Жанр: Боевик
Московский полет
...ами"?
Но и мы, русские солдаты, именовали эстонцев "куратами". Наш полк на 90
процентов состоял из костромских и пензенских сельских парней с
шестиклассным образованием, а остальные десять процентов были совершенно
безграмотные
415
пастухи-таджики, но, удивительное дело, и те и другие относились к
эстонцам свысока и презрительно, как к низшей расе. Словно это какие-то
упыри, нелюди, досадные дикари, которые только мешают нашей армии вольготно
расположиться по всей земле. И такое отношение поощрялось и даже насаждалось
нашим командованием. Помню, как за убийство пожилой эстонки, которая ночью
случайно набрела на пост по охране нашего артиллерийского парка (в нем
стояли гаубицы образца 1938 года — большой секрет!), доблестный
солдат-убийца получил перед строем благодарность командира полказа
бдительность и десять суток отпуска.
Десять суток отпуска! После этого все солдаты нашего и соседнего полка
мечтали, чтобы ночью какой-нибудь "курат" напоролся На их пост. И, стоя на
постах, стреляли без всякого предупреждения на любой шорох--по собакам,
коровам...
Тридцать лет я не вспоминал об этом. Тридцать лет я не помнил тяжести
солдатской шинели на плечах и того удушливого чувства, что эта шинель --
твоя кожа, за которую тебя ненавидят и называют "куратом". Но оказалось --
помню! Словно на брусчатке таллиннских улиц еще не стерлись следы от моих
кованых солдатских сапог... — О, Вадим! Где вы были? — Наконец, вы
приехали! --Добро пожаловать на борт!
Они окружили меня в вестибюле гостиницы "Виру", обнимали, хлопали по
плечам. — Ты хорошо провел время? — Добро пожаловать в семью! — Ты нашел
интересный материал? — Мистер Плоткин, спасибо за совет. Эти люди в
Ленинградском историческом архиве так старались найти нужные нам документы!
— А это правда, что вы встречались с Ельциным?-- ревниво спросил
Гораций Сэмсон.-- А как вы попали из Ленинграда назад в Москву?
Московский полет
— Поездом? Неужели? С обычными русскими пассажирами?
— Хотела бы я быть в этом поезде!-- сказала Мичико Катояма.
— Знаете, Вадим, мы в Таллинн приехали тоже поездом. Но в отдельном
вагоне. Без русских пассажиров. Русским не разрешили ехать в нашем вагоне!
--Только один гэбэшник был с нами все время!-- Разве это не смешно, Вадим? В
нашем вагоне ехали только иностранцы — мы, американцы, и немцы из ФРГ. Но
одному русскому в этот вагон разрешили войти. Так что мы сразу поняли, что
он из КГБ. Верно?
— Верно,-- сказал я, хотя, конечно, это мог быть просто левый
пассажир, которого проводник посадил за взятку. Но как объяснить им, что
такое "левый пассажир"? И вообще, мне было не до таких подробностей! Я вдруг
почувствовал, что я действительно в своей семье, среди своих. И ощущение
безопасности наполнило меня почти детской радостью. Словно я, как ребенок,
один, без родителей убежал в лес, видел волка и прочих лесных чудовищ и,
натерпевшись страхов, выбежал из леса прямо к своей семье. И теперь, ликуя,
готов целовать их всех — даже зануду Ариэла Вийски.
Эстония еще не вышла из СССР, но я уже чувствовал себя за советской
границей.
Я думаю, что город Таллинн пребывал в точно таком же, как я,
эйфорическом состоянии, именно в те дни эстонцы готовились объявить о выходе
из СССР, и город дышал предчувствием свободы, как мартовский лес дышит
запахами весны. Августовские ливни атаковали город и улетали в море, а люди
ходили по улицам без зонтов, с непокрытыми головами. Небольшие толпы
митинговали на городских площадях, где-то в боковых улицах мелькали
демонстрации, но не митинги и не плакаты с призывами к свободе определяли в
эти дни характер города. А нечто уже решенное, определившееся, что было на
лицах всех горожан и в наэлектризованной атмосфере города — что-то уже
раскованное, уже освобожденное от
рабства, уже — взлетающее. Так узник, вышедший из подземелья, пьянеет
от солнечного света, так моряк, выйдя в море после долгой зимы, чувствует,
как от морского воздуха в нем наливается силой каждый мускул..."
