Жанр: Боевик
Московский полет
...адо подписи собрать... Та
же женщина:
— Нет, ну бить нельзя, понимаете! Можно какое-то замечание сделать,
газеты забрать, но зачем бить? Я посторонний человек, но мне жалко этого
Подрабиннека! Я видела: Сергеева там бьют чуть не ногами! Ну, разве органы
власти могут так поступать?! Я сегодня депутатам буду говорить об этом!
Голос из телефонной будки: — Никак не могу своему депутату дозвониться...
Подходит еще один мужчина, говорит: — Фашисты бывают не только в коричневой
форме, а бывают и в красной, и в зеленой! Вы меня поняли? Женщина:
--Страшное дело, шо творится! Мужской голос:
— Надо в "Московские новости" позвонить.... Подходит старик с рыжей
бородой и шепотом говорит всей группе:
— "Московские новости" очень хорошо сработали. Я видел. Я стоял на той
стороне улицы и видел, как из окна "Московских новостей", со второго этажа
они все сфотографировали. Все — и как милиция била ребят с газетами, и как
газеты у них отнимали. Отлично сработали журналисты. (Мне.) А это у вас что
такое? — А это магнитофон, это я для памяти записываю... Старик: — А вы
откуда? — Из Америки. Старик, меняя тон:
— А я, знаете, просто смотрю, но я никакого участия не принимаю. — И
я просто смотрю.
Старик уходит. Если я простою тут еще с час, то никакую пьесу сочинять
не надо — даже лучший советский драматург Витя Мережко таких замечательных
диалогов не выдумает!
А вот и милиция — подъехали на машине, двое выскочили и тут же -_-- к
парню, который только что разложил на углу газеты на складном столике. Гонят
его, но пока вежливо — не бьют...
Милиционер (в мою сторону): — Вы записываете? Не надо! — Почему?
Рев грузовика заглушает ответ милиционера или он вообще не удостоил
меня ответом. И мой голос продолжает:
— Парень собрал свои прокламации, лейтенант милиции говорит ему:
"Уйдите отсюда", и парень спокойно собирает газеты и уходит. Я — тоже.
Слава Богу, эта встреча с милицией обошлась без конфликта. Спрячу-ка я
магнитофон и позвоню Гдляну. Тем более что он тут рядом, в двух кварталах
вниз по Горького."
44
— Тельман Хоренович, это Плоткин... — Здравствуйте, — тут же перебил
меня сухой и прокуренный голос Гдляна. — Вы забыли у нас очки. Можете зайти
за ними. — Спасибо!!!
Если у "майора, который слушает" телефонные разговоры Гдляна, есть
прибор, показывающий высоту звука, то от моего ликующего "Спасибо!" стрелку
этого прибора вынесло за верхнюю отметку. А через десять минут в проходной
следственной части Прокуратуры СССР я уже держал в руках свои солнечные очки
и короткую записку:
Московский полет
"МУРАВША АННА ПАВЛОВНА (рожд. 2бавг. 194бг.) ПО МУЖУ--ШИФРИНА.
Адрес: ЛОМОНОСОВС КИЙ ПРОСПЕКТ. 32, кв. 116. Телефона нет. Желаю
удачи".
Господи! Оказывается, Аня живет всего в нескольких кварталах от
Мосфильмовской улицы! Этой ночью, глядя из окна квартиры Михаила и Ларисы, я
среди темных ночных окон видел, наверно, и ее окно!
Нужно ли описывать, как я мчался в такси на Ломоносовский проспект? И
как от волнения потели мои ладони, сжимая букет цветов — таких же крымских
роз, как 11 лет назад?
Только я был уже другой — седой и пятидесятилетний. Хотя... Кто вам
это сказал?
Да, давным-давно, в другой, американской жизни мне было 50лет, это
правда. Я был седой, старый, с радикулитом и комплексом неполноценности
из-за своего ужасного английского языка.
