Жанр: Боевик
Московский полет
...сал "моя Мария") и
Шура, за их спинами были плакаты, написанные по-русски и по — английски, --
"ПРИВЕТ ДЕТЯМ КОЛОРАДО!" и "МИСТЕР МАКГРОУ, ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В МОСКВУ!". А
перед сценой весь зал был до отказа забит детьми. Даже на полу, в проходе
между сценой и первым рядом, сидели дети. И — кто по-английски, кто
по-русски — весело кричали Роберту свои вопросы:
Когда американцы полетят на Марс?
У вас есть своя лошадь?
Во сколько лет можно у вас получить автомобильные права?
С какого возраста можно работать?-- Сколько в НАСА космонавтов?--
Сколько стоит ферма?-- У вас есть свое ранчо?
У вас есть цензура?
Роберт отвечал по-английски, Мария и Шура переводили на русский и
изредка поглядывали вбок, в левый конец сцены. Там за небольшим, крытым
красной скатертью столом сидела по- партийному чопорная дама лет сорока, со
свежим перманентом на голове, в сером костюме эсэсовского покроя и с
каким-то красным значком на лацкане пиджака. Ее бесстрастное лицо было
залеплено густой косметикой, как броней. Перед ней стоял на столе графин с
водой (уже почти пустой) и лежали ручные женские часики. Дама нетерпеливо
постукивала по ним коротким наманикюренным ногтем, давая понять Шуре и
Марии, что пора заканчивать эту встречу.
Мария и Шура кивали ей, но дети продолжали выкрикивать свои вопросы без
перерыва:
Сколько нужно учиться на банкира?-- У вашего внука есть машина?
Это правда, что вы выбрасываете в море сыр и масло, чтобы не понижать
на них цены? — У Мадонны есть дети?
Сколько получает солдат американской армии?-- Вы знаете, что Сахаров не
верит в программу СОИ?-- У Майкла Джексона есть свой самолет, правда?--
Почему у вас нет черных космонавтов?-- Можно американцам жениться на
русских?-- Вы верите в Бога?
Роберт отвечал (честно говоря, не всегда удачно), но дети встречали
каждый его ответ восторженными аплодисментами, отчего партийная дама за
столом еще больше каменела лицом. Одновременно она цепким взглядом следила
за кем-то в зале, кого мне не было видно, поскольку я. Толстяк и Семен
стояли у боковой двери. Но, судя по направлению ее взглядов, этот некто
постоянно перемещался по залу, и через несколько минут я увидел, кто это.
Это была наша Моника Брадшоу. С тремя фотоаппаратами, тяжелой батареей для
вспышки и еще с какой-то фотоаппаратурой через плечо, Моника, не отрывая
глаз от видеокамеры, пробиралась по узкому проходу меж рядов и снимала
восторженные детские лица, их смех, их тянущиеся с вопросами руки, а также
сцену, Роберта и саму партийную даму за столом. Я понял, что это видеокамера
Роберта, что он попросил Монику снимать его встречу с русскими детьми.
Но иногда Моника выключала видеокамеру, вскидывала к глазам один из
своих фотоаппаратов и щелкала вспышкой. Так, приблизившись к боковой двери,
Моника засекла в видеоскопе "Пентакса" меня. Толстяка и Семена и выстрелила
своей вспышкой в нас тоже, а Мария и Шура замахали мне руками, приглашая на
сцену. Я отрицательно покачал головой и тут же отошел от двери в глубину
коридора.
Почему? Иди и скажи что-нибудь нашим детям!-- сказал Семен.
Но это был бенефис Роберта Макгроу, и я не хотел отнимать у него ни
крошки от этого пирога. Все, что мне нужно было от него или от Моники,-- это
узнать, где сейчас наша группа, чтобы найти нашу гидшу Олю Зеленину.
