Жанр: Боевик
Московский полет
...американец, дядя
Самуил решил сделать подарок своему русско-еврейскому племяннику. Он взял
моего восьмилетнего папу за руку и повел его в самый роскошный одесский
магазин "Вассерманъ и К+". И там он выбрал папе самый дорогой подарок --
"волшебный" проекционный фонарь, который мог проецировать на стенку "живые
картины" — цветные стеклянные диапозитивы. Этот фонарь, по словам папы,
стоил десять золотых царских рублей — "Поверь мне, сынок, тогда это были
бо-о-ольшие деньги!". С тех пор коллекционирование диапозитивов и
проекционных фонарей, которые становились все совершенней и дороже, стало не
просто отцовским хобби — нет, это было его obsession, маниакальной болезнью
и единственной любовью. Мир пережил первую мировую войну и Великую
Октябрьскую революцию. Люди начали ездить в автомобилях и летать в
самолетах, они изобрели кинематограф, прививку от оспы, пенициллин и еще
сотни фантастических вещей. Сталин уморил голодом и отправил в
концентрационные лагеря двадцать миллионов человек. СССР стал первым в
истории государством "победившего социализма". Но все это совершенно не
впечатляло моего отца. Он продолжал собирать диапозитивы. И даже когда мы
бежали от Гитлера в Сибирь, в эвакуацию, то все наши вещи — белье, одежду и
продукты — несла мама, а папа тащил два огромных кожаных чемодана, набитых
только диапозитивами или, как говорила мама, "стекляшками".
318
Московский полет
И вот ночью, в вагоне, когда папа спална верхней полке, укрывшись своим
пальто, он почувствовал, что кто-то тихонько дернул его за сапог. "Вор!"
--решил папа и затаился. Через минуту вор дернул папу за другой сапог и снял
этот сапог на чуть-чуть с папиной ноги. Но папа продолжал делать вид, что он
крепко спит и ничего не чувствует. Он решил схватить вора на месте
преступления, то есть тогда, когда вор окончательно снимет с него сапоги.
"Он снимет с меня сапоги, — думал мой умный папа, — а я вскочу и поймаю
его!". И сколько ни дергал вор за сапоги — папа не просыпался, ждал. А
когда эти сапоги оказались сняты наполовину, поезд как раз остановился на
какой-то маленькой станции. Тут вор схватил оба папиных чемодана с
диапозитивами и потащил их из вагона. А папа спрыгнул с полки в
полуспущенных сапогах и запутался — ни натянуть их обратно, ни стащить
окончательно. И пока он натягивал сапоги на сбившиеся портянки, вор
выпрыгнул из вагона и исчез в ночной сибирской пурге, унося^яжеленные папины
чемоданы. Папа, конечно, побежал за ним, но туг поезд тронулся, мама дико
закричала с подножки, и папа в последнюю минуту, на ходу запрыгнул в вагон.
Но сколько я его помню, он до последних своих дней не мог примириться с той
жуткой потерей. А я, еще мальчишкой, все пытался представить себе того
несчастного вора: вот, обливаясь потом, он тащит куда-то в темноту два
трехпудовых папиных чемодана, вот сел и, тяжело дыша и ликуя от предвкушения
дорогой добычи, сбил замок с чемоданов, открыл их и... что он увидел?
Стекляшки, одни стекляшки! Помню, как все мои школьные годы я смеялся и над
отцом, и над тем несчастным вором. Но только тут в Ленинграде, на Московском
вокзале, в потной очереди за билетами, когда я судорожно сжимал ногами
чемодан со своим фильмом, до менявдруг дошло, как ужасно, как фатально я
похож на своего отца! Он спасал от нацистов свои "живые картинки", а я
спасаю от коммунистов свои. Ради двух чемоданов с этими стекляшками папа
бросил в вагоне семью и в полуспущенных сапогах помчался в ночь, — в
сибирскую пургу. А я? Разве не оставил я в Америке дочку,
разве не могут вот сейчас, тут, на вокзале схватить меня гэбэшники,
найти в моем чемодане похищенный у них фильм и отправить меня в ту же
морозную Сибирь?
