Московский полет

страница №19

...ду. опять в Москве. - А вот это усе
фуюсски! — сказал Толстяк.

261

— Почему? — спросил я.
— Во-первых, это нелегально. А во-вторых, ты просто не достанесс билет
на поезд. Сейсеас курортный сезон, билетов нет ни на какие поезда.
Я разозлился. Вчера он говорил, что я не попаду в Дом кино, сегодня --
что не достану билет на поезд. --Бьем на коньяк?--сказал я.
— На фуй! — отказался он, вспомнив, наверно, что в Дом кино я
все-таки попал.
— А что ты стоишь? Садись, — кивнул мне Семен на сиденье рядом с
собой.--Поедем куда-нибудь ужинать. Хочешь --ко мне?
--Вот что, братцы,--'сказал я,--спасибо, но' я должен остаться тут.
Будет у меня интервью с Ельциным и Гдляном или нет — это еще неизвестно. А
тут встреча с религиозными вождями, это тоже материал для Tokyo Readers
Digest. Ведь что-то им написать мне придется.
— Какого ссе ссерта я тут сидел?!--возмутился Толстяк. --Луссе бы я
поссел кирять с вассей американкой! — С какой американкой? — не понял я.
— Ну, которая выссла с вассей конференции как раз, когда ты воссел...
— Дайана? --вспомнил я.-- Откуда ты знаешь, что она любит поддать?
--А она вон у того хмыря под "Запороссцем" спрассивала, где тут моссно
стопаря дернуть, — и Толстяк кивком головы показал на торчащий вдали
старенький "Запорожец", под которым светила лампа-переноска.
— Быстро ваши американцы усваивают нашу жестикуляцию! — сказал Семен.
— Или в Америке тоже так показывают? — он щелкнул себя по шее характерным
жестом выпивохи.
Я пожал плечами, а Семен завел машину. — Генуг [Итак]! — сказал он
на^идиш и повернулся к Толстяку.--Ты видишь? Я же тебе сразу сказал, что он
стал другим человеком.

262

Московский полет
— Поехали, — сказал ему Толстяк. --В чем дело?--удивился я.
— Поехали, что с ним разговаривать! — снова сказал Толстяк Семену.
Семен выжал сцепление и толкнул вперед рычаг скоростей. Но я схватил руль
нашины:
— В чем дело? Вы что — сдурели? Я не вру, мне действительно нужно
писать для японцев. Семен вернул рычаг на нейтралку. — При чем тут японцы!
— поморщился он. --Десять лет назад, когда мы узнали, что ты женился на
Лизе Строевой, мы тут пили за вас и желали вам десять детей. Но вот ты
приехал, мы ездим в тобой весь день, а ты даже не считаешь нужным сказать
нам, почему вы разошлись. Конечно, в Америке такие вещи не обсуждают ни с
кем, кроме адвоката. Но мы-то не в Америке!
Я посмотрел им в глаза — сначала Семену, а потом — Толстяку, Они были
правы. Они былинастолько правы, что я удивился самому себе: неужели я
действительно стал другим человеком в Америке?
— Послезавтра, во вторник, ждите меня к завтраку, — сказал я им
обоим.
— Ол райт, сэр, — согласился Семей, и они уехали. На уже темной улице
быстро исчезли задние огни моей бывшей машины.
Проводив их глазами, я вошел в подъезд дома Аксючица. Но что-то — звук
лязгающей двери, что ли? — замедлил мои шаги. Я посмотрел на часы. С
момента,как я встретил Дайану в этой двери, прошло не меньше полчаса. Черт
возьми, где она может найти тут выпивку? Одна! Не зная русского языка! В
районе, который даже в мое время, десять лет назад, поль зевался в Москве
почти такой же репутацией, как Гарлем в Нью-Йорке.
Я поднялся по лестнице до третьего этажа и увидел, что навстречу мне
идут наши молодые журналисты: Моника Брадшоу, Питер Хевл и Гораций Сэнсон.
— Что? Кончилась встреча? — спросил я.