Да, эстонцы еще не вышли из СССР, но они уже освободились от советской
власти внутри себя и, как вызов всей советской империи, подняли над
городской ратушей свой национальный флаг! И такие же голубые флаги они
вывесили из каждого окна--в квартирах, магазинах,ресторанах.0ни — первыми
из 104 подневольных советских наций --решились на такой открытый вызов
Кремлю, и от этой собственной смелости у них, я думаю, кружилась голова. Как
у тех либеральных депутатов советского парламента, которые несколько дней
назад впервые собрались в московском Доме кино, чтобы объявить себя первой
советской парламентской оппозицией.
— Мы вводим эстонское гражданство. Его автоматически получают те, кто
жил в Эстонии до советской оккупации, а также их дети и внуки. А те, кто
приехал в Эстонию после 1940 года, имеют право на наше гражданство только
через два года, если сдадут экзамен по эстонскому языку,-- заявили нам на
пресс-конференции эстонские журналисты.
— Но мы слышали, что русское население против этого. Что русские тут
организовали свою партию "Интерфронт" и даже бастуют...
— "Интерфронт" поддерживают только 12 процентов русского населения. Но
их первая забастовка застала нас врасплох, это правда. Они сорвали доставку
хлеба в магазины, остановили движение автобусов. Но теперь к следующей их
забастовке мы уже готовы: для всех автобусов и трамваев есть эстонские
щоферы-дублеры. И то же самое — для продовольственных и хлебных машин...
— А вы не боитесь, что у вас повторится Венгрия 1956 года?
— Эстония идет впереди освободительного движения Прибалтики. Но на
нашей территории размещено примерно
Московский полет
200 тысяч русских солдат. А нас всего один миллион шестьсот тысяч. То
есть на каждых восемь безоружных эстонцев, j включая младенцев и стариков,
приходится один русский; солдат с автоматом и полным боевым комплектом. А
про танки, самолеты и ракетную артиллерию мы уже не говорим:
— Но город бурлит. Что же будет, если завтра русские танки войдут в
Таллинн? Народное восстание?
— Нет, восстания не будет. Все будет тихо. Мы подсчитали, им
достаточно арестовать сто лидеров — и здесь все; затихнет на какое- то
время. Поймите, мы маленькая нация, и, как у любой маленькой нации, у нас
обостренный инстинкт самосохранения. Мы не можем каждый раз бросать под
танки треть населения. Мы пожертвуем собой — сто человек, мы даже сами
составили список, кого они арестуют. Но сохраним нацию. И нация будет ждать
следующего шанса. Ведь осталось недолго. Даже если завтра в Кремле сбросят
Горбачева и власть захватит какая-нибудь хунта — ну, сколько они смогут еще
продержать эту империю в узде? Ну, пять лет — от силы. А скорей всего --
пять месяцев. А потом все равно все рассыплется...
— Вчера я брал интервью у Михаила Бочарова, это один из лидеров
либеральной оппозиции в Верховном Совете. Но когда речь зашла о выходе
Эстонии из СССР, он сказал: пусть они выкупят те заводы, которые мы там
построили. Пусть все выкупят, а тогда — отделяются. Что выдумаете об этом?
Вы будете выкупаться из империи?
— А нам не нужны их заводы! Пусть они их забирают! Пусть вывезут, как
они вывозили заводы из Германии в 1945 году. У нас воздух чище станет без
этих заводов...
Стоп! Довольно стенограмм! Я хочу, чтобы в этой главе читателю дышалось
так же легко, как мне в Таллинне. Потому что Москва с ее смогом и духотой, с
ее бесконечными про- и антигорбачевскими речами, с ее выражением полной
безнадеги на дерюжных лицах прохожих, с ее мухами в каждой квартире и
аварийными запасами мыла и стирального
порошка в домашних туалетах, с ее скучными прожектами ввести свободный
рынок и в то же время спасти партократию, с ее милицией, которая избивает
людей на Пушкинской площади, с. ее гэбэшными генералами, которые внушают
миру, что теперь КГБ — это филиал Greenpeace и Amnesty International, с ее
пульсом политического Бейрута и предчувствием того, что на улицах вот-вот
начнут стрелять или, по меньшей мере, дадут кулаком в морду, — все это
осталось там, в России, почти за границей!
И там же остались страхи, что меня отравит КГБ. И мои бостонские планы
питаться в этой поездке одними калифорнийскими сухофруктами. И даже Аня,
женщина моей жизни, осталась там, в России...