Тут как раз подошла моя очередь к билетной кассе. Держась двумя руками
за стойку, чтоб не оттолкнули меня от кассы прежде, чем я успею рот открыть,
и оберегая ногами свой бесценный чемодан, я нырнул головой вниз, к узкой
прорези в толстом стекле (почему окошки касс всегда, даже на Западе, на
уровне вашего пупа?) и сказал заученное: — Зоя Игнатьевна! Здравствуйте, я
от... И только теперь я увидел перед собой совершенно не женское, а,
напротив,.жесткое молодое мужское лицо, услышал из-за стекла:
— Зоя Игнатьевна здесь уже не работает. Вчера забрали в ОБХСС. А вы ей
кто? От кого?
И веселые стальные глазки с издевкой посмотрели на меня оттуда в упор,
как глаза следователя, поймавшего в ловушку очередного преступника.
— От Пушкина! — зло ответил я и позволил толпе отшвырнуть меня в
сторону с моим чемоданом.
И только через несколько минут уже внизу, на первом этаже вокзала,
затерявшись в толпе пассажиров и радуясь счастливому побегу от этого
кассира-следователя, я вдруг понял, в какой жуткой ситуации я оказался.
Как говорят в США, here I am — американец без единого советского
документа, но с девятью коробками запрещенного кинофильма в чемодане. В
Ленинграде, посреди вокзала в десять часов вечера. И даже вернуть этот фильм
в Костину квартиру уже невозможно: Костя в больнице, его жена летит в
Норвегию, а ключи от его квартиры я бросил в почтовую щель той окованной
сталью двери. И никакой надежды купить билет на московский поезд. А
возвращаться в гостиницу с этим чемоданом нельзя, там полно милиции и
гэбэшников, как я докажу им, что не собираюсь выкрасть этот фильм из СССР?
Так что же мне делать? Господи, что? Барух, Ата, Адонай, Элохэйну...
Московский полет
Еврейский бог услышал меня — я вдруг увидел длинную вывеску "КАМЕРА
ХРАНЕНИЯ РУЧНОГО БАГАЖА". Перед камерой стояло человек сорок, я пристроился
со своим чемоданом в эту очередь, но предварительно вытащил из него сумку с
американскими сувенирами. Отстояв в очереди минут десять, я увидел табличку,
которая сообщала, что сутки хранения одного чемодана в камере стоят пять
копеек. Но именно эта мизерность платы стала моим очередным испытанием. Пять
копеек за хранение единственной в мире копии моего фильма?
— Ну! — небритый мужик-приемщик требовательно протянул руку через
низкий, как ступенька, барьер. Я поставил чемодан на этот барьер, протянул
ему рубль. --А мелочи нет?--сказал мужик недовольно. — Возьми рубль! --
попросил я, считая, что за рубль мой чемодан будет в большей сохранности. --
У меня сдачи нету всем с рубля давать! — Не надо сдачи, возьми рубль,--
повторил я негромко. — Еще чо! — возмутился он, достал из-под стойки
грязную тарелку мелочи и отсчитал мне сдачу — ровно 95 копеек. Потом
бельевой прищепкой прицепил к ручке моего чемодана картонку с цифрой 311,
выдал мне талончик-квитанцию и поволок мой чемодан в глубину камеры
хранения. Я почти с ужасом смотрел ему вслед, словно от меня оторвали
ребенка иуводятв сиротныйдом. Господи, подумал я, а.ведь этот фильм старше
моей дочки ровно вдвое!..
И хотя меня отталкивала от барьера какая-то тетка с узлами, а за ней
напирала очередь человек в тридцать, я все стоял у приемного окна, следя,
куда этот мужик несет мой чемодан. И только убедившись, что он поставил его
на нижнюю полку, в гнездо с цифрой 311, и, успокоившись, я пошел искать
кассы для депутатов Верховного Совета и Героев Социалистического Труда.