263

— Нет. Но с нас хватит, — сказал Питер. --Ты не знаешь, где тут можно
хлопнуть дринк?
Я посмотрел на них. В девять часов вечера отпускать их одних в этом
районе Москвы, конечно, не так опасно, как Дайану. И все-таки...
— Знаете что? — сказал я решительно. — Я пойду с вами. Если вы не
возражаете. — Конечно! Мы будем рады! — сказал Питер. — Все равно там
наверху уже нечем дышать, --добавил Гораций. — Разве в России нет
дезодорантов? Мы вышли на улицу. — Как твоя спина? — спросил я у Горация.
— Болит,-- он тронул поясницу. — Боюсь, он сломал мне там что-то...
— В какую нам сторону, Вадим? — спросил Питер. — Сюда, — сказал я и
повел их к торчавшему на углу "Запорожцу", надеясь узнать у его хозяина,
куда он направил Дайану. Но под этой машиной уже не светила лампа-переноска,
и вообще тут уже не было ни души.
— Shit! — сказал я и в досаде стукнул по "Запорожцу" ладонью. И в тот
же миг этот ничтожный античный пигмей, этот облезлый и ржавый клоп огласил
всю улицу жуткой сиреной.

— Why? — удивленно спросила Моника. — Почему ты стукнул эту машину?
--А кому вообще нужна эта рухлядь?--удивился Питер. — Разве такое
дерьмо стоит установки системы тревоги?
Я не успел ответить. Потому что изо всех соседних окон высунулись
мужские и женские головы и раздались крики: --Эй! Шпана! Вон от машины!
А из-за угла с огромным ломом наперевес уже бежал прямо на нас какой-то
лысый верзила в спортивном костюме. — Голову оторву!!!--кричал он на бегу.
— О-о! — сказал Гораций Сэмсон. — Опять мы влипли! — Вы втянули нас в
историю! — тихо сказал мне Питер. А я, сдаваясь в плен, немедленно пбднял
руки и закричал этому верзиле:

264

Московский полет
— Подождите! Подождите! Я извиняюсь... Он остановился в полуметре от
меня, держа лом прямо над моей головой.
--Я видел, как ты ударил мою машину!-- крикнул он в запале и взмахнул
ломом. — Я те, б.. счас голову снесу! — Я извиняюсь! Я извиняюсь!--
повторил я. --We are sorry! We эге sorry! Please! — Моника зачем-то
перевела меня на английский.
Верзила посмотрел на нее, потом на остальных. Конечно; мы не выглядели
уличной шпаной или автомобильными ворами.
— Можно, я у вас что-то спрошу? — сказал я, еще стоя с поднятыми
руками.
— Ну?-- подозрительно сказал верзила, не опуская лома. — Полчаса
назад одна американка спрашивала у вас, где тут можно выпить, да? --
Ну...--сказал он. — И куда вы ее послали? --А в чем дело?
— Мы беспокоимся. Она из нашей делегации. Ушла одна и не вернулась. Я
могу опустить руки?
— Ну, опусти... — неохотно сказал он и опустил свой лом острым концом
на землю. При этом острие лома выкрошило в тротуаре кусок асфальта величиной
с мой кулак, и я невольно задержал взгляд на этой выбоине. Если бы он
опустил этот лом на мою голову, точно такая же дыра была бы в моем черепе.
Старик-верзила тоже посмотрел на дыру в асфальте, потом на мою голову Было
похоже, что и он представил такую дыру в моем черепе. — Я послал ее на
Савеловский в ресторан, — сказал он.-- Но если ты наш, то... У меня самогон
есть картофельный.
— Спасибо, самогон нам не нужен, — ответил я и повернулся к
американцам.--Let's go!
Савеловский вокзал, куда этот верзила послал Дайану-- одно из самых
гибельных мест в Москве, гнездо подмосковной шпаны, приезжающей сюда до
вечерам на электричках со

