Жанр: Боевик
Московский полет
...о было? Случайность? Предупреждение? "Майор, который нас
слушает?"
Я не знаю...
40
Машина, с надписью "Центральное телевидение", подвезла меня к зданию
телецентра "Останкино". Здесь, у входа, уже стоял телеоператор--высокий,
худой, 25-летний парень с портативной телекамерой через плечо. Нырнув в
машину, он протянул мне свою визитную карточку и сказал:
— Меня зовут Игорь Финковский. Ваше интервью — на две минуты. Но я
хочу снять его в "живом" интерьере. Куда поедем? В Хаммеровский центр или в
"Космос"?
Гостиница "Космос" была ближе — в двух минутах езды. По дороге
Финковский уточнял, что я написал после "Кремлевских лис" и "Гэбэшных псов".
Про себя Финковский сказал, что он снимал войну в Нагорном Карабахе,
землетрясение в Армении, забастовку шахтеров в Донбассе. А на меня Игор"
вывел мой друг Михаил, который работает на телевидении.
Тут мы подкатили к "Космосу". Поскольку на моем пиджаке все еще
болталась бирка "International Press", мы беспрепятственно прошли в
гостиницу мимо бдительных швейцаров.
— Сначала я сниму вас на фоне толпы. Вы выходите из лифта и проходите
через фойе, — сказал мне Финковский. — Так... А теперь вы звоните по
телефону... Теперь у игральных автоматов...
Я сунул в игральные автоматы советские монеты, но они отказывались
играть за советские деньги, за что я обругал их по-английски.
— А теперь интервью, — сказал Финковский. — Сядьте здесь. Прошу
отвечать коротко, помните — на все интервью
Москопский полет
две минуты! Первый вопрос: напомните нашим зрителям о себе.
Я коротко сказал о своих фильмах, которые кое-кто из советских зрителей
еще мог помнить. Игорь выстрелил из-за камеры новым вопросом: — Вы не были
в Москве одиннадцать лет. Ваши первые впечатления? В двух словах: что такое
Москва сегодня?
— Политический Бейрут. Я чувствую себя, как на арабских территориях в
Израиле — те же разбитые дороги, жуткое количество армейских грузовиков на
улице и ощущение, что вот-вот начнут стрелять. Это с одной стороны. А с
другой — эйфория гласности, все говорят все, что хотят, на Пушкинской
площади я купил даже программу анархистов. Такое впечатление, что я попал
назад, в август семнадцатого года!
Какие-то люди стали подходить к нам, слушать. Игорь сказал:
— На Западе вы написали несколько романов. Один из них предсказывает
гражданскую войну в России. Как вы думаете, сбудутся ваши прогнозы?
— Я начал этот роман, когда Горбачев впервые произнес слово
"гласность", а закончил два года назад, и у меня гражданская война назначена
там на 1992 год. Но события в России опережают мои прогнозы. Гражданская
война уже идет: народ уже воюет с режимом, режим уже применил оружие против
народа в Тбилиси. Сумгаит, Нагорный Карабах, Прибалтика, Донбасс --это все
формы гражданской войны, хотя еще нр тотальной.
— Значит, по-вашему, всеобщая гражданская война у нас неизбежна?
— В романе у меня иначе ничего не получалось. Понимаете, когда
начинаешь писать, герои тащат вас за собой. И они завели меня в тот самый
"русский бунт, бессмысленный и беспощадный", которого боялся еще Пушкин. Но,
ей Богу, я не хочу в России ни новой гражданской войны, ни новой революции.
Потому что во время революции к власти приходят экстремисты. Так было при
французской революции и при
русской революции 17-го года — власть захватили самые крайние
экстремисты — большевики. Что из этого вышло, вы знаете. Но теперь в Москве
два события дают мне надежду, что, может быть, каким-то чудом этого нового
жуткого поворота русской истории вам удастся избежать... — Что вы имеете в
виду?