Тут я должен прерваться для уточнения стилистических нюансов. Потому
что стандартные глаголы типа "пошел",
"вышел", "поднялся по лестнице", "стоял в очереди" и т.п., которые на
Западе означают естественное человеческое перемещение в пространстве, — эти
глаголы наполнены в СССР и особенно на русских железнодорожных вокзалах
совершенно иным, куда более многозначным содержанием. Я думаю, что некое
представление о советской емкости этих глаголов может дать читателю, скажем,
кинохроника времен американской депрессии, когда тысячные толпы людей
штурмовали банки в надежде спасти свои деньги. Вот если вы представите себе,
что внутри этих остервенелых толп вам нужно "пойти", "подняться по
лестнице", "подождать", "пересечь" и т.д., вы приблизитесь к русскому
пониманию этих глаголов. Касс для депутатов и героев труда я не нашел, а
ведь раньше были, я хорошо помню! Но зато я нашел зал с кассами для
военнослужащих и тут же услышал, что и здесь никаких билетов на Москву нет,
даже для старших офицеров.
Положение становилось критическим. Конечно, вспомнил я, можно уехать в
Москву и без билета — дать взятку проводнику вагона, и он найдет мне место.
Но в моей ситуации ехать в Москву без билета было опасно: при первой же
проверке билетов могут потребовать документы, а у меня при себе только
водительские права штата Массачусетс и в чемодане — запрещенный кинофильм.
Я растерянно огляделся. В противоположной стороне зала, за стеклянным
окошком с надписью "Старший дежурный" сидела пожилая дама партийного вида,
удивительно похожая на золотозубую директоршу московской школы — такое же
непроницаемое лицо в броне косметики, хала на голове и развернутые плечи, на
которых к тому же красовались майорские погоны. Но это был мой последний
шанс, я рискнул. Нащупав в сумке коробочку косметики я развязной походкой
советского киношника подошел к окошку этой майорши.
— Добрый вечер, я с "Мосфильма"! Надеюсь, вы видели мои фильмы "Юнга
торпедного катера", "Кавказская любовь" и другие. Завтра утром у меня съемка
в Москве, а билета нет. Помогите, сниму в главной роли!322
Московский полет
— Я свои роли уже сыграла, — сказала она каменным голосом. Я понял по
ее тону, что совать ей косметику нельзя.
— Дочку сниму в главной роли! — сказал я в отчаянии. — У вас есть
дочка?
— Идите в кассу, сейчас дадут сведения на проходящий поезд "Мурманск
— Москва".
— Спасибо! — я, окрыленный, побежал назад, к кассе, восхищаясь сам
собой. Все-таки в этой стране даже бабы в майорских погонах не могут мне
отказать! What a country!
Описывать еще одну давку — уже в офицерской очереди, возбужденной
появлением билетов, — не стану, это выше моих литературных способностей.
Как написал недавно один советский археолог, человечеству понадобилось сорок
тысяч лет, чтобы от варварства прийти к современной цивилизации, но человеку
нужно всего несколько минут, чтобы снова стать варваром. Он, этот археолог,
проверил этот тезис доподлинно: он двадцать лет изучал первобытных людей по
осколкам их посуды и наскальным рисункам, а потом наступил 1937 год, и КГБ
бросил этого археолога в сибирский лагерь, к уголовникам. И там этот ученый
сразу нашел то, что искал столько лет — первобытное общество в полном и
натуральном объеме: то же деление на касты, убийство стариков и больных,
вождизм, татуировки, примитивный сленг и т.д.