265

всего северо-восточного Подмосковья. А ресторан там просто клоака
алкашей и проституток низкого пошиба, которых в России даже не называют
проститутками, а только "швалью", "подстилкой" и "вокзальной шалавой". --
Что он сказал? — спросил Питер Я не знал, как по-английски "самогон", и
сказал: — Не wanted to sell us home-made vodka. Made from potatoes [Он
предлагает купить у него домашнюю водку. Из картошки].
— Moonshine [Самогон],--подсказала Моника. — Well,-- сказал Гораций.
— Это, может быть, интересно попробовать...
--Я дешево продам, — сказал старик-верзила, чувствуя, что американцы
готовы клюнуть.-- Четвертной за поллитра.
— Нет, спасибо, — твердо сказал я и опять повернулся к своим: --
Let's go! I'd like to check the railroad restaurant first. I'm worried about
Diane [Пошли. Меня беспокоит Дайана. Я хочу сначала проверить вокзальный
ресторан].
— Почему мы должны тащиться за этой Дайаной? — спросил на ходу Питер,
явно недовольный не то упущенной возможностью выпить русской самогонки, не
то моим лидерским тоном. — Потому! Этот вокзал — не место для американки.
В этот момент рядом с нами, из какого-то окна на первом этаже,
послышался негромкий женский голос.
— Мужики, я вам дешевле продам. Десять рублей за бутылку.
Я покачал головой, прошел мимо. Но из следующего окна уже слышалось.
--У меня по восемь. Чача. Виноградная. .. А йотом через десять шагов,
из следующего: — Ржаная есть, гад буду! И тепленькая еще, свеженькая! Сам
бы пил, да мне в ночь на работу --Что они хотят?--спросила Моника. — Они
просят о чем-то? — спросил Гораций. — Yes, they are, — сказал я. — Да.
Они хотят продать вам самогонку!

266

Московский полет
изумленно крутанул
— Они — все? — не поверил Гораций и оглянулся. Позади нас, почти во
всю глубину темного квартала торчали из окон людские фигуры и призывно
махали нам руками. --Все,-- сказал я.
— What a country (Ну и страна]!-- изумленно крутанул головой Гораций.
А Моника вскинула на грудь Pentax с зеркальным видоискателем и нажала
на спуск. Pentax сухо, негромко и без вспышки отстрелял сразу несколько
кадров — в нем была заряжена высокочувствительная пленка.

— О, нет! — простонал Гораций. — Man, now you have really got us
into trouble! [Вы и вправду завели нас в историю]!
И действительно, одного взгляда на привокзальную площадь было
достаточно, чтобы понять, что там происходит.
— Ты и Моника — возвращайтесь! — тихо сказал я. — Позовите Джона
0'Хагена и других! --В этой стране есть полиция?--спросил Питер. — Конечно,
— ответил ему Гораций — Спроси у моей спины. На ней стоит большая синяя
полицейская печать! — Быстрей, парень! — сказал я. — Я никуда не пойду. Я
остаюсь здесь, --ответил Гораций. — Прекрати!
— Я пойду одна,-- сказала Моника — Не беспокойтесь. Я вооружена. У
меня газовый пистолет-карандаш.
И она побежала назад, за подкреплением. А мы остались втроем. Прямо
напротив нас через широкое шоссе, на привокзальной площади стояла серая
таксишная "Волга" (не на мостовой она стояла, а именно на площади!), вокруг
этой машины толпились хохочущие, как жеребцы, 16- и 18-летние подростки, а
внутри машины, на заднем сиденье, двое парней крепко держали за локти
распатланную женщину в разорванной бежевой блузке, а еще двое, перегнувшись
через спинку переднего сиденья, крутили ее обнаженную грудь и насильно
заливали ей в рот водку из бутылки "Московской". Этой женщиной была Дайана
Тростер.