— Меня поразила организованность шахтерских забастовок. И, в первую
очередь, то, что там не пролилось ни капли крови. Понимаете, в моем романе
тоже все начинается с забастовки. Правда, не в Донбассе, а на Урале. У меня
там милиционер случайно убивает девочку, дочку рабочего, которая стоит в
очереди за хлебом. И понеслось! Народ начинает громить милицию, райкомы
партии, вешать коммунистов и милиционеров, захватывает радиостанции и
объявляет о свержении коммунистического режима на Урале. Дальше вы
понимаете: Кремль бросает на них войска спецназа, объявляет по всей стране
военное положение. Ну и так далее... А здесь, в Донбассе и Кузбассе,
бастующие шахтеры первым делом взяли охрану порядка в свои руки, закрыли
вино-водочные магазины, не пролилось ни капли крови. Это меня поразило. А'
второе: пару дней назад, на Арбате, я слышал, как из толпы спросили оратора:
"А что будем делать с коммунистами?" И оратор ответил: "А коммунистам
объявим амнистию!". Понимаете, когда я писал роман, я этого не мог себе
представить, чтобы народ уже сейчас, заранее, объявил амнистию партии,
которая убивала этот народ семьдесят лет!
— Стоп!-- сказал Юрий. — Замечательно! Теперь я хочу сменить
интерьер. Для динамики. Пойдемте в бар и там продолжим.
--Но у вас уже больше, чем две минуты... — Неважно! Это я так сказал,
на всякий случай. Потому что многие эмигранты, когда дают нам интервью,
начинают юлить и заигрывать с властью. Я думал, что вы будете делать то же
самое. Вас не поражает, что вы говорите все это — в Москве? — Еще как
поражает! Я сам не знаю, с чего я вдруг стал
Московский полет
такой смелый. Я смертельно боялся ехать в Россию, и вообще я человек
тихий. А тут как с цепи сорвался...
Мы спустились вниз, в тот самый валютный бар, где я два дня назад
танцевал с Марией. Бар был еще закрыт, у двери стоял швейцар. Игорь показал
ему свое удостоверение телеоператора и сказал, что хочет снять меня в баре.
Нас пропустили. Я подошел к стойке и заказал бармену рюмку водки, Игорь
нацелил на меня камеру, спросил:
— Так все-таки какие у вас, как у писателя, ощущения и прогнозы. Что
нас ждет в будущем?
— Ой! — сказал я. — Мои прогнозы не дай Бог, чтоб сбылись! Я люблю
эту страну — я прожил здесь сорок лет! И я любил русских женщин, очень
любил, поверьте! И я знаю Россию — мне было 25 лет, когда я пешком прошел
вдоль всей Волги. А потом, как киношник и журналист, я объездил ее всю — от
Заполярья до Средней Азии. Так что поверьте: я желаю этой стране только
добра! Но, к сожалению, прогнозы у меня мрачные. Коррумпированный строй не
может сам себя ликвидировать или добровольно уйти в отставку. Силы, которые
заинтересованы в сохранении системы, могут спровоцировать следующую рабочую
забастовку на кровь. И тогда, как в моем романе, вмешается армия и начнется
не просто политический Карабах, который уже частично идет, а настоящий
Ливан.
— Вы прожили на Западе десять лет. И вы говорите, что знаете наш
народ. Скажите, чем отличается душа русского человека от души американца?
Тут я вскипел и, забыв свой писательско-ироничный тон, воскликнул:
— Знаете чем? Вот этой манией вашей и--в прошлом — моей: обязательно
найти хоть что-то, в чем ты лучше другого народа! Да, русский народ
прекрасен! Одно только то, что он готов амнистировать коммунистов, — уже
выше всех ожиданий. Только, ради Бога, не ищите, в чем вы лучше других. Не
надо кричать, что русский народ — богоносец и пример всему миру! Хватит!
Русский народ прекрасен, но и другие народы не хуже! А то мы уезжаем на
Запад с сознанием превосходства, а там смотрим на себя в зеркало и видим,
что мы духовные калеки!
--А вы могли бы вернуться сюда? Я имею в виду — насовсем?--сказал
Игорь.