Поэтому, когда через минуту из зала в коридор выскочила возбужденная Мария и
стала уговаривать меня пойти на сцену, я категорически отказался, спросил:
А у вас еще надолго?
Сейчас заканчиваем,-- сказала Мария.-- Идите хотя бы в зал, посмотрите
— сейчас будет самое интересное!
И она тут же убежала обратно, даже не удостоив меня каким-нибудь
особым, отдельным взглядом или интимным касанием руки. Но едва за ней
закрылась дверь, как Толстяк сказал:
Так вот кого ты трахал сегодня носсью!
У меня даже челюсть отпала от изумления:
С чего ты взял?
Да от тебя ссе пахнет ее духами! "Белая ночь", я сразу узнал. Конессно,
ты утром принял дусс, я понимаю. Но советские духи несмываемы, имей в виду!
Мы вошли в зал и стали у стены. Мария уже была на сцене и переводила
залу то, что говорил сейчас Макгроу.
Дорогие русские друзья!.. Легислатура нашего города и штата Колорадо...
Имеет честь иудовольствие... Пригласить за наш счет... Приехать к намв гости
на десять дней... Всех учеников двух классов Марии и Шуры... Которые уже три
года переписываются с нашими школьниками!.. И, конечно, ваших учительниц --
Шуру и Марию.
Господи, что тут началось! Мария еще не успела закончить перевод, как
весь зал, все семьсот, наверное, детей в едином порыве вскочили с мест,
зааплодировали, закричали "Ур-р-р-ра!!!" и запрыгали от восторга. А потом
сквозь этот разноголосый ор, крик, шум и аплодисменты стало все четче и
четче пробиваться скандирование одного слова:
Дру-жба!.. Дру-жба!..Дру-жба!..
Это слово постепенно захватывало весь зал и уже через полминуты стало
единым голосом всех детей:
Дру-жба!.. Дру-жба!.. Дру-жба!..
Я посмотрел на сцену.
Роберт стоял там совершенно потрясенный и расслабленный. По его
загорелому лицу текли слезы. Какие-то дети, взбежав на сцену, целовали его в
щеки и дарили ему цветы.
Это он совершенно зря выкинул такой фокус! — сухо, сквозь золотые зубы
сказала в кабинете директора партийная дама, обратив к Марии и Шуре свое
заштукатуренное косметикой лицо.
Она оказалась школьной директрисой, и, по случаю гостя из Колорадо, в
ее кабинете были все учителя, а вдоль стены стоял длинный крытый белой
скатертью стол с самоваром, стаканами в подстаканниках и пышным тортом
"Киев". Над письменным столом директрисы висел портрет Горбачева (с
совершенно чистой, без родимого пятна лысиной) и плакат с тремя
горбачевскими лозунгами времен 1985 года: "УСКОРЕНИЕ! ГЛАСНОСТЬ!
ПЕРЕСТРОЙКА!" Я отметил про себя, что вот уже три года, как Горбачев
отбросил первый лозунг про ускорение, поскольку стало ясно, что ускорение
развития социализма ведет СССР прямо в экономическую пропасть. Поэтому
лозунг "Ускорение!"
Горбачев уже давно, но негласно сменил на тактику торможения, однако до
сознания этой директрисы такая метаморфоза не дошла и, похоже, не скоро
дойдет. Не зная, что я понимаю по-русски, она сказала Марии и Шуре:
Объясните этому дураку, что у нас такие вещи так просто не делаются. Он
должен был согласовать свое приглашение со мной, а я — с райкомом партии. А
теперь я не знаю, как будет райком на это реагировать. И вообще — доверят
ли они вам сопровождать стольких детей!
Я понял, что эта партийная сука уже решила похоронить всю поездку
русских детей в США и нужно срочно спасать затею Роберта. Я поискал его
глазами. Роберт стоял с чашкой чая у окна и, достав из футляра своей
видеокамеры плоскую металлическую фляжку, добавлял из нее бренди в чай. По
его совершенно расслабленной фигуре было видно, что бренди — это
единственное, что ему сейчас нужно.