267

— Что вы собираетесь делать? — спросил меня Гораций. Я не успел
ответить.
--Fucking Russian sons-of-a-bitches [Е... русские сукины сыны]! --
диким голосом вдруг заорал Питер и на своих длинных ногах бегом ринулся
через шоссе. Честно говоря, ни я, ни Гораций никак не ожидали от этого
вашингтонского пижона такого взрыва, вот уж, действительно, у каждого из нас
своя минута безумия.
— Oh, boy! — сказал Гораций и рванулся за Питером через гудящее
шоссе.
— Shit! — выдохнул я в сердцах и побежал следом, то отскакивая перед
летящими по шоссе машинами, то перебегая им дорогу. Из-за этого
маневрирования я здорово отстал от Питера и Горация, к тому же, учтите, они
оба были на голову выше меня и вдвое моложе. Но и занятый лавированием меж
машинами, я слышал Питера.
— Leave her alone [ Отпустите ее]! — орал он не своим голосом далеко
впереди меня. — Fucking Russian pigs!!! Leave her alone [Е... русские
свиньи! Отпустите ее)! Конечно, они все оглянулись на его крик. И когда
Питер добежал до них, кто-то просто дал ему подножку, а еще кто-то коротким,
но сильным ударом по шее дослал его носом в тротуар. Питер лицом проехал по
заплеванному асфальту, тут же вскочил, но несколько парней снова бросили его
на землю, стали бить ногами, а остальные закричали: — Негра бей! Негра!
Услыхав этот крик, Гораций отпрянул и замер передними в нескольких
шагах, на краю тротуара, как застывает зверь перед ослепившими его фарами
смертоносного грузовика. Слово "негр" не нуждалось в переводе, он понял, как
они его назвали. А парни стали жестами зазывать его в свой круг. И с боков
его уже обходили еще несколько высоких подростков с брезентовыми армейскими
ремнями в руках. Пряжки этих ремней были утяжелены свинчаткой.

268

Московский полет
— Стойте! Вы с ума сошли! Не бейте их! — заорал я по-русски,
преодолев, наконец, шоссе и подбегая к ним. Но парень лет двадцати с
бицепсами культуриста легко, как игрушку, отшвырнул меня в сторону. --
Отвали, папаша! — сказал он. В этот миг какая-то пьяная девка с криком "За
дружбу народов!" подбежала к Горацию и с разбегу харкнула ему в лицо.
Гораций запоздало отшатнулся. А толпа, сомкнувшись кольцом вокруг него,
расхохоталась. Я вскочил на ноги и закричал снова: — Ребята, не трогайте
его! Не бейте их! И попробовал протолкнуться сквозь кольцо. Но тот же парень
с бицепсами культуриста вдруг взял меня сзади за шиворот, приподнял от земли
и сказал:
--Пахан, ты меня злишь. Лучше отвали отсюда,-- и опять швырнул в
сторону с такой силой, что я сел на землю.
--X... ты сюда приехал, африканская морда?-- кричала тем временем
Горацию пьяная девка, стоя перед ним и двумя руками держала себя за
джинсовую юбку. --lam American [Я американец]...--произнес Гораций. Но девка
не слышала его.
--Русской п... приехал понюхать?--крикнула она и вдруг задрала юбку,
под которой не оказалось никаких трусов. — На, понюхай!
Банда заржала, и сразу несколько ударов по голове сбили Горация с ног,
а затем трое или четверо парней стали заталкивать его лицом промеж ног этой
девки.
--Нюхай, б...! Нюхай!--ржали они. --А то кастрируем на х...!
— Ребята! — орал я в это же время по-русски, плача и снова пробиваясь
в их круг — Ребята, не надо!!!
И опять та же рука культуриста схватила меня, но теперь уже за волосы.

--Ты! Хмырь!--презрительно сказал этот культурист, над его верхней
губой был первый молодой пушок — Куда ты лезешь? Тут американцев бьют.
Тебе-то что?

269

— Я американец, — сказал я, чувствуя у себя на голове его тяжелую
руку, одним движением которой он мог легко сломать мне шею.
— Чи-и-во? — произнес он презрительно, не поверив. — Американец он!
Брысь отсюда! Последний раз тебе говорю, понял?
— Я американец! — выкрикнул я в истерике, ужасаясь тому, что он со
мной сейчас сделает.
Но он аккуратно повернул меня и дернул за волосы прочь от себя с такой
силой, что мое тело снарядом полетело прямо на мусорную тумбу.
Я грохнулся об эту тумбу грудью, опрокинул ее и на вывалившемся из нее
мусоре — каких-то арбузных корках, мокрых газетах и прочем дерьме
--заскользил с тротуара на мостовую, прямо под колеса летящих по шоссе
машин.
А жуткий скрип тормозов заставил меня еще сильней вжаться в землю и
рефлекторно закрыть голову руками.
Потом наступила мертвая тишина. Я осторожно поднял голову: прямо надо
мной, ну, буквально в трех сантиметрах от головы, был круглый чугунный
передний мост какого-то грузовика. Еще доля секунды — и этот чугун, вмял бы
в асфальт сначала мой череп, а потом позвоночник. Я скосил глаза через
плечо: передний бампер этого грузовика был у меня где-то над спиной.
Тут, справа от себя, я услышал скрип дверцы кабины, стук ботинок
водителя о подножку и его быстрые шаги в обход передка машины. А рядом с
собой, у правого колеса грузовика, я увидел половину раздавленной винной
бутылки из темного стекла и с острыми краями.
И вдруг моя правая рука сама потянулась к этой бутылке, зажала ее
горлышко, и я, тая свое оружие, медленно выполз из-под машины, поднялся на
ноги и обернулся к банде, застывшей над Горацием, Питером и Дайаной.
Смерть все-таки самая великая актриса в мире, даже ее приближение
заставило их всех замереть в тот миг когда надо мной так дико заскрипели
тормоза грузовика.