Я могу подтвердить тезис этого археолога еще одним, уже западным
наблюдением. Когда я приехал в США в 1979 году, в мире как раз разразился
первый нефтяной кризис, арабские страны подняли цены на нефть, сократили ее
добычу. И на всех нью-йоркских бензоколонках стояли длинные — минут на
сорок — очереди машин на заправку. А по вечерам в программе новостей
регулярно сообщали об убийствах, которые в этих очередях происходят. Даже
американцам, достигшим пика демократии и цивилизации, нужна была всего
сорокаминутная очередь, чтобы спикировать на сорок тысяч лет назад, в
варварство, к закону ножа, кулака и пистолета.
И я позволю себе заметить, что в этом смысле советское общество более
цивилизованно. Вековая нищета выработала
здесь целую этику стояния в очередях — этику, при которой вы можете
толкаться (и вас могут толкать), ругаться матом (и вас могут ругать),
наступать соседям на ноги (и вам могут наступать), вы можете даже пролезть
без очереди, но все это еще не предлог для того, чтобы сосед по очереди тут
же, на месте, застрелил вас из пистолета. Потому я всегда с ужасом думаю,
что будет в США, если тут вдруг возникнут очереди не за бензином, а за
хлебом? Настоящие очереди, русские, человек эдак в тысячу, и при этом в
кармане у каждого — оружие?
Слава Богу, эта офицерская очередь за билетами на вокзале была
безоружна. Я пробился (протиснулся, прорвался, протырился) к кассе, сунул в
окошко коробочку американской косметики и 25 рублей и закричал:
— "Мосфильм"! Старшая к вам послала! На мурманский поезд! Утром
съемка! Одно место в спальном вагоне!...
Я никогда в жизни не видел такого молниеносного жеста, каким эта
кассирша смахнула коробочку косметики в сторону, от глаз толпы, давящей на
кассу. Вслед за этим она откинулась в своем кресле и сказала куда-то назад,
в глубину офиса.
— Валечка, одно место в спальном вагоне для "Мосфильма", очень нужно!
Ей что-то ответили, и она стала вырезать мне билет, говоря:
— Спального нет, извините. Отправляю вас купированным. Возьмите сдачу!
И она выдала мне билет и полную, точную сдачу с двадцатипятирублей. А
очередь советских офицеров нейтрально молчала.
Когда, сидя на вокзальной скамейке, я остыл и пришел в себя от удачи)
часы показывали 11.10. До отхода моего поезда оставался час. Я вдруг
сообразил, что это мой последний час в Ленинграде и что глупо торчать этот
час на зашарканном вокзале, даже если мне вдвойне повезло: я и билет достал,
и место подвернулось на этой скамейке.
, Московский полет
Я встал, какая-то молодка с чемоданами тут же птицей спикировала на мое
место, а я подошел к камере хранения и заглянул через стойку-барьер. Мой
чемодан мирно стоял там же, в клетке под номером 311. Я успокоился, вышел с
вокзала и пошел по Невскому проспекту. В одиннадцать вечера уже ощущалось
приближение ночи. Невский был темно-серым, но уличные фонари не горели.
Какие-то одинокие фигуры шли в этой зыбкой серости, пьяный мужик вывалился
из телефонной будки, две молодые рослые проститутки торчали под афишей
испанского фильма "Я та, которую ты ищешь", группа рослых подростков шла мне
навстречу. Они были похожи на тех, московских, с Савеловского вокзала, и у
меня сжался желудок — мне показалось, что сейчас мне снова дадут в морду.
Но подростки прошли, не обратив на меня внимания. А ощущение, что сейчас
будут бить, если не меня, то кого-то рядом, все не исчезало.
И только минут через десять, когда я проходил мимо памятника
императрице Екатерине и зажглись уличные фонари, моя душа разжалась. Под
памятником, в скверике сидели на скамейках и гуляли по круглой песочной
дорожке дешевые проститутки — точно так, как они гуляли здесь в 1955 году,
когда я .семнадцатилетним мальчишкой приехал в Ленинград поступать в
университет. Тогда, я помню, этих проституток брали матросы и морские
офицеры. Но сейчас ни матросов, ни офицеров не было — наверно, уплыли в
Тихий океан блокировать 6-й Американский флот. И теперь проститутки скучали.