This is the happiest day of my life [Это самый счастливый день в моей
жизни]! — сказал он мне и протянул фляжку с бренди.-- Наливай себе!
Я сказал негромко:
Мне кажется, у тебя осложнения.
Какие? — спросил он, одним глотком опорожняя стакан чая с бренди.
Ты должен немедленно пригласить в Колорадо и эту директрису.
Что??? — громко возмутился Роберт, разом обретая после бренди свой
громовый голос. — Почему? Посмотри на нее! Она сидела на сцене, как кусок
окаменелого дерьма!
Не ори! Остынь! Если ты сейчас же не пригласишь ее, она сорвет тебе всю
поездку. И ты никогда не увидишь свою Шурочку в Колорадо. Он посмотрел мне в
глаза сверху вниз.
Поверь мне, я знаю эту страну, — сказал я.
Что мне нравится в американцах, это их гибкость и способность быстро
принимать решения. А приняв решение, они уже не колеблются, а, в отличие от
русских, тут же идут на дело.
S-s-shit [Дрянь]! — сказал Роберт и пошел к директрисе, широко
раскинув руки: — My dear! Golden girl! Didn't I tell you that you are
supposed to lead delegation [Дорогая! Золотая! Разве я не сказал вам, что вы
должны возглавить эту делегацию]?
No, you did not [Нет, вы не сказали], — сухо заметила ему Шура.
Oh, God [О, Боже]! — громовым голосом возмутился Роберт. — Я дурак,
идиот! Я же собирался сказать это с самого начала! Скажи этой железнозубой
девушке, что она будет руководителем вашей делегации!
Что он говорит? — спросила директриса у Марии.
Он говорит, что он идиот: забыл пригласить вас в эту поездку...
Он так говорит? — подозрительно переспросила директриса.
Да. Он говорит, что вы должны быть руководителем школьной делегации...
Tell her she will be received by the Mayor of our city and our State
Governot as well!-- сказал ей Роберт.
Он просит вас передать,-- перевела Мария,-- что в честь вашего приезда
будет прием у мэра города и у губернатора штата Колорадо.
Он так сказал?-- опять спросила директриса, краснея с такой
стремительностью, что косметика стала отлипать от ее пылающего лица. И
губыраспоизлись в невольной улыбке, обнажая шесть верхних золотых зубов.
Да, Зоя Андреевна,-- подтвердила Мария.
Кхм!..-- директриса безуспешно пыталась собрать свое лицо снова в
строгую мину. --Я попробую уговорить райком... А кто этот седой скелет в
пиджаке?
Мария посмотрела на меня, ее глаза сияли радужными протуберанцами
хохота.
Этот?-- сказала она пренебрежительным тоном.-- О, это какой-то
американский писатель, член их делегации.
19
Роберт, поджав колени под подбородок, сидел впереди, рядом с Семеном,
Моника — на коленях у Толстяка, занимавшего половину заднего сиденья, а я
был вжат между Толстяком и доской, которая подпирала спинку водительского
кресла. Но эта дикая теснота не мешала нам отчаянно хохотать, вспоминая
золотозубую директрису и ее стремительное превращение из партийной эсэсовки
в услужливо-кокетливую бабенку: на прощанье она даже поцеловала Роберта в
обе щеки и настойчиво зазывала его к себе домой на ужин.
Теперь Роберт ожесточенно тер щеки, словно губная помада этой
директрисы была такой же несмываемой, как и советские духи "Белая ночь"
Скасси ему, ссто теперь он никуда не денется! Она трахнет его дассе в
Колорадо! — сказал мне Толстяк. Я перевел.
Oh, no! Never [О, нет! Никогда]! — завопил Роберт.--Я могу делать все,
что вам угодно, но я не могу заниматься любовью с железнозубой женщиной!