Но я не успел ответить — издали, из глубины зала, от входной двери к
нам бежали трое высоких и широкоплечих молодых гэбистов и еще один --
пожилой и толстый.
— Прекратить снимать! — кричали они на бегу. — Немедленно
прекратить! Игорь повернулся к ним вместе с камерой. Они набежали на него,
окружили: — Кто такой? Что вы тут снимаете? Игорь показал им свое
удостоверение оператора TV, не выпуская его из руки. Второй рукой он держал
на бедре камеру.
— А где разрешение на съемку?-- Я спросил разрешение у швейцара, он
нас пустил. — Ничего он не спрашивал!-- стал тут же нашептывать молодым
пожилой и толстый, он был, наверно, администратором валютного бара. --
Просто вошел и стал снимать вот этого американца. Без разрешения. — Нас
впустил швейцар, — сказал Игорь. — Мы не про швейцара! Где официальное
разрешение на съемку? — сказали гэбисты.
Они были удивительно похожи на того спортсмена, который отбил у
пацанов-воришек сумку Мичико Катояма.
--У него камера включена, — снова зашептал им пожилой и толстый. Не
только серые глазки, но даже угри на его мясистых щеках лоснилось угодливым
подхалимажем.
— Что?!! — заорали молодые гэбисты, увидев, что Игорь не выключил
камеру и снимает с бедра. — Выключи камеру, падло! Выключи, а то сломаю! --
и стали тянуть руки к камере, закрывая объектив.
Но Игорь уворачивался и не выключал камеру. Я восхитился: этот парень
снимал резню в Нагорном Карабахе и катастрофу в Армении — его не так-то
легко было заставить выключить камеру.
Московский поле
— Ax ты гад!! — один из гэбистов схватил Игоря за руку, заломил ее за
спину, а второй стал вырывать камеру. Но Игорь сопротивлялся и
выворачивался, говоря: — Камеру идам! Хоть убейте, не дам! --0тдашь,
сволочь!..
— Ребята! --вмешался я, с ужасом думая, что только этого конфликта с
КГБ мне не хватало при моем нелегальном пребывании в Москве. — Ребята, ну
что вы, ей-Богу! Вы же с ним из одного поколения --вам по двадцать пять и
ему столько же. Неужели опять, как в двадцатые годы, — брат на брата? Мало
ваш народ потерял за эти семьдесят лет?
Но не столько эта идиотская проповедь, сколько мой чистый русский язык
ошеломил их на мгновение, они выпустили Игоря, повернулись ко мне: --А вы
кто?
--Я американский журналист,--я ткнул пальцем в свою импортную бири на
лацкане пиджака.--Из международной ассоциации журналистов. Подумайте, что я
напишу в свою газету?3ачем ваш тот позор? Ну, нельзя снимать — мы уйдем. Мы
же не знали.
— Пусть он выключит камеру!-- сказали мне гэбисты и снова гаркнули
Игорю: — Выключи камеру, ты!
— Не выкличу! — упрямо сказал Игорь. — У нас демократия и гласность!
--Ах ты сука!-- они схватили Игоря за плечи и пинками в спину буквально
вышвырнули из бара в вестибюль. А потом вернулись ко ми и сказали: — Нас не
касается, что вы там напишете! У вас нет разрешения на съемку, а он снимает!
— Но это же не военный объект, — сказал я примиренчески, с тайной
мыслью дать Игорю время смыться из гостиницы и унести пленку с моим интервью
подальше от КГБ.
— Неважно!? нас инструкция! Телевидение должно заранее прислать шсьмо,
получить разрешение, а тогда снимай сколько хочешь!
— И вообще, это валютный бар, надо за вход платить десять долларов. А
вы не заплатили, а заказали водку! — сказал мне толсти администратор.
— Ладно, — сказал я молодым, считая, что Игорь уже уехал и теперь
пора и мне уносить ноги.--Я могу идти? --Пожалуйста, мы вас не задерживаем.
Я пошел к выходу из бара, не веря, что спасся, и сдерживая себя, чтобы не
побежать.