Конечно, это были совсем не те проститутки, которых я видел тут тридцать
пять лет назад, но одеты они были совершенно так же — в те же стародавние
платья с подкладными плечиками...
Думая о прошлом, я спустился в подземный переход и... замер от оторопи:
прямо на меня, в упор смотрели огромные и черные, как ствол гаубицы, глаза
моей жены Лизы. Я даже отшатнулся. И прочел на стене подземного перехода:
"РЕТРОСПЕКТИВА: ДИНАСТИЯ РОМАНОВЫХ — В КИНО.
В ЛИТЕРАТУРЕ, В ЖИВОПИСИ! ТОЛЬКО ТРИ ДНЯ, В КЛУБЕ ПЕЧАТИ!".
Внизу этой огромной афиши были кадры из кинофильмов с портретами
русских царей и цариц в исполнении знаменитых актеров кино: Черкасова,
Самойлова, Соломина, еще кого-то и... Лизы Строевой! Только тут я вспомнил,
что она же действительно играла когда-то в "Царской милости", и именно за
это ее так дотошно и унизительно шмонали таможенники шереметьевской таможни,
когда увидели в ее багаже такую же киноафишу.
Оглядываясь на эту афишу, я вышел из подземного перехода снова на
Невский и прошел еще с квартал, думая о том, что, как ни странно, наша
старая жизнь продолжает жить без нас, даже в стране, из которой мы уехали...
И я уже решил повернуть назад, к вокзалу, ну что тащиться по серому
Невскому с его уныло-желтыми фонарями?!--когда увидел густую толпу под
колоннадой Казанского собора. Еще один Арбат — уже в Ленинграде? Я подошел.
В ночной полутьме, действительно как на московском Арбате, группы по
тридцать-сорок человек кустились вокруг ораторов. В одной группе шла речь об
идиотской дамбе, которую партийные власти построили в ленинградском порту,
чтобы оградить город от наводнений, а в результате все сбросы канализации и
отходы заводов оказались заперты в ленинградской бухте и отравляют город,
даже Эрмитаж гниет. В другой спорили о шахтерской забастовке. В третьей...
--Да это евреи заварили революцию семнадцатого года, евреи! Из-за них
мы получили коммунистов на свою голову!
— Ну при чем тут евреи! Евреи, если хотите знать, жили до революции в
чертах оседлости, как в резервациях! Как они могли "заварить" вашу
революцию? — тоненькая девочка, ей старше восемнадцати лет, с серыми
глазами и личиком с картин Боттичелли, стояла одиноко и прямо, как Зоя
Космодемьянская, среди толпы мужчин и яростно защищала честь моего народа.
— Евреи, если хотите знать, сами пострадали от советского режима! Больше
других!
Московский полет
— А вы читали статью Шафаревича "Русофобия"? Вот, прочитайте! --
мужчина лет сорока совал ей журнал.
--Я знаю это антисемитский журнал!-- девочка тонкой рукой отталкивала
этот журнал. --Я его не читаю!
--А вы почитайте, почитайте! Здесь все написано! Это евреи довели
Россию до катастрофы!
— Слушайте, постыдитесь! — воскликнула девочка. — Вас двести
миллионов, а нас только два! Вам не стыдно кричать, что каких-то два
миллиона евреев довели вашу великую нацию до катастрофы? Вам не стыдно?!!
Золотая моя девочка, подумал я! Что ты делаешь здесь — одна в
окружении этой толпы! Зачем ты споришь с ними? Что ты им докажешь? Ведь им
так хочется найти виноватого, они уже назначили еврейские погромы на 14
августа, через две недели! Милая моя, золотая, твое место не здесь, не
здесь, а в Израиле!
Но я не сказал ей ни слова. А постыдно ретировался, поглядывая на часы.
