типографские оттиски.
А я, приближаясь к ней, вдруг обнаружил, что мои колени снова — в
который раз! — стали ватными. Хотя Аня изменилась354
Московский полет
почти неузнаваемо: ей стало тридцать пять, ивовсей ее фигуре появилась
дородность степенной женщины бальзаковского возраста.
Но, наверно, было в наших лицах --моем и ее-- что-то такое, что
заставило смолкнуть все пишмашинки издательства и замереть всех выскочивших
в коридор любопытных машинисток и редакторш.
Я ощутил эту тишину плечами, спиной, корнями волос и сразу понял, что
делаю что-то не то. Но у меня уже не было пути назад, я подошел к Ане и
сказал негромко, деревянным голосом:
--С днем рождения. Я уезжаю, совсем. И зашел пожелать всего наилучшего.
И протянул ей букет. Но она словно не видела его. Держа в руках свежие
типографские оттиски с немецким текстом, она спросила медленно,
заторможенно:
— Совсем? Как это — "сов..."? — и вдруг до нее дошло, я прочел это в
ее глазах. И она воскликнула тихо, как обмерев: --Туда??? Я кивнул.
— Боже мой! — неслышно произнесла онаодними губами. --Так вот
почему...
Тут из соседнего кабинета, из двери с табличкой "ДИРЕКТОР", выглянула
удивленная тишиной мужская фигура.
--Познакомьтесь,--все так же тихо сказала Дня.--Это мой муж.
Он вышел в коридор — высокий, худощавый, сорокалетний, с приятными
серыми глазами и острой светло-курчавой бородкой. Во всем его облике было
ощущение покоя, мягкой твердости и интеллекта. Протянув мне руку, он
посмотрел мне в глаза с доверчивым любопытством и представился: — Матвей.
— Очень приятно, — сказал я. — Вадим. --О!--он вопросительно
повернулся к Ане, и она молча кивнула ему. — О! — повторил он. — Очень
приятно! Я много
слышал о вас от Аниной мамы. Вы же спасли зрение Филиппу, Аниному
брату. Проходите ко мне, пожалуйста...
Тут он удивленно посмотрел на машинисток и редакторов, которые с
откровенным любопытством торчали вдоль всего коридора. И в тот же миг их
словно сдуло, и пулеметный треск пишмашинок оглушил все здание. Матвей
улыбнулся и сказал:
--Ну, народ!.. Заходите, Вадим. Аня, возьми же цветы! Аня взяла у меня
букет, но я остановился на пороге его кабинета.
— Вы знаете, я... Я должен идти! Дело в том, что я уезжаю. Совсем. И у
меня абсолютно нет времени. Я просто заскочил на минуту поздравить Аню с
днем рождения.
— Вы эмигрируете? В Израиль? — спросил спокойно Матвей. --В Америку.
Он протянул мне руку: — Спасибо... за цветы. И — счастливо! Я наспех пожал
его твердую руку — я понял, за что он сказал мне "спасибо". — Пока! --
улыбнулся я Ане. Она заторможенно кивнула головой поверх букета. Я
повернулся и пошел по коридору. И оглянулся только в самом конце, перед
дверью вахтера.
Они стояли рядом, друг подле друга. Он держал левую руку на ее плече, а
правую поднял и, улыбнувшись, махнул мне прощальным жестом. Я махнул им
рукой и вышел в дерматиновую дверь.
В тот же вечер она нашла меня в ресторане Дома кино. Мы ужинали --
Толстяк, Семен, Эд и Михаил, который прилетел из Свердловска, чтобы сказать
мне "Good bye!". Мы пили водку и ели шашлыки по-карски, а Толстяк ел свое
любимое мясо по-суворовски. Тогда, в 1978-м, в московских ресторанах еще
Московский полет
было мясо, а у Толстяка еще были все зубы. Мы рвали мясо крепкими
зубами, и Толстяк делился со миой своим иностранным опытом: он только что
впервые побывал за границей, в Японии. Там, в Токио, респектабельную
делегацию советских кинематографистов поселили в роскошной гостинице, и
Толстяку достался номер на 32-м этаже. Но летом в Токио жарко, а в комнате
Толстяка не оказалось форточки. Он попробовал открыть окно, но оно оказалось
наглухо завинчено какими-то хитрыми японскими винтами округлыми и гладкими
шляпками. Тогда он нажал кнопку,наюторой был нарисован согнувшийся в поклоне
японец и написано "Service" — одно из немногих английских слов, которые
Толстяк понимал.
Через несколько секунд в номер постучали. Толстяк открыл дверь и
знаками показал услужливому японцу, что нужно открыть окно. Японец низко
поклонился, Тслсиктоже ему поклонился, и японец исчез. Еще через две минуты
в номер опять постучали. Толстяк открыл. Теперь вместе с первым японцем был
еще один. Оба поклонились Толстя ку, а Толстяк, обливаясь потом, поклонился
им настолько, насколько позволяя его гкивот. Японцы что-то сказали и
поклонились опять. Толстяк стал жестом показывать, что он хочет открыть
окно, но без инструментов, одними руками он не можетотвернуть эти еб...