А здесь, в Таллинне, на Ратушной площади, я нанял тонный фаэтон и,
празднуя свой второй побег из России, целый час катал по городу Сэма
Лозинского, Нормана Берна, Дэвида Лорма и еще кого-то. И запоем рассказывал
им, как служил здесь в армии тридцать лет назад и как вот тут, в Кадриорге,
вон в том военно-морском госпитале лежал с язвой желудка. Я даже вспомнил
стихи, которые сочинял тогда, лежа в госпитале: "Тихо бродит осень в парках
Кадриорга". Конечно, американцы ничего не понимали в моих стихах, но
восторгались Таллинном...
А потом к нам в гостиницу пришел знаменитый эстонский диссидент N. Мы
--вся делегация — снова собрались в номере Барри Вудсона, тесно расселись
на полу и на подоконниках и включили магнитофоны. N. стал рассказывать о
том, как его, 23-летнего студента, арестовали в 1958 году. За "пропаганду
национализма и призывы к выходу Эстонии из СССР" ему дали тогда десять лет
строгого тюремного режима и выпустили из мордовского лагеря лишь в 1966
году. Но и выпустив, не разрешили работать по профессии. А второй раз его
арестовали в 1980-м, когда ему было уже 45, и — снова "за антисоветскую
агитацию и пропаганду" — отправили назад, в тот же мордовский лагерь.
— А теперь я хочу показать вам этот лагерь,-- сказал N.
Московский полет
и повел нас в соседний кинотеатр посмотреть документальный фильм,
который только что сделала о нем киностудия"Таллиннфильм".
Так — второй раз за эту поездку! — именно кино бросило меня из
сегодняшней России в ее недавнее прошлое. Началось в Москве, с бала
Лаврентия Берия, а теперь...
Молодой эстонский кинорежиссер нетолько пробился со своей киногруппой в
самый кошмарный мордовский лагерь для политических заключенных, но и привез
туда героя (воего фильма! И N. водил кинооператора по лагерю и комментировал
все, что видела камера: и болотное кладбище, где похоронены не дожившие до
свободы диссиденты (в том числе украинский поэт Василь Стус), и бетонную
камеру- одиночку, в которой N. провел восемь лет своего последнего рока
(крохотное зарешеченное окно, откидная железная койка, параша в углу), и
тесный дворик для прогулки зэков — классический кирпичный колодец с вышками
по углам
Здесь, именно в этой тюрьме, окруженной гнилым болотами, годами держали
знаменитых советских диссидентов, и здесь они сидели и умирали под бравые
сводки с колхозных полей, которые с утра до ночи передавало тюремное радю. И
никто из них не знал, что где-то на воле происходят митинги и демонстрации в
их защиту, что о них пишут в западных газетах и что правительства западных
стран вручают Кремлю юты в их защиту. Тюремное радио об этом молчало, а все,
что знали зэки из политических новостей, — что советские войска вошли в
Афганистан, а их главный тюремщик Юрий Андропов стал главой государства!
И я вдруг представил себе ту полнейшую безнадег, которую приносили эти
сообщения в камеры пермского лагеря. Там, за болотами, в тысяче километров
от этого лагеря сталинско- брежневские соколы давали балы, стучали ботиком
по трибуне в ООН, перекрашивали в красный цвет половину мира и завоевывали
космос. А здесь? Господи, чем же кили тогда узники этих каменных клеток?
Какой надеждой? На что? Даже при "либеральном" Горбачеве понадобилось четыре
года гласности, сотни народных демонстраций и запросов Запада, чтобы
Кремль приказал открыть ворота этого лагеря и выпустить из него еще живых...
Но вот кинокамера вместе с тысячами ликующих эстонцев встречает N-на
таллиннском вокзале, и толпа несет его на руках через город. Он еще в
тюремной робе и брит наголо, а вокруг — Эстония 1988 года, Эстония,-над
которой гуляет ветер близкой свободы. Кончился фильм, мы вышли из кинотеатра
и... Нет, мы не смогли выйти из кинотеатра. Тысячи полторы 20-летних
эстонцев шли по узкой таллиннской улице плотными рядами, в цветастых
национальных нарядах, пели и выкрикивали что-то по- эстонски — наверно,
призывы о выходе из СССР! Они шагали по брусчатке мостовой и по узкому
тротуару, а N., символ их борьбы, отсидевший за их победу 16 лет, оказался
прижатым к дверям кинотеатра. Он стоял там, не узнанный ими, старый, седой и
сутулый, а потом, когда прошла демонстрация, он снова повел нас в гостиницу
и стал опять рассказывать о лагере. И я вдруг с ужасом понял, что он --
психически — все еще там в каменном мешке своего тюремного прошлого, что он
болен этим прошлым, как человек, чудом вынутый живьем из расстрельных могил
Куропат. Что он видит вокруг? И видит ли он вообще?