Но была ли эта американская жизнь, господа? Ерунда! Не было! Мне снова
сорок и даже не сорок тридцать два! Дайте мне коня — я проскачу по
московским улицам, как джигит! Дайте мне русскую женщину, и, как говорил
Бабель, русская будет мною довольна!
Родина, проклятая любимая родина, что ты делаешь с нами, мать твою так!
Зачем ты швыряешь нас за свои границы?
За дверью 116-ой квартиры была тишина. Я стоял на лестничной площадке
восьмого этажа, звонил и стучала эту дверь с табличкой "Шифрин М.Б.", но
никто не отвечал, и ни звука не было изнутри. Но я не унывал. Я ждал этого
момента одиннадцать лет, я подожду еще пару часов, пока Аня придет с работы.
Ветер задувает в выбитое лестничное окно и пылью
посыпает мои крымские розы. Рядом с окном на стене выцарапано гвоздем:
"Дима и Римма = любовь". Если я уставу стоять, я могу сесть тут на
подоконник и ждать.
Вдруг сверху, с десятого, что ли, этажа дробно застучали по лестнице
женские каблучки. Высокая двенадцатилетняя девчонка в джинсиках ц майке с
надписью ADIDAS увидела меня под дверью 116-й квартиры, тормознула на бегу:
— Вы к Шифриным, что ли?
-Да.
— Так они же в Сочи, в отпуске. А вы откуда? У меня плечи повисли.
Прилететь из Америки, разыскать ее адрес и... — А когда они вернутся? .
— В конце августа, к школе. А вы откуда? — повторила девчонка. Своими
узкими плечиками и тонкой фигуркой она напоминала мне кого-то, но я еще не
знал кого.
- — Издалека... — ответил я ей, а потом наткнулся взглядом на надпись
на стене и спросил: --А ты случайно не Римма?
— Римма... — покраснела девчонка. — А вы, случайно, не из Израиля?
--Нет, из США.
— Жалко! А то мы завтра как раз эмигрируем, в Бер Шеве будем жить.
Слышали такое место? --Я даже был там. Там физики живут. Твой папа физик?
--Ну да! Кацнельсон его фамилия. Может, слышали? О нас в "Нью-Йорк тайме"
писали, мы шесть лет в отказе сидели!
Я кивнул на надпись на стене:
— А как же Дима? — И подумал: вот еще одна драма: Дима, Анин сын,
влюблен в эту девочку, а она уезжает. — Ну, а что я могу
сделать?!!--обозлилась девчонка. — Они нарочно увезли его в Сочи, как
только мы получили разрешение на эмиграцию! Хотя это полный бред! Он все
равно ко мне приедет! Ну, подумайте сами: человек с фамилией "Шифрин" разве
может жить в этой стране? Даже если он возьмет фамилию своей матери,
антисемиты его все равно выявят!
Московский полет
В ее голосе было такое ожесточение, что я сразу вспомнил, на кого она
была похожа — на ту юную еврейку, которая митинговала в Ленинграде на
площади у Казанского собора — одна против толпы антисемитов. — Значит, ты
будешь ждать его в Вер Шеве? — спросил я. — Ну... — она пожала плечами.
— Если он мне будет писать... Но дело не в этом! Они не понимают, что этот
эксодус не от нас зависит! Это решение Бога! Он решил, что евреи должны
уехать из этой страны, и еще семнадцать лет назад открыл нам границу. Но вы
же знаете евреев — мы всегда спорим сБогом и торгуемся! Поэтому добровольно
уехали только выи еще сто тысяч. А два миллиона остались. Ну? Что Богу
делать? Как выселить отсюда этих евреев в Израиль? Только погромами! Будет
парочка погромов--все поедут! Вы понимаете?
Я смотрел на .эту юную ребе в джинсах. Такой оригинальной теории мне не
приходилось слышать.
— Знаешь что? — сказал я.-- Возьми эти цветы. Это тебе от меня йот
Димы. Я уверен, что он Приедет в Бер Шеву. --А вы емукто?--спросила Римма.