Но когда я вышел (а следом за мной — трое молодых гэбистов и пожилой
администратор), я вдруг увидел Игоря. Он стоял напротив выхода из бара,
держа включенную камеру и буквально выстрелил в меня вопросом:
— Господин Плоткин, как вы прокомментируете то, что только что
произошло?
Я оглянулся. И за моей спиной, буквально в пяти шагах, стояли три
сотрудника госбезопасности — молодые, рослые, с развернутыми плечами.
Наверняка те самые "новые молодые специалисты", которые, как сказал в АПН
генерал Быков, "обновляют сейчас личный состав КГБ". Рядом с ними суетился
толстый администратор бара. А прямо передо мной, на расстоянии одного метра,
был объектив телекамеры, то есть вся советская аудитория. Интервью
продолжалось!
И уже не думая ни о Шестом американском флоте, ни о камерах
лефортовской тюряги, я вдруг с ужасом услышал, что говорю сулыбкой:
— Ох, что вам сказать? Теперь я вижу, что вернулся на Родину. Силы, о
которых мы с вами говорили, — вот они. — И я даже показал на гэбистов. --
Вот такие ребята, по инструкции сверху, будут провоцировать следующую
шахтерскую забастовку на кровь и беспорядки, чтобы можно было ввести военное
положение и установить новую диктатуру... Господи, что тут началось!
Гэбисты, белые от бешенства, бросились опять к Игорю, стали рвать у
него из рук камеру. А он, не выключая камеры, снова бился в их железных
руках, крича: "Не отдам! Убейте, не отдам!". А я причитал рядом:
— Да подождите! Подождите! Вы же сказали, что в баре нельзя снимать, а
здесь же не бар! Смотрите, тут полно иностранцев, на вас смотрят! И вообще,
он же не убегает, не бейте его!
Московский полет
— Никто его не бьет! — остыли они. — Что вы глупости говорите? Кто
его бил? Мы просто выключили камеру, потому что у него нет разрешения на
съемку! --и Игорю, который держал камеру, обняв ее руками, как ребенка:
— Не включай камеру, ты! — И опять мне:--А у вас в стране что делают
с теми, кто не подчиняется органам секъюрити?
--А вы кто, охрана гостиницы? --Да, мы охрана гостиницы. Вот,
смотрите,--главный из них вытащил из-под ворота рубашки цепочку с биркой, на
которой было крупно отпечатано по-английски "SECURITY (Безопасность)".
— Но если вы просто охрана, то мы же ничего тут не ломаем, не
хулиганим и никого не грабим, — сказал я.
— Мы не только секьюрити! — сказал он.--Мы работаем в тесном контакте
с органами порядка. Вы! — он повернулся к Игорю. — Вы пройдете с нами.
Сами пойдете или силой вести?
— Сам пойду, — сказал Игорь. — Только не бейте его там, ребята! --
попросил я. — Никто его не будет бить. Если хотите, можете пойти с нами.
— Нет уж, спасибо! Я опаздываю... — я посмотрел на часы, было 22.30,
а я только теперь вспомнил, что все мои друзья — Толстяк, Семен, Михаил и
Лариса — ждут меня к ужину. — Но вы точно не будете его бить? Игорь,
позвонить на телевидение? 1
— Не будем мы его бить, можете звонить хоть сейчас! — сказал мне
старший. И они увели Игоря куда-то в глубину вестибюля, в свой офис.
Я вышел из гостиницы, чувствуя, что меня трясет и что я совершаю
предательство. Но если бы в их офисе они проверили мои документы и выяснили,
что я в Москве нелегально, Игорю было бы еще хуже. А так — ну, отнимут они
у него пленку, черт с ним, с моим интервью! За то, что я говорил в
телекамеру, Игорь не отвечает.
Сдерживаясь, чтоб не побежать, и оглядываясь, не ведут ли меня, я
подошел к веренице такси, но, на всякий случай, сел не в первую машину, а в
третью от конца. --Куда?--спросил шофер.