До отхода моего поезда оставалось 20 минут. Но сколько я ни махал рукой на
Невском проспекте, ни одно такси не останавливалось, и я, уже считая
секунды, вскочил в троллейбус. И огляделся в поисках железного ящика кассы,
куда, я помнил, нужно опустить пять копеек и оторвать билетик. Кассы не
было. Ни впереди салона, ни сзади.
— Как же платить? — вырвалось у меня невольно. Все пассажиры
повернулись ко мне, и я вспотел — все, влип! Не знаю, как платить в
троллейбусе, вот так и горят западные шпионы в СССР — на ерунде!
— А нужно талоны покупать у водителя! Десять талонов — пятьдесят
копеек! — назидательно сказала мне какая-то женщина.--А за пять-то копеек
не проедешь!
В скрещении осуждающих взглядов, как вражеский самолет, пойманный
прожекторами в блокадном ленинградском небе, я прошел по проходу к водителю,
хватаясь за спасительную мысль выдать себя за приезжего из Баку или из
Хабаровска. Протянул водителю 50 копеек: — Талоны, пожалуйста.
--Нету талонов, — ответил он через плечо, гоня троллейбус по Невскому
в сторону Московского вокзала. --А как же платить?
Он не удостоил меня ответом, и я проехал до вокзала даром.
И вот поезд "Мурманск — Москва", вагон 9, купированный — четыре полки
в купе. Я сижу на нижней полке, а рядом, за столиком у окна, два
офицера-танкиста — сорокалетний майор и старлей лет двадцати трех. Едят
пирожки с капустой, запивают пивом и балагурят "за Афганистан":
--Уходили — были герои, там воевали — были герои, а вернулись — шиш
без масла, никому не нужны! — горько говорил майор.
--Из нашего выпуска шестеро там остались--в Канда-гаре, — сказал
старлей. — Но лучше бы они в Чернобыле погибли, я так считаю, хотя бы на
своей земле и за своих. Может, спасли бы кого...
Я сижу, как на иголках, потный и жду. Через минуту тронется поезд. То
есть если меня вели ленинградские 'гэ-бэшники и собираются арестовать, то
это случится сейчас, как только тронется поезд. Как только тронется поезд, я
уже официально становлюсь нарушителем, это ясно. Вся делегация в Ленинграде,
а я, иностранец, нелегально покинул город. И в чемодане у меня запрещенный
фильм. Может, я везу его в американское посольство, может, резиденту ЦРУ или
корреспонденту "Нью-Йорк тайме" Биллу Келлеру... . --Хотите
пирожок?--говорит мне майор. — Нет, спасибо, — выдавливаю я, мой голос
сух, как наждачная бумага.
— Почему? — обижается он. — Это домашние пирожки, попробуйте, жена
пекла.
— Спасибо, я сыт. Вот если бы пива глоток, горло промочить...
Московский полет
Пять лет назад в романе "Атака на Швецию" я вернул своего
выдуманногогероя, русского эмигранта, из Америки в СССР, лишил его
американских документов и заставил скитаться по России, меняя поезда и
выдавая себя за русского. Теперь я сам оказалсяв роди персонажа своего
романа. И пока все сходилось: страхи, серые, вонючие вокзалы, пиво в купе,
пирожки с капустой.
Я взглянул на часы-- истекали последние секунды, но в коридоре тихо,
никто не идет меня арестовывать. Сейчас поедем.
И вдруг — топот ног, лязганье дверей купе, громкие мужские выкрики:
— Тут нету! Дальше! Смотри следующее купе! Я поперхнулся пивом, и мой
желудок, похолодев, упал в колени.
А из коридора — все ближе! — грохот шагов и крики: — И тут нет!..
Проверь следующее купе!.. Коля, поезд пошел! Быстрей!..
Я оцепенел — я понял, что сейчас стальные наручники защелкнутся на
моих руках...