— Я сиу просто тезка. Он Дима, а я Вадим. Такое вот случайное совпадение.
Держи цветы! Они как раз с юга, крымскиерозы. И — зай гезунт! --Тода раба,
— ответила она на иврите. Боже мой, родина, что же ты делаешь??? Даже с
детьми!!!
¶ЧАСТЬ СЕДЬМАЯ
45
Секрет семейного счастья? — Софья Максимовна Брауде прищурилась,
затянулась сигаретой.
Странная шестидесятилетняя блондинка, мать двух взрослых сыновей,
бабушка трех внуков и начальник крупного эстонского строительного треста,
Брауде оказалась моей соседкой по купе в скором поезде "Москва--Таллинн". Но
в купе мы курить не хотели, курили в коридоре, у открытого окна, и до двух
часов ночи обсуждали перспективы распада Советского Союза.
Поезд клацал колесами, как хороший рысак подковами. За окном была
черная августовская ночь с далекими факелами химических заводов над темными
лесами.
Москвичка и русская по рождению, Софья Максимовна в двадцать лет вышла
замуж за эстонца-слесаря, сорок лет прожила в небольшом эстонском городе
Пярну и как бы сочетает в себе дилемму, раздирающую сейчас всю советскую
империю, — конфликт окраинных национальностей со "старшим русским братом".
Еще с царских времен русские селятся в этих национальных республиках и
хозяйски русифицируют их — школы, газеты, радио, телевидение и весь язык
административного общения сверху донизу. Но теперь, в 1989 году, вдруг
оказалось, что ни одна из 104 наций, населяющих СССР, не желает этой
русификации, даже эскимосы заполярного Таймыра требуют независимости и
автономии.
Что же делать русским, которых в этих нерусских республиках уже 30
миллионов!
— Только одно, — твердо сказала мне Брауде, — учить
Московский полет
язык страны, в которой живешь. Если вы поедете жить в Америку, вы что
же--будете американцев заставлять говорить по-русски? Или если японец едет
жить в Италию, разве итальянцы говорят с ним по-японски? Мы для
эстонцев--японцы, так какого черта они должны учить наш язык, а не мы--их? А
наши Иваны приезжают в Литву, Эстонию или там в Киргизию, занимают лучшие
районы и начинают русским лаптем эстонский суп хлебать! И знать не хотят ни
о какой культуре! А я, например, за полное отделение Эстонии от России! От
этого нашему русскому Ивану со временем только лучше будет — или он из
Эстонии к себе в Рязань уедет, родную землю из золы поднимать, или он
останется в Эстонии и цивилизуется здесь на европейский манер... Вот так мы замечательно дискутировали в ночном поезде "Москва --
Таллинн", и я все жалел, что не могу включить магнитофон, а потом переслать
эту пленку Бочарову, Горбачеву и Ельцину. Моя бы воля, я бы вообще выбрал
эту Брауде в Верховный Совет.
Но одиннадцать лет назад советские власти за мои же 500 рублей избавили
меня от советского гражданства, и теперь я, слава Богу, выбираю других
депутатов в другие парламенты. Впрочем, Брауде, конечно, не подозревает об
этом, я для нее — московский журналист-попутчик.
— Вы прожили с мужем сорок лет и, насколько я понимаю, вы из тех
женщин, которые лидируют в семье. А ваш муж этим доволен? Или он по
характеру подкаблучник?
— Эстонский муж подкаблучник?!! Да вы что! — засмеялась она. — Нет,
я дома — только жена! А никакой не начальник треста и даже не главный
инженер! Ведь у эстонцев характер — камень! Это же северные люди, викинги!
Поэтому дома я — жена и только. — Все сорок лет?
— Абсолютно!
— И вы счастливы со своим мужем?
— О, да! Я бы и сегодня за него замуж пошла, если хотите знать.
Ну, тогда мне просто повезло: вы ответите мне на вопрос, который меня
мучает уже десять лет. В чем секрет семейного счастья?
— Секрет семейного счастья?-- она прищурилась, затянулась сигаретой.