Господи, подумал я, это же персонаж Эриха Ремарка, это же тема для
романа "Диссиденты", для фильма и театральной пьесы! Молодая армия свободы
ушла вперед, а он, раненный прошлым, хромает за ними и не может догнать...
Но разве я — не он?
— У меня сегодня встреча с мэром Таллинна, — сказал за завтраком Джон
ОХатен.-- Кто-нибудь хочет пойти со мной?
Кроме меня, никто не вызвался, и мы с Джоном пошли вдвоем.
Московский полет
Неказистое 600-летнее кирпично-каменное здание таллиннской ратуши. На
черепичной крыше, на высокой игловидной башне стоит символ Эстонии — медная
статуя Старого Тоомаса. Вот уже несколько дней этот Старый Тоомас снова
держит в руках не советский, а национальный эстонский флаг. А под ним, на
Ратушной площади, происходят митинги, демонстрации, гулянья.
Но едва вы входитешутрь ратуши, как ее метровые каменные стены, ее залы
(низкими сводчатыми потолками и увесистость ее старинной мебели — все это
сразу сбивает уличное возбуждение, выравнивает ваш пульс и призывает к
спокойствию, рассудтельности, взвешенности слов и решений.
Харри Луми, мэр Таллинна — высокий, крупный мужчина лет сорока пяти, с
негромким голосом, неторопливыми жестами и мягкими спокойными глазами --
провел нас через зал Магистрата, зал Правосудия и Бюргерский зал в свой
кабинет. Там, у двери, стоял огромный кованый сундук с позеленевшими от
времени металлическими окладами, поясами, бляхами и замками. Харри
улыбнулся:
— Раньше в этом ящике хранилась городская казна. Обратите внимание на
три замка по бокам. Они совершенно разные. Когда-то жители города выбирали
трех казначеев, и у каждого казначея был ключ только от одного замка. Но что
самое интересное: в казначеи выбирали только тех, про кого было известно,
что они замятые враги и ненавидят друг друга. Чтобы уж точно знать: эти
никогда не сговорятся и не похитят казну...
Затем оба мэра — эстонский и охайский — стали обсуждать, как им
наладить прямую связь между Охайо и Таллинном, но меня эта тема не занимала,
и я вмешался в их беседу только один раз --правда, с типично журналистской
бесцеремонностью:
— А сколько лет вы уже мэр Таллинна? — спросил я у Харри Луми.
— Шесть лет, второй срок.
Я тут же прикинул, что он стал мэром до гласности, и значит...
— Вы коммунист, конечно?
— Да, — сказал он.
— А что случится, если завтра Эстония выйдет из СССР и власть перейдет
от вашей коммунистической партии к Народному фронту или к Национальной
независимой партии Эстонии? Вы готовы добровольно уйти из этого кабинета?
Или вы будете бороться за это кресло?
— Меня выбрали на это место не члены моей партии, а эстонцы, жители
Таллинна, — ответил он. — И если они захотят другого мэра — что ж, я
готов к этому.
Но на меня этот дипломатический ответ не произвел впечатления, я
спросил:
— А вообще, вы кто --вы сначала эстонец, а потом коммунист? Или
наоборот--сначала коммунист, а потом эстонец?
Прямо скажем, только положение иностранного журналиста позволяет в СССР
задавать такие бесцеремонные вопросы, и я этим положением пользовался с
удовольствием.
— Я думаю, что политика Центрального Комитета компартии Эстонии лучше
всего отвечает на этот вопрос, — ответил мне Харри Луми, имея, конечно, в
виду, что руководители компартии Эстонии уже третий год открыто
демонстрируют Москве и своему народу, что они сначала эстонцы, а лишь потом,
может быть, коммунисты...
После этого два мэра продолжали свою профессиональную беседу, а затем
Харри Луми принес и положил перед нами огромную, килограммов на десять,
книгу для почетных гостей, чтобы и мы оставили в ней свои нетленные
автографы. Но перед тем как дать нам расписаться, он не без гордости стал
показывать записи, сделанные в этой книге главами европейских и африканских
государств, кинозвездами и прочими знаменитостями.
— А вот тут, на странице 51, смотрите, кто расписался, — сказал он.