270

Московский полет
Но пока они приходили в себя от изумления по поводу моего спасения, я
уже нашел взглядом того культуриста с детским пушком над верхней гу бой.
— Fuck your mother f... твою мать]! --закричал я почему-то
по-английски и, чувствуя себя маленьким снарядом с острой бутылочной
боеголовкой, ринулся на своего убийцу.
Я не знаю, каким чудом он увернулся от меня. Впрочем, какое тут чудо?
Просто ему было двадцать лет, а мне — пятьдесят, вот и все, Но, как бы то
ни было, он увернулся от меня, а я, держа в руке горлышко разбитой бутылки,
пробежал по инерции через круг расступившейся банды и с разбегу ткнулся всем
телом в серую таксишную "Волгу", в которой двое парней на заднем сиденье еще
удерживали Дайану.
— Вон! Вон отсюда! --дико крикнул я им и через опущенные стекла
передней дверцы стал тыкать в них этой разбитой бутылкой.--Убью на х..! Вон!
Отпустите ее! Fuck you all!
Они отшатывались, закрываясь от меня обморочно-белой Дайаной, а позади
меня--"услышал это каким-то седьмым, звериным чутьем — уже подступали ко
мне парни с солдатскими ремнями и засвинцованными пряжками. Я истерически
повернулся к ним: --Хай!
Скорее всего, я был в этот момент похож на маленького зверька,
оскалившегося в момент последней смертельной опасности и выставившего перед
собой единственное оружие.
Но что была эта разбитая бутылка против их длинных ремней с тяжелыми
пряжками? Я уже видел веселые лица молодых подмосковных волков. Они шли на
меня не спеша, покачивая висящими у самой земли пряжками, дыша водочным
перегаром. Кто они были, "люберы", "мытищинцы" или еще какая-нибудь банда, я
не знаю.
— Атас! — вдруг раздался за их спинами голос той самой девки, которая
плюнула Горацию в лицо.--Атас! Солдаты! Они оглянулись через плечо, и я
посмотрел туда же.

271

Из грузовика, который чуть не задавил меня, из его крытого брезентом
кузова, выпрыгивали, грохоча ботинками, солдаты и быстро строились в ударный
кулак — в каре. В руках у них не было ничего, никакого оружия — это не
были войска спецназа, это были те солдаты, которых по ночам стягивали сейчас
в Москву. Но они тоже снимали с себя брезентовые пояса с тяжелыми пряжками.
А в тылу этого грузовика остановился еще один такой же, крытый брезентом,
а за ним — еще один, и я увидел, что это целая колонна подтягивается
сюда по темному шоссе.
При виде этой колонны банда бросилась врассыпную-- быстро, почти
мгновенно истаяв в темноте завокзальных железнодорожных путей и переулков.

Даже парни которые держали Дайану, успели удрать из машины, Я бессильно, как
куль, сполз спиной по "Волге" и сел на грязный асфальт. А из открывшейся
дверцы машины выпала Дайана. Но у меня не было сил поддержать ее, мои руки
дрожали, и зубы стучали, как в лихорадке.
Неподалеку, в нескольких метрах от меня, поднимались с земли избитые
Питер и Гораций.
Ачерез дорогу, врезаясь в солдатское каре, уже бежали к нам, свистя в
свои свистки, два милиционера и с ними бледные Джон 0'Хаген, Сэм Лозински,
Барри Вудстон, Роберт Макгроу и даже крохотная японка Мичико Катояма.
Я хотел что-то крикнуть им, сказать, но не смог, потому что зубы мои
продолжали стучать.
И вдруг я ощутил, что Дайана взяла в ладони мой подбородок и пытается
остановить мою дрожащую челюсть.
--It's okey now, Vadim (Все в порядке],--говорит она.-- It's all over
[Уже все позади]...
Я пытаюсь разжать руку, сжимающую горлышко бутылки, но и этого не могу
— мои пальцы свело на ней, как судорогой.
А подползший к нам Питер сел, оперся спиной о машину, вытер кровь с
разбитой губы и сказал:

272

Московский полет
--What a fucking country [E... страна]! — Hi, man! — окликнул меня
Гораций, сидя поодаль на асфальте. — Похоже, они действительно любят черных
в этой стране. Верно? — S... s... s... sure [Конечно]... — выговорил я
наконец.

273

¶ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
22
Был полдень. Профессор Татьяна Колягина, единственный в СССР специалист
по теневой экономике, маленькая и удивительно энергичная брюнетка, везла
меня на своем желтом "жигуленке" в аэропорт "Шереметьево". Ровно за
двенадцать часов до этого, то есть в 0.15 утра, ее, Татьяну Колягину,
разбудил звонок из милиции. Дежурный по савеловскому линейному отделению
милиции сообщил ей, что при обыске одного из правонарушителей, задержанных
на привокзальной площади за драку, найдена ее, Колягиной, визитная карточка.
А посему не может ли Татьяна Петровна явиться со своим паспортом в милицию и
удостоверить личность задержанного, который утверждает, что он является
гражданином США.
Тут нужно сказать, что при мне в тот вечер действительно не было
никаких документов. Потому что, согласно идиотским советским правилам, вы,
приезжая в эту страну, обязаны сдать свой паспорт в отель при регистрации, а
получить этот паспорт обратно можете только тогда, когда из этого отеля
выезжаете. Что оставляет вас совершенно без всяких прав, поскольку для
советского глаза все ваши остальные документы — автомобильные права или
кредитные карточки — выглядят совершенно недостойными кусочками пластика,
на которых нерусскими буквами написано что-то непонятное. И, зная, как умело
и азартно охотятся московские карманники за толстыми кошельками иностранцев,
набитыми американскими долларами, я вообще оставил свои wallet в гостинице,
в чемодане. А пластиковая бирка на прищепке и с надписью INTER-

274

Московский полет
NATIONAL PRESS ASSOCIATION исчезла с лацкана моей куртки еще в тот
момент, когда мускулистая пролетарская рука двадцатилетнего культуриста
послала меня носом об землю.
Потому в милиции при обыске у меня нашли только 80 советских рублей и
визитную карточку Татьяны Колягиной.
Но чем громче шумела в "дежурке" наша делегация, -требуя моего
освобождения, и чем настойчивей я на чистом русском языке объяснял дежурному
лейтенанту, что я член этой делегации и что он может позвонить в гостиницу
"Космос" и проверить это у администратора, тем больше сомнений выражало его
молодое, с косой короткой челкой лицо.
— Может быть, в "Космосе" и живет какой-то Плоткин, член этой
делегации. Но откуда я знаю, что этот Плоткин — вы?-- резонно говорил
лейтенант. — А может, вы наш, советский, и снабжали их какой-нибудь
секретной информацией? Как Щаранский, например...
Наши хотели немедленно, среди ночи, звонить американскому послу
Мэтлоку, у которого были только вчера утром. Роберт Макгроу громогласно
возмущался тем, что у него отняли его флягу с виски. А Мичико Катояма
заклеивала мои, Горация и Питера синяки и ссадины какими-то крохотными
японскими дезинфицирующими салфетками и пластырями, постоянно спрашивая: "Вы
в порядке? Нужно вам что-нибудь?"
Приезд Тани Колягиной положил конец этому балагану. Оказалось,' что эта
маленькая, как скворец, женщина чрезвычайно популярна в СССР — при ее
появлении все милиционеры встали, а лейтенант собственноручно подвинул ей
стул. Наши удивленно переглянулись. — Кто она? — негромко спросил меня Сэм
Лозински. Я пожал плечами: --Она советский экономист...