— Знаете, а я ведь отвечу! Когда я выходила замуж, мать моего мужа — она
эстонка — позвала меня к себе и сказала: "Если ты хочешь, чтобы у тебя была
крепкая семья, то запомни такие правила. Никогда не ходи по дому в халате.
Утром встала и тут же приведи себя в порядок — лицо, руки, волосы, все. И
сразу оденься так, как нужно, чтобы никаких засаленных халатов! Это раз.
Второе: жена должна где-то работать, чтобы муж знал, что она независима. И
третье: жена должна быть днем хорошей хозяйкой, а ночью — б...". Извините
за это слово, но это так! Я прожила с мужем сорок лет, и я знаю, что говорю.
В семье все зависит от женщины. От хорошей жены муж не уходит даже
поб...вать! Поэтому, когда мои сыновья женились, я позвала невесток к себе и
тоже дала им этот урок. И теперь они замечательно живут с моими сыновьями, и
я у них — самая любимая гостья!
...А поезд, вытягивая вагоны по темной и ночной русской долине, все
цокал по рельсам. На Запад! На Запад! И гудел протяжно и взволнованно, как
жеребец в предчувствии весны и свободы.
Брауде ушла в купе спать, а я все стоял в пустом коридоре ночного
поезда, курил и смотрел в открытое окно. Где-то там, в этих темных русских
просторах, гуляют наши прошлые жизни — моя и Лизина. И какие- то люди носят
нас в себе, смотрят нас в наших фильмах, называют своих детей нашими именами
и разговаривают с нами во снах. А мы даже не знаем об этом, мы живем
какой-то параллельной жизнью, как в Зазеркалье...
Трехлетняя Хана, нарядно одетая, торжественная и любопытная, стояла на
стуле во главе праздничного стола. Лиза
Московский полет!
держала высокие свечи и спичкой, горящей в Ханиной ручке, зажигала
высокие свечи в большом серебряном подсвечнике. На Лизе было новое
темно-синее платье и белая косынка, которая очень шла к ее большим черным
глазам.
Я сидел по другую сторону стола, в белой рубашке и ермолке, и читал им
ту самую брошюру "Шабат в еврейской жизни", которую написал когда- то для
маленького еврейского) издательства "Призыв".
— "... Зажигая субботние свечи, поднимая чашу с вином и отказываясь от
любой работы в субботу, евреи тем самым) веками, тысячелетиями отвергали
свою зависимость от мира) вещей, бедствий и рабства в очередном галуте.
Шабат был) днем полной свободы и способом устоять в любом принижении.
Подумайте, разве можно сломить, уничтожить, поработить или обратить в другую
веру народ, который постоянно, из недели в неделю, из года в год и из века в
век каждый седьмой день празднует свою свободу! Даже у американцев, которые
считают себя самыми свободными людьми в мире, есть в году только один День
независимости. А у евреев — пятьдесят два!" — я перевернул несколько
страниц:-- Так, теперь инструкции. "Заслонившись рукой от зажженных свечей,
хозяйка дома произносит следующее благословение..." Повторяй, Лиза:
"Благословен Ты, Предвечный Бог наш, Царь вселенной, освятивший нас своими
заветами и заповедавший нам зажигать свечу святой Субботы..."
Лиза негромко повторяла, Хана смотрела на нас с восторгом и изумлением,
для нее это была какая-то новая игра. — Папа а мне что говорить? --
спросила она. — Повторяй за мной. Киддуш субботы, — я стал читать с книги:
— "И был вечер, и было утро... День шестой... И совершены были небо, земля
и все их воинство... И совершил Бог к седьмому дню творение, свое, которое
сделал, и почил в день седьмой от всего творения, которое сделал. И
благословил Бог день седьмой и освятил его...",-- дальше, как повелела
инструкция, я взял бокал с вином и продолжал над вином: — "Благословен ты,
Господин Боже наш. Царь".