Московский полет
Я взглянул на ровные рукописные строки, занимающие огромную страницу,
потом — на подпись: "М. Горбачев".
Еще не совсем понимая, какая передо мной находка, я стал читать его
запись. Это был стандартный и скучный текст:
"Для советских людей Таллинн, — это и древний город, всеобщий памятник
культуры, это и столица Советской Эстонии, где живут люди трудолюбивые,
любящие свою землю, преданные дружбе нашей Великой страны, делу социализма.
Пусть процветает Таллинн, на радость его жителям, пусть он радует своих
гостей своей историей и сегодняшними достижениями. Генеральный секретарь ЦК
КПСС М. Горбачев. 19.11.1987".
Конечно, я тут же обратил внимание иа ошибку в слове "преданный" и
лишнюю запятую после слова Таллинн, но только после этого сообразил:
Господи! Да ведь еще никто на Западе, ни один журналист не видел ни строки,
написанной рукой Горбачева! Я читал в газетах, что в 1985 году, когда
Горбачев пришел к власти, Белый Дом выделил какой-то фирме 100 000 долларов
на создание его психологического портрета по воспоминаниям его бывших
сокурсников. А тут передо мной — целая страница горбачевского автографа! И,
значит, можно произвести графологическую экспертизу характера Горбачева,
определить его творческие и интеллектуальные параметры и даже поставить
медицинский диагноз!
— А можно, мы сфотографируем эту страницу? — осторожно спросил я у
Мэра Таллинна. — На память? — Пожалуйста, — ответил он.
У меня не было фотоаппарата, но, к счастью, Джон со своей камерой не
расставался никогда.
— Джон, быстрей! Несколько снимков! --засуетился я, тут
же прикидывая в уме, в какой американской библиотеке можно найти старую
книгу графолога Зуева- Инсарова "Почерк и личность", которую я читал лет
тридцать назад в спецохране Ленинской библиотеки в Москве. Насколько я
помнил эту книгу, строки такой, "ровизны", как у Горбачева, свидетельствуют
о твердом, уравновешенном характере человека с жестким самоконтролем. Но с
другой стороны, эта же ровизна говорит об отсутствии творческого воображения
(у поэтов, композиторов, художников строки никогда не бывают прямые, а либо
взлетают вверх, либо загибаются вниз, утверждал Зуев-Инсаров). И еще одна
подробность, которую я помнил: такая полная закрытость букв "о", "а", "е" и
"р", как в почерке Горбачева, свидетельствует о замкнутости характера,
скрытности...
С трудом дождавшись конца приема у мэра Таллинна, я бегом прибежал в
гостиницу и стал искать Сэма Лозинского. Пусть я не получил интервью у
Ельцина, но я добрался до Горбачева! Я привезу из этой поездки сенсационный
материал — не только для Японии! Я верну себе жену и дочку! И — чем черт
не шутит!-- через пару лет я буду снова снимать кино в России!..
Полковник Лозински сидел на втором этаже в валютном баре, приводил в
порядок свои журналистские записи. Я бесцеремонно плюхнулся рядом на стул:
— Сэм, у тебя есть связи в National Defence Counsel? --А что
случилось?--спросил он встревоженно. Я быстро оглянулся на сидящих в баре.
Но все смотрели в сторону телевизора, висевшего над стойкой бара, и я
зашептал Сэму сквозь зубы:
— Только что мы с Джоном 0'Хагеном сфотографировали страницу
рукописного текста Горбачева! Ты понимаешь? Если у тебя есть знакомые в
Совете национальной обороны, то через них можно получить лучшую экспертизу
его почерка! А это же сенсация на первую полосу! Понимаешь! — Yes, sir! --
сказал подполковник. — Будет сделано, сэр! Я встал, заказал себе водку со
льдом и, уже успокаиваясь, спросил у Сэма:
Московский полет
— Кстати, а что было в Эрмитаже? Тебе удалось сфотографировать
мальтийские кресты?
— О, да! Представляешь? Они не только разрешили фотографировать, но
повели меняв запасники и показали всю коллекцию! Я не верил своим глазам --
у них эти ордена навалом лежат в ящиках! Как скобяной товар! --- Ну, ты взял
хоть пару? Он ошарашенно посмотрел мне в глаза: — Ты думаешь, они могли
дать мне хоть один? И вдруг я заметил, что на меня с явным любопытством
уставились почти все посетители бара, а в разом наступившей тишине я услышал
голос Виктора Мережко:
"-- Итак, ты уехал одиннадцать лет тому назад. Спустя какое-то время
была опубликована твоя книга, которая, я помню, имела резонанс скорей такой,
ну, подпольно-сам-издатовский..."