— Поехали! Быстрей! В центр! Плачу втрое! Поехали!!! Я еще не верил,
что выскочил из ловушки. Позавчера меня избили уличные бандиты и арестовала
милиция, два часа назад едва не задавила милицейская машина, а теперь чуть
не утащили в КГБ. Скорей всего, за всем этим еще нет единой направляющей
руки, но события явно набирают скорость, и, конечно, не сегодня, так завтра
рапорт из райотдела милиции о драке Плоткина у Савеловского вокзала,
фонограмма беседы Плоткина с Гдляном и докладная об интервью того же
Плоткина в валютном баре "Космоса" сойдутся на чьем-то столе. И тогда...
Черт возьми, на кой хер я продался этим японцам! Не нужны мне ни пять
тысяч долларов, ни "Tokyo Readers Digest"!..
Между тем шофер гнал машину по темному проспекту Мира к центру Москвы,
а я поминутно оглядывался — нет ли погони. По дороге я трижды приказал
сменить направление — с площади Маяковского на площадь Восстания, потом --
на Арбат, к ресторану "Прага". Но чем дальше мы уезжали от "Космоса", тем
сильнее нарастал во мне страх. Потому что вот сейчас, в эту минуту или в
следующую молодые гэбисты "Космоса" спросят администратора гостиницы: "А в
каком номере этот Плоткин живет?". И — все! Как только администратор скажет
им, что я еще вчера улетел в Ленинград, они сразу усекут, что я в Москве
нелегально. И, конечно, тут же поднимут на ноги московский угрозыск исвое,
гэбэшное управление по надзору за иностранцами. Господи, куда же я от них
денусь? Барух! Ата! Адонай!.. Шофер проехал к "Праге" какими-то темными
переулками, я убедился, что никто пока не гонится за нами, и одновременно
увидел в этих переулках темные туловища армейских грузовиков и
бронетранспортеров. Наверно, это
Московский толет
были те самые бронетранспортеры, которые привезли вМос-кву ночью по
железной дороге.
На Арбатской площади клубилась огромная толга, и я вышел из такси,
чтобы смешаться с публикой и замести шеды на случай, если завтра КГБ будет
допрашивать шофера куда он меня отвез.
Несмотря на близкую полночь, Арбат был полон лкэдьми, но вовсе не так,
как пьяцца Навона, нет! Машины, армейские грузовики, митингующие толпы и
снова машины, солдаты в погонах и — почему-то — солдаты без погон. Слушая
какие-то крики вокруг, обрывки речей и в то же время ничо-о не слыша от
страха, а только оглядываясь через плече, как неграмотный шпион, уходящий от
слежки, я петлял БЭТОЙ арбатской толпе. Слежки не было. Я вышел из толпы,
нашел, свободное такси, сказал: — На Юго-Запад. Мосфильмовские улицы.
Мы помчались на Юго-Запад. Проехав дом номер 2ZO по Первой
Мосфильмовской и еще целый квартал дальше, я отпустил такси, вошел в
какой-то подъезд и изнутри проследил, как шофер развернул такси и уехал.
Только после этого я вышел из подъезда и по совершенно пустой ночной улице
вернулся на полквартала, обошел с тыла несколько домов и, наконец, вошел в
дом, где живут Михаил и Лариса. Постоял, прислушался — в подъезде было
тихо, в лифте тоже. Только в моей тощей груди сердце стучало, как дягел в
осеннем лесу. Но, кажется, я от них ушел. Во всяком случае -пока...,
— Ерунда! Ничего этому оператору не будет! — сказал Михаил, когда я,
залпом выпив стакан водки, коротко рассказал, что со мной случилось.
--'А вот на Арбате ты действительно мог попасть в историю, — сказал
Семен. — Нашел куда ехать! --А что такое?
— Ты слыссал, ссто недавно рэкетиры убили солдата-"афганца"? — сказал
Толстяк. — Про это дассе в "Литгазете"
писали. Так вот, сегодня все "афганцы" собрались и марссем посели по
Арбату, сстобы бить рэкетиров. Армия и милиция стояли там сспалерами, по
всему проспекту. Слава Богу, обосслось без крови, а то бы ты как раз влип в
самое пекло — Семен и Толстяк сидели у Михаила с девяти вечера, смотрели
телевизор и ждали меня. Я выпил с ними еще стакан водки на рябине и сказал
Михаилу:
— Я обещал Игорю позвонить на телевидение. Давай позвоним. Программа
"Добрый вечер, Москва!". Может, там кто-то еще есть. Пусть они его выручают.