вселенной, сотворивший виноградный плод... Барух ата, Адонай Элохэйну,
мэлэх Хаолам, борей пери хатофен...",-- следующую часть молитвы нужно было
читать над хлебом, но я вдруг отложил брошюру и сказал: — Нет, не могу! Я
не слышу это внутри себя...
— А что ты хочешь слышать, папа? — спросила Хана. — Не порть ребенку
праздник, — негромко сказала Лиза. Я взял брошюру и стал читать дальше: --
"Благословен Ты, Господин Боже наш, Царь вселенной, производящий хлеб из
земли. Барух ата, Адонай Элохэйну, мэлэх Хаолам...".
Но я знал, что читаю это в последний раз. Да, Лиза приготовила
субботний ужин и даже надела косынку на голову, чтобы сыграть роль еврейской
жены, хранительницы домашнего очага. Но я не мог участвовать в этом
спектакле. Не мог, даже понимая, что с помощью этих суббот Лиза пытается
склеить нашу разваливающуюся семейную жизнь. Не мог, потому что с детства
привью разговаривать со своим Богом только тайно от всех, только мысленно,
пряча свою связь с Ним от школьных учителей, друзей и даже от родителей. Тот
Бог, в которого я верил, был моим, личным и настолько интимным, что
заговорить с ним вслух, да еще вот этими чужими словами, стало для меня
абсолютно невозможно. Так же невозможно, как публично заниматься любовью или
писать книгу перед публикой.
Конечно, неизвестно, как долго хватило бы Лизы на то, чтобы играть роль
еврейской жены. Но разве и моя немота в молитве не была признаком того, что
я моральный калека? Такой же калека, как тот безногий русский инвалид на
картине Максима в Нью-Йорке...
А теперь подумай, вдруг сказал я сам себе, если ты отверг Лизину
попытку склеить семью, то, значит, не одна она виновата в вашем разводе! И
вообще — отсюда, из России, как в перевернутом бинокле, все видится совсем
не так, как в Массачуссете. Да, Лиза уходила от тебя, потому что ты дни и
Московский полет
ночи сидел за своей пишущей машинкой. Но ведь и Анна, уходя, кричала
тебе то же самое! Так чем ты лучше этого хоккеиста Строева, который тоже был
занят только хоккеем? Стоп! Это же поразительно: именно тогда, когда
Аннауходила от меня, Лиза с теми же словами уходила от своего хоккеиста!
Значит, как я — двойник хоккеиста Строева, так Лиза — двойник моей Ани...
Это открытие поразило меня настолько, что я тут же закурил сигарету.
Настроенный в лесах ветер врывался в окно и бил меня по лицу плотными, как
полотно, порывами прохлады, поезд откладывал на рельсах и вспарывал ночь
гудками, а я держался рукой за оконную раму и возбужденно думал: Господи, а
что, если это вовсе не Лиза терзала меня по ночам пантерой и черной кошкой?
Что, если это не ее ненависть облаком бродила по моей квартире? А вдруг это
и вправду было просто моим предчувствием гражданской войны в России? Какой я
писатель — талантливый или бездарный, — это покажет время, но каким бы я
ни был — я днем писал кровавые бунты завтрашней России, а по ночам эта
погромная Россия возвращалась в мои сны, в подсознание, и впивалась в горло
и раздирала грудь...
А Лиза — разве не она приготовила тот субботний ужин? Разве не она
зажигала субботние свечи? И разве не хотела она стать мне еврейской женой?
Так, может, теперь, когда я что-то понял, когда из этой ночной России я вижу
свою жизнь не так, как в бостонской и нью-йоркской духоте,-- может быть,
теперь нам попробовать еще раз? Ради Ханы, ради дочки попробовать склеить
то, что мы разломали. Да, я знаю, что это будет непросто. Ведь все, что
свело нас когда-то, сгорело во взаимной вражде. Но не я ли переписал
когда-то из "Агады" в брошюру о субботе древнюю еврейскую, притчу о чуде с
горящим уксусом? Однажды, в канун субботы, сказано в "Агаде", уже в сумерках
дочь одного раввина в слезах сказала отцу? "Папа, я сделала ужасную ошибку!