Скасси ему, ссто он много теряет. Советские учительницы самые е... в
мире. А усе если она стала директором соколы, то это вообссе экстра-класс!
Я перевел как мог, стараясь не смотреть на Монику. Потому что она
как-то подозрительно ерзала на коленях Толстяка. Или мне это показалось
из-за тряски на разбитом Алтуфьевском шоссе? Меня вообще изумляет
стремительность, с которой толстые мужчины кадрят женщин. Похоже, Монике не
мешало даже то, что Толстяк не говорил ни слова по-английски и что у него во
рту не было видно ни одного зуба.
Спроси, что они думают о России,-- сказал мне Семен.-- Какое у них
впечатление?
Я перевел.
Well, — сказал Роберт. — Вчера я думал, что это конченая страна.
Потому что за два дня не встретил ни одного человека, который умеет мечтать.
Вы можете дать стране миллионы долларов и миллионы тонн зерна, но, если
народ этой страны разучился мечтать, — это все бесполезно, это конченая
страна. И так я думал вчера про Россию. Но сегодня у меня появилась
надежда,. Сегодня я увидел, что ваши дети еще имеют мечты. Поэтому мы вам
поможем.
Черт возьми, подумал я, вчера меня изумлял Гораций Сэмсон, а сегодня --
Роберт! Роберт, про которого я думал, что он вообще алкаш и ничего не видит
дальше стакана с дринком и пышных плеч Шурочки, оказал проницательней
десятков западных советологов. Похоже, действительно должен был уехать из
США, чтобы понять, что эти американцы не такие простачки, какими казались
мне всеэти десять лет!..
А Семен тем временем стукнул Роберта по колену и сказал восхищенно
почти то же самое, что думал я:
Молодец! — и попросил меня: — Переведи ему, что он молодчина!
Правильно оценил ситуацию! В этой стране умеют мечтать только дети. А все
взрослые — потерянное поколение! Рабы!
Значит ли это, что Горбачев должен сорок лет водить вас по пустыне, как
Моисей водил еврее? Пока рабы не вымрут? — сказала вдруг Моника.
Я с оторопью глянул на нее: я-то думал, что она сейчас сконцентрирована
совсем не на предмете нашего разговора. "Три--ноль не в мою
пользу",--подумал я. А Семен ответил:
--У Горбачева, к сожалению, нет в запасе сорока лет. И даже четырех --
тоже. У него есть год, максимум — два. Если он за два года не выведет
страну к молочным рекам или хотя бы к хлебным берегам, тут начнется
гражданская война.
Я тоже так думаю, — сказала Монвда. — Сегодня утром мы были на вашем
черном рынке...
Где? Где? — не поверил я.
На черном рынке. Это недалеко от нашего отеля. Там, где железнодорожная
станция...
У Рижского вокзала? — спросил я недоверчиво.
Да, — сказала Моника.
Зачем вы туда пошли?!! — воскликнул я, потому что черный рынок у
Рижского вокзала — это самая клоака преступности в Москве, даже милиция
боится туда заходить.
Well, мы пошли посмотреть на русский black-market [черный рынок],--
сказала Моника.-- И вы знаете, что случилось?
Что?-- спросил я, не ожидая ничего хорошего.
Хорошо, что с нами был Джон 0'Хаген. Иначе я бы осталась без всех своих
фотокамер...
И она рассказала, что едва они — четыре ее постоянных спутника из
нашей делегатской молодежи плюс Гораций Сэмсон и Джон 0'Хаген — вошли на
территорию Рижского рынка, как их тут же окружила какая-то банда не то
фарцовщиков, не то рэкетиров, яростно предлагая обмен долларов на рубли по
фантастически высокому курсу, а также русские иконы, икру и наручные часы
высшего командного состава Советской Армии. А еще через пару минут Моника
обнаружила, что часть этой банды уже оттерла ее от всей остальной группы и
буквально уносит прочь, сдирая с ее плеч фототехнику. Она крикнула "Help!",
но чья-то рука зажала ей рот, и одновременно острое шило уперлось ей в
ребро. А когда американцы, услышав ее вскрик, попытались ринуться ей на
помощь, то оказалось, что каждый из них тоже окружен плотным кольцом. И
только двухсоткилограммовый Джон 0'Хаген смог своим весом, как тараном,
пробить эту блокаду и в последнюю минуту буквально выдернул Монику из рук
грабителей...