Голос шел из телевизора, висевшего над стойкой бара, а на экране
телевизора были я и Мережко — это шла московская "Кинопанорама".
"--Эту книгу твою читали по радио "Свобода", оттуда, — продолжал на
экране Виктор. — И я знаю, что вокруг твоего имени ходили самые неприятные
слухи. Что ты клевещешь на Брежнева, в частности, и на нашу страну. О чем
эта книга рассказывала?"
— Ну, во-первых, — отвечал я с экрана с кино- ироничной улыбкой, --
никакого самиздата на Западе нет. Книжка вышла на тринадцати языках, если
включить русский. Вышла она в Англии, в Америке, в Германии, Франции,
Италии, Норвегии, Голландии, Японии и так далее. А ее русское издание попало
сюда уж я не знаю, каким путем. Но я знаю, что на черном рынке у вас эта
книга стоила большие деньги.
— Да, она продавалась, — подтвердил Виктор, — Думаешь, это возможно
сейчас — ее публикация в нашей стране?
— На сегодняшний день в этой книге ничего взрывчатого уже нет. — Она
устарела) да?
— Нет, она не устарела. В этой книге вся ваша узбекская и
азербайджанская партийно- коррумпированная мафия. И так случилось, что два
дня назад на заседании межрегиональной группы депутатов Верховного Совета я
познакомился с героями этого романа, которых я выдумал десять лет назад,--я
познакомился с Гдляном и Ивановым. Я послал Гдляну записку через зал. Мол,
не найдется ли у вас пары минут для автора. Ну, а он встал и вышел за мной/и
так мы познакомились...
— Вот прошло столько лет! — перебил Виктор. — Ты оторвался от нашего
кино и в то кино не попал. Вот ты сейчас приехал в Советский Союз уже как
гражданин Соединенных Штатов. У тебя есть тайная мысль, что ты можешь — уже
учитывая новую ситуацию в стране — вернуться в кино, в наше кино?
— Почему "тайная" мысль? Два дня назад я получил предложение
экранизировать одну из моих книг.
— Значит, твой визит не гостевой, а еще и деловой? — допрашивал меня
Виктор.
— Нет, мой визит вообще не гостевой, — отвечал я ему. — Я приехал в
составе делегации американских журналистов. Это официальная поездка. Но я с
первого дня бросил своих американцев и рванулся ко всем вам, потому что
тебя, например, я не видел одиннадцать лет! И когда я услышал твой голос, у
меня мурашки пошли по коже. И вообще — здесь у меня много друзей, знакомых,
весь этот мир! Но очень боюсь, что меня это втянет. Потому что кино --ты же
понимаешь! Это как наркотик! — Кино и друзья, — сказал Виктор. — Кино и
друзья, — повторил я за ним и воскликнул: — Но писать книги куда
спокойней, старик! Никакой цензуры! Никакой редактуры! Никто не лезет, никто
не ломает ничего! Если одну строчку они хотят исправить, они мне звонят и
говорят: "У нас не приняты трагические финалы. Хэппи энд, пожалуйста! Ну,
хоть одну строчку про то, что, может быть, герой не погиб в конце"!
Понимаешь? Нет редактора, Витя! - Тем не менее... — улыбнулся он. — Тем не
менее я хочу
Московский полет
пожелать тебе, чтобы ты все же вернулся к своей первой замечательной
профессии, чтобы ты вернулся в кино! --Спасибо...".
Следом за этим Виктор перешел к следующему сюжету — анонсу какого-то
нового фильма. А Сэм Лозински спросил:
--Что это было? У тебя брало интервью советское телевидение?
--Даже два интервью! — похвастал я, вспомнив, что еще вчера по
программе "Добрый вечер, Москва!" должно было пройти интервью, которое снял
в "Космосе" Игорь Фин-ковский. И, пользуясь своей минутной славой, спросил у
бармена: — А можно мне с вашего телефона позвонить в Москву? Я заплачу.
Он молча поставил на стойку телефонный аппарат, я вытащил визитную
карточку Финковского, набрал московский код и номер телередакции.
--Алло! Добрый вечер. Это Вадим Плоткин вас беспокоит. Можно Игоря
Финковского?
--Его сейчас нет,--сказал молодой мужской голос. --А что вас
интересует? Вы по поводу своего
...Закладка в соц.сетях