Вместо масла я налила уксус в лампаду!". "Не беда, дочь моя,-- ответил
раввин.-- Тот, кто маслу повелел гореть, прикажет
гореть и уксусу". И лампада с уксусом горела весь субботний день.
Тот, кто повелел мне уехать из России и родить Хану от Лизы, разве он
не может приказать и уксусу гореть в лампаде нашего семейного очага?
И в ночном вагоне у открытого окна я под грохот колес вдруг сказал
негромко:
— Барух ата! Адонай Элохэйну!..
Голос мой был сух, я прокашлялся и неожиданно вспомнил продолжение
молитвы:
— Мэлэх Хаолам! Борей пери хагофен...
И тогда, изумленный таким прозрением собственной памяти, я выставил в
окно разгоряченное лицо и громко, с вызовом крикнул в русскую ночь:
— Барух ата! Адонай Элохэйну!!!
Паровозный гудок подхватил мою молитву и понес сквозь ночь. Но ни
гуда?и, ни грохот колес уже не мешали мне молиться вслух. Я обрел голос и
дерзко кричал России эти древние гортанные слова:
— Мэлэх Хаолам! Борей пери хагофен!..
А на утро был Таллинн, Эстония — совершенно другая страна!
Вы понимаете это сразу, с первой минуты. И не только потому, что
свеже-солоноватый балтийский воздух на первом же вдохе освежает ваши легкие
от московского смога. Нет, не в этом дело! Вы спускаетесь с платформы на
брусчатку привокзальной площади, подходите к стоянке такси и видите, что
навстречу вам из кабины такси тут же выходит шофер в белой рубашке и белых
перчатках, берет ваш чемодан, ставит его в багажник. А потом, заняв свое
место за рулем, вежливо говорит с мягким эстонским акцентом: --Доброе утро.
Куда вам?
И от одного этого "доброе утро", которое сегодня ни за какие деньги
немыслимо услышать в Москве ни от одного
Московский пояет
ночи, сидел за своей пишущей машинкой. Но ведь и Анна, уходя, кричала
тебе то же самое! Так чем ты лучше этого хоккеиста Строева, который тоже был
занят только хоккеем? Стоп! Это же поразительно: именно тогда, когда Анна
уходила от меня, Лиза с теми же словами уходила от своего хоккеиста! Значит,
как я — двойник хоккеиста Строева, так Лиза — двойник моей Ани...
Это открытие поразило меня настолько, что я тут же закурил сигарету.
Настоенный в лесах ветер врывался в окно и бил меня по лицу плотными, как
полотно, порывами прохлады, поезд отклацывал на рельсах и вспарывал ночь
гудками, а я держался рукой за оконную раму и возбужденно думал: Господи, а
что, если это вовсе не Лиза терзала меня по ночам пантерой и черной кошкой?
Что, если это не ее ненависть облаком бродила по моей квартире? А вдруг это
и вправду было просто моим предчувствием гражданской войны в России? Какой я
писатель — талантливый иди бездарный,-- это покажет время, но каким бы я ни
был — я днем писал кровавые бунты завтрашней России, а по ночам эта
погромная Россия возвращалась в мои сны, в подсознание, и впивалась в горло
и раздирала грудь...
А Лиза — разве не она приготовила тот субботний ужин? Разве не она
зажигала субботние свечи? И разве не хотела она стать мне еврейской женой?
Так, может, теперь, когда я что-то понял, когда из этой ночной России я вижу
свою жизнь не так, как в бостонской и нью-йоркской духоте,-- может быть,
теперь нам попробовать еще раз? Ради Ханы, ради дочки попробовать склеить
то, что мы разломали. Да, я знаю, что f это будет непросто. Ведь все, что
свело нас когда-то, сгорело во взаимной вражде. Но не я ли переписал
когда-то из "Агады" в брошюру о субботе древнюю еврейскую, притчу о чуде с
горящим уксусом? Однажды, в канун субботы, сказано в "Агаде", уже в сумерках
дочь одного раввина в слезах сказала отцу? "Папа, я сделала ужасную ошибку!