...Черная пантера прыгнула мне на грудь, ее когти впились мне в ребра,
и кровь брызнула из моих ран. А когда я оторвал эту кошку-пантеру от себя и
проснулся, Лиза — в ночном халате — стояла возле моей кровати.
— В чем дело? — удивился я, потому что она никогда не приходила по
ночам в мою спальню.
— Ты Причал во сне, я тебя разбудила, — сказала Лиза. — Тебе что-то
снилось? --Ничего... Она повернулась и утла, закрыв за собой дверь...
Тут поезд тронулся," окном купе поплыл вокзальный перрон.
И вдруг из коридора — совсем рядом — послышалось по-1НГЛИЙСКЙ:
— O'kay, we have to go! You'll find it [Ладно, мы должны идти. Найдете
сами]!..--и снова по-русски:--Коля, быстрей!
За дверью, у которой я сидел, прогремели мужские шаги. Они прогремели
мимо, к выходу из вагона. И тут же, за окном вагона, на перроне, я увидел
две мужские фигуры, исчезающие в темноте платформы.
Я, ни жив ни мертв, осторожно выглянул из купе и увидел в коридоре
молодую красивую блондинку лет 25-ти.
Держа в руке явно не советский кожаный баул, она растерянно озиралась и
беспомощно лепетала по-английски:
--Where is my seat? Where is my seat? Does anybody speak English? Or
French? Oh, God, help me, please [Где же мое место? Кто-нибудь говорит тут
по-английски? Или по-французски? О Боже, помоги мне]!
И тут я сразу понял, какой я дерьмовый писатель. Все, что в романе
"Атака на Швецию" я выдумал про эмигранта, вернувшегося в СССР, — потные
очереди в кассовых залах, пиво и пирбжки с капустой в купе — все это плоско
и банально по сравнению с этой голливудской ситуацией: единственный
пассажир, который понимает по-английски и может помочь этой роскошной
блондинке найти ее место,--я, американский шпион. Но если я заговорю
по-английски, я выдам себя. Ведь так не бывает в жизни, так не бывает, это
нереально: роскошная блондинка-иностранка в русском вагоне ищет свое место
как раз рядом со мной! Это провокация, это ловушка, чтобы втянуть меня в
разговор по-английски и разоблачить!
Но у этой блондинки такой растерянный вид! А поезд идет, поезд уже
идет, вытягивается из Ленинграда! И двое ее провожающих остались далеко на
перроне... К чертям! — говорю я себе и выхожу в коридор: — Сап I help you
[Я могу вам помочь]?
Через двадцать минут мы сидим с ней в пустом и уже закрытом
вагоне-ресторане (за три магнитофонные кассеты можно в СССР открыть даже
закрытый ресторан). Полин оказалась француженкой, готовит издание каталогов
Эрмитажа в
Московский полет
Париже, Лондоне и Нью-Йорке и завтра улетает домой, мечтая на прощанье
погулять по Красной площади. А я не могу сказать ей, что я американец, и
назначить свидание в Париже или Нью-Йорке — рядом с нами постоянно торчит
сторож вагона-ресторана, он в упор пялится на нас своими любопытными
глазами, ему дико интересно слушать нерусскую речь. Да и я еще не верю до
конца в то, что это не ловушка, и продолжаю постыдно играть самого себя
двенадцатилетней давности — советского кинорежиссера. Хотя в Париже
опубликовано четыре моих романа.
И так мы говорим ни о чем до двух часов ночи, пьем минеральную воду
"Боржоми" и обмениваемся адресами.-- Полин дает мне свой парижский адрес, а
я ей, как последний лгун, — свой бывший московский.
А утром в 7.20 поезд приходить Москву, я везу Полин в такси на Красную
площадь, говорю "Бон вояж!" и приказываю водителю:
--А теперь на юго-восток. Вторая Кабельная, дом 28. За скорость плачу
вдвойне.
¶ЧАСТЬ ПЯТАЯ
...Закладка в соц.сетях