Михаил снял трубку и набрал номер. --Алло! Это "Добрый вечер, Москва!"? Я
звоню по поводу Игоря Финковского, его арестовали в "Космосе"... Что? Это
ты, Игорь? Ну вот, а тут за тебя волнуются! Передаю трубку. Я с облегчением
взял трубку:
— Игорь! Извини, что я удрал.
— Правильно сделали, — ответил Игорь.
— Они отняли пленку?
— Да вы что! Вся пленка у меня. Там сидел толковый начальник, майор
КГБ, я написал ему задним числом просьбу разрешить съемку в гостинице, вот и
все. Смотрите себя по телевизору завтра вечером. Пойдет весь кусок, целиком!
Кстати, они спросили у меня, где вы живете, но я не знал. Вы в какой
гостинице живете?
— Теперь это уже не важно, Игорь. Спокойной ночи!--я положил трубку и
изумленно повернулся:--Ничего не понимаю! Они даже пленку у него не отняли!
— Я же тебе говорил! — усмехнулся Михаил. — Сейчас другие времена!
КГБ не знает, за кого держаться, чтобы сохранить свою контору. Если они
будут свирепствовать, как раньше, а завтра власть возьмут либералы, то их
тут же распустят. Поэтому они сейчас цеж двумя силами.
— И ты думаешь, что по телевизору покажут все интервью? И то, как они
ему руки выкручивали? - Конечно! У нас сейчас каждый день такое показывают!
Московский полет
И как милиция закрывает камеры рукам",икак арестовывают
телеоператоров...
--Ну и ну!-- сказал я и оглядел кухонный стол, за которым мы сидели. На
столике уже быломасло, хлеб, соленые огурцы, винегрет и даже куриный суп, ау
плиты стояла жена Михаила Лариса и консервным ножом открывала банку шпрот.
Она была удивительно похожа на знаменитую советскую кинозвезду Людмилу
Гурченко. --Лариса, я не ем шпроты, — сказан мельком. Тут ее руки замерли
над открытой уж банкой, а потом она повернулась ко мне, и в ее глазах я
увидел слезы.
— Сволочь ты. Вадим! — сказала она-- Это же последняя банка шпрот во
всей Москве! Я за нее три кило сахара отдала!
Я встал, подошел к ней и обнял за течи. --Ларочка, извини, пожалуйста!
А она вдруг уткнулась мне лицом в плечо и всхлипнула: — Прости! Мы тут
озверели совсем из-за этих продуктов... — Детка, — сказал я ей. — Ты
знаешь, зачем я приехал в Москву? Угадай!
— Найти свою Аню, — ответила она, вытирая слезы с лица.
— Нет. Узнать у тебя секрет семейного счастья.
Это была моя пятая бессонная ночь в Москве. Хотя я проглотий таблетку
снотворного и выпал почти пол-литра водки, сна не было ни в одном глазу. Hi
сна, ни опьянения. Проворочавшись с час в постели на диване, я встал, оделся
и закурил у открытого, в московскую ночь, окна. Через несколько часов мне
предстояла встреча с Бочаровым и, возможно, с Ельциным — встреча, которую
мне сосватала Марина Князева. О чем же говорить с ними? В этой стране все
твердят о гражданской войне но, кажется, только армия готовится к этой войне
всерьез.
В темной гостиной громко тикали часы-ходики, а за окном по
Мосфильмовской улице прошли поливальные машины. Дальше в черноте теплой
августовской ночи я не то видел, не то угадывал памятью высокие дома
Ломоносовского проспекта. Воробьевых гор и открывающуюся с них панораму
ночной Москвы...