Вместо масла я налила уксус в лампаду!". "Не беда, дочь моя,-- ответил
раввин.-- Тот, кто маслу повелел гореть, прикажет
гореть и уксусу". И лампада с уксусом горела весь субботний день.
Тот, кто повелел мне уехать из России и родить Хану от Лизы, разве он
не может приказать и уксусу гореть в лампаде нашего семейного очага?
И в ночном вагоне у открытого окна я под грохот колес вдруг сказал
негромко:
— Барух ата! Адонай Элохэйну!..
Голос мой был сух, я прокашлялся и неожиданно вспомнил продолжение
молитвы:
— Мэлэх Хаолам! Борей пери хагофен...
И тогда, изумленный таким прозрением собственной памяти, я выставил в
окно разгоряченное лицо и громко, с вызовом крикнул в русскую ночь: — Барух
ата! Адонай Элохэйну!!! Паровозный гудок подхватил мою молитву и понес
сквозь ночь. Но ни гудки, ни грохот колес уже не мешали мне молиться вслух.
Я обрел голос и дерзко кричал России эти древние гортанные слова:
— Мэлэх Хаолам! Борей пери хагофен!..
А на утро был Таллинн, Эстония — совершенно другая страна!
Вы понимаете это сразу, с первой минуты. И не только потому, что
свеже-солоноватый балтийский воздух на первом же вдохе освежает ваши легкие
от московского смога. Нет, не в этом дело! Вы спускаетесь с платформы на
брусчатку привокзальной площади, подходите к стоянке такси и видите, что
навстречу вам из кабины такси тут же выходит шофер в белой рубашке и белых
перчатках, берет ваш чемодан, ставит его в багажник. А потом, заняв свое
место за рулем, вежливо говорит с мягким эстонским акцентом:
— Доброе утро. Куда вам?
И от одного этого "доброе утро", которое сегодня ни за какие деньги
немыслимо услышать в Москве ни от одного
Московский полет
шофера такси, вы сразу понимаете, что вы уже не в России. И что, слава
Богу, вам уже не нужно унижаться, соблазнять этих таксистов двойной оплатой,
сигаретами "Мальборо" и магнитофонными кассетами...
Было десять утра, я откинулся на сиденье и с удовольствием вдохнул
свежий ветер. Я принял решение," поговорил со своим Богом и теперь был
спокоен.
Я ехал по Таллинну и, как подводник, вышедший на берег после опасного
плаванья, с острым любопытством глядел по сторонам. Боже мой, я узнаю эти
узкие, готической архитектуры улицы! Словно вчера, а не тридцать лет назад,
я по этим именно улицам шел в.тяжелой солдатской шинели с погонами
артиллериста, топал грубыми кирзовыми сапогами по брусчатой мостовой и
слышал за своей спиной презрительное и враждебное "Курат!"--"черт"
по-эстонски.
Я служил тогда возле Таллинна, в артиллерийском полку No 20629, рядом с
нами стоял танковый полк, и оба эти полка были лишь малой частью дивизии
имени маршала Ворошилова, а дивизия — малой частью войск Прибалтийского
военного округа. Каждый месяц нас поднимали по ночной тревоге и гнали на
полевые учения. Но это только название такое "полевые", а на самом деле наши
танки и артиллерийские тягачи лихо, на полном гусеничном ходу врубались в
тихие и негустые эстонские леса, давили подлесок и крушили взрослые сосны и
березы. После каждого такого учения на Истерзанной гусеницами эстонской
земле оставались, как после сталинградской битвы, трупы мертвых деревьев, из
которых еще сочилась белая кровь свежего березового сока.
Как же было эстонцам, чья земля занимает на карте мира площадь
величиной с ноготок моей дочки,-- как же эстонцам не называть нас
"курат
...Закладка в соц.сетях