винты. Японцы поклонились и исчезли.
А еще через три минуты пришли уже четыре японца--два предыдущих и два
новых, в рабочих робах и с кислородным баллоном и ящиками, полными
инструментов. Все четверо поклонились Толстяку. Толстяк, матерясь по-русски,
поклонился им с высоты своего роста. Потом два японца-слесаря постелили на
пол и на подоконник широкую дерматиновую подстилку- и стали автогеном
вырезать стальные болты из оконной рамы. А два гостиничных клерка следили за
их работой. Наконец, минут через двадцать, слесари огнем и пневматическими
зубилами срезали шляпки болтов и вытащили все окно и даже оконную раму. Но в
ноиерестало еще жарче, потому что августовская жара в Токио хуже нью-
йоркской. А японцы, поклонившись странному русскому гиганту, который
пожелал жить без окна, унесли из его номера и окно, и оконную раму, и
подстилку, в которую они аккуратно собрали всю бетонную пыль от своей
работы.
Толстяк остался один, на 32-м этаже, в номере, где почти во всю
наружную стену была просто дыра.
Страшась подойти к этой пропасти и задыхаясь отжары, Толстяк сел на
кровать и заплакал. Тут пришел гид-переводчик, которого, видимо, на всякий
случай послали к Толстяку администраторы отеля. — Почему вы не хотите жить
с окном? — спросил он. --Мне жарко,--сказал Толстяк. Гид-переводчик присел
у низкого подоконника и покрутил какую-то еле заметную кнопку. И в ту же
секунду из ребристо-гофрированной панели под подоконником хлынул мощный
поток холодного кондиционированного воздуха...
Мы еще не успели отсмеяться, когда за моим плечом послышался Анин
голос: --Добрый вечер. Могу я сесть с вами? На ней было темное открытое
вечернее платье с живой крымской розой за поясом. И вообще, она была так
красива, ' как Анна Каренина и Мерилин Монро, вместе взятые. Толстяк, Семен
и Михаил разом вскочили, уступая ей свои стулья. Она села возле меня, я
спросил удивленно: --Как ты меня нашла?
— На такси, — сказала она спокойно. --Я заехала в три ресторана, это
четвертый.
--Дом журналиста, ВТО... — стал перечислять Толстяк. — А какой же
третий?
— "Пекин", — сказала Аня. — Он любит утку по-пекински.
--Анечка, что вы будете есть? — спросил Михаил. — Ничего, спасибо. Я
прямо из-за стола. И вообще, мы с Бадей сейчас уходим. Вы не возражаете?
- Конечно, нет! — сказал все понимающий Семен.
-Ая возражаю! — воскликнул Толстяк.
Посмотри в окно!
Чтобы сохранить великий дар природы — зрение,
врачи рекомендуют читать непрерывно не более 45–50 минут,
а потом делать перерыв для ослабления мышц глаза.
В перерывах между чтением полезны
гимнастические упражнения: переключение зрения с ближней точки на более дальнюю.
Московский полет
--И я,-- поддержал его Михаил. — Нет, действительно! — сказал
Толстяк. — Почему такая красивая женщина забирает Вадима, когда я лучше его
раз в двадцать! Во-первых, я толще...
— Лева, заткнись, — сказал Семен, и выжидательно посмотрел на меня. А
я никак не мог понять, почему от Ани совершенно не пахнет спиртным. В ее
день рождения! В одиннадцать вечера, когда она--по ее же словам — только
что из-за стола.
— Что-нибудь случилось? — спросил я у нее негромко. — Да, — сказала
она. --Что?
— Потом скажу. Пошли. Вставай. Но я сидел. Она ушла со своего
собственного дня рождения. Бросила мужа, гостей и помчалась по всей Москве
искать меня. Но зачем это все? Зачем устраивать еще один водевиль или драму
и ломать ей семейную жиэнь? Ведь я все равно уезжаю.
Конечно, она прочла мои мысли — она знала меня слишком давно, чтобы не
уметь читать на моем лице. И поэтому она пошла ва-банк.
--Ты можешь хоть раз в жизни выполнить мое желание? Не свое, а мое?
Хотя бы сегодня! — сказала она и повернулась за поддержкой к Семену,
Михаилу и Толстяку: — Ребята, сегодня у меня день рождения. Вы можете
сказать этому идиоту, чтобы он оторвал, наконец, свою задницу от стула?
ОсобеннЬ, если его просит единственная стоящая женщина в его е... жизни!
Налейте мне водки, в конце концов!
Нач
...Закладка в соц.сетях