... Тогда была тоже теплая августовская ночь. Мы поехали на такси до
Второй Кабельной, вышли у дома номер 28, поднялись по лестнице на второй
этаж, и Аня своим ключом открыла квартиру номер 6. В квартире ярко горел
свет, Аня крикнула из прихожей: — Мама! Вот твой любимый Вадим! Но никто не
ответил.
Мы удивленно шагнули в гостиную. Там посреди комнаты стоял стол,
накрытый крахмальной белой скатертью, на столе --ваза с цветами, бутылка
шампанского, блюдо с пирожными "эклер" и высокие хрустальные бокалы. К
шампанскому была приставлена записка: "ДЕТИ, Я УШЛА НОЧЕВАТЬ К ПОДРУГЕ.
ЖЕЛАЮ ВАМ САМОЙ ЛУЧШЕЙ НОЧИ: И ВАДИМУ СЧАСТЛИВОГО ПУТИ. АНЕЧКА, ЕЩЕ РАЗ: С
ДНЕМ РОЖДЕНИЯ. ПОСТЕЛЬНОЕ БЕЛЬЕ В КРОВАТИ СВЕЖЕЕ. ОБНИМАЮ ВАС, МАМА".
Мы прочли записку и переглянулись. В глазах у Ани были испуг и вопрос.
Мне кажется, то была первая в нашем романе ночь, когда мы любили друг друга.
Не занимались сексом и даже не делали любовь, как говорят в Америке, а
--любили. Под утро, лежа своей шелковой головой на моем плече, Аня сказала:
— Самое ужасное, что ты мне снился всю последнюю неделю. Как будто ты
нищий и больной валяешься в Нью-Йорке на Бродвее. И когда ты пришел с
цветами и сказал, что уезжаешь... у меня сердце упало. Я молча гладил ее по
голове. Мне хотелось плакать от
Московский полет
жалости к самому себе. Почему-то и мне в те дни казалось, что в Америке
со мной случится что-то ужасное. По ночам мне снилось, что я, безработный,
вербуюсь на рубке сахарного тростника на Кубе. И там, на кубинских сахарных
плантациях, буду, сдыхая от ностальгии, слушать московскую радиостанцию
"Голос Родины"... .
... Легкие шаги босых ног послышались у меня за спиной. Я оглянулся.
Лариса — в одном халате — вышла из спальни, подошла ко мне и взяла
сигарету из пачки, которая лежала на подоконнике.
— Ты что не спишь? — сказала она.
Прикуривая, я пожал плечами.
— Ты видел Анну? — спросила она. --Яне могу ее найти.
— Может, она тоже уехала? Ведь ее муж еврей. Сейчас все бегут из этой
страны.
Это было новым и неожиданным для меня поворотом — за все эти дни я ни
разу не подумал, что ведь и Аня могла эмигрировать. Но если бы она
эмигрировала, неужели бы она не нашла меня, не дала знать, где она и что с
ней?
— А вы не собираетесь? — сказал я Ларисе. — Твой муж тоже еврей. Он
сказал, что у вас в почтовом ящике была листовка "Памяти" насчет погрома.
— Нет, мы не уедем. Ты же знаешь Михаила — он будет сидеть здесь до
тех пор, пока они дают ему возможность держать в руках кинопленку. А все
остальное ему просто до лампочки. Чаю согреть? — Нет, спасибо... — Уже
светает. — Да. Так что ты мне скажешь? — О чем? — О секрете семейного
счастья. --Да перестань, Вадим! — отмахнулась она. — Ты знаешь, что я
разошелся с женой? — Да, Миша мне сказал. Сколько вы прожили?
— Много, Лара. В эмиграции семейную жизнь нужно считать, как в лагере
строгого режима,--год за три".
— Я не знаю, что тебе сказать, Вадя. Ты ведь помнишь, что у нас было
на Урале. Эта женщина, КГБ... Ho... Наверно, я его просто люблю, вот и весь
секрет! — она нервно загасила свою сигарету и сказала: — Пошли чай пить!
Расскажешь мне про дочку. У тебя есть ее фото?
Московский полет
¶ЧАСТ
...Закладка в соц.сетях