Я подумал, что Моника рассказала эту историю неспроста. Скорей всего,
она таким образом объяснила мне свою расположенность к Толстяку и ту
легкость, с какой .уселась на его колени. Но как раз в этот миг Семен
свернул на пыльный Бескудниковский бульвар, и я тут же забыл про Монику и
про Толстяка.
... Аня Шла по заснеженному Бескудниковскому бульвару. За сугробами
была видна только верхняя, часть ее фигурки — тонкие льняные волосы
рассыпались по шерстяному платку на ее плечах, светлая дубленка расстегнута
на две верхние пуговицы. Некоторое время я ехал за ней вдоль мостовой на
своем "жигуленке", а потом, в разрыве между сугробами увидел ее всю — с
тяжелой авоськой, в которой она несла н продмага капусту, картошку и бутылку
вина "Твиши"...
Это было ровно за три года до моего отъезда из России, то есть на
десятом году нашего эфемерного романа. Я жил в эту зиму у Семена, в его
холостяцкой кооперативной квартире в Бескудниках. Семен был еще холост, и
мы, два swimming bachelors (ветреных холостяка), совсем не плохо проводили
время: у меня уже были "жигули" — по западным понятиям это почти ничто,
уровень нищеты, а по советским — такой же признак принадлежности к
аристократии, как в США Rolls-Roys или Ferrary. Нет, даже больше!
Представьте себе, что на Пятой, например, авеню какой-нибудь Rolls-Roys или
Ferrary вдруг останавливается возле идущей по тротуару семнадцати- или
двадцатилетней девушки и хозяин машины, высунувшись из окна, говорит: "Miss,
come here!Get in, I'll give you a lift [Девушка, подите сюда! Садитесь, я
вас подвезу]!". Что будет? Я не поставлю и трех против десяти на то, что
средняя американская девушка по первому зову сядет в Ferrary или даже в
Rolls-Roys. Но я не помню случая, чтобы мне или Семену отказала хотя бы одна
москвичка, возле которой мы лихо притормаживали наш зеленый "жигуль". В этой
крохотной машине побывали все — длинноногие студентки и фабричные
работницы, школьницы старших классов и замужние профессорши университетов,
музыкантши и продавщицы, художницы и бухгалтерши, балерины и даже одна --
страховой агент с таким бюстом, что моя голова целиком утопала в душной
пропасти меж ее грудями. А когда она пускалась надо мной вскачь, эти груди
гулко шлепались, как тяжелые спелые дыни...
Тасуя наших дам, мы с Семеном едва успевали освобождать друг другу
квартиру в соответствии с заранее составленным графиком, который старались
соблюдать железно, поскольку телефона у Семена не было и ни о каких
изменениях графика "в последний момент" не могло быть и речи. Но мы
справлялись.
Тут мне приходит в голову, что я зря так разоткровенничался. Если эти
заметки будут когда-нибудь опубликованы в СССР, то найдется немало критиков,
которые завопят о еврейском половом разбое на девственной русской почве.
Поэтому я спешу сказать, что русская "почва" была тогда так же далека от
девственности, как вся Россия от коммунизма. И вообще, когда-нибудь историки
придут к выводу, что в странах тоталитаризма секс становится единственной
отдушиной, в которую устремляется молодая энергия широких масс. Особенно
женских... Именно этим, а не машиной "Жигули" или нашими с Семеном
уникальными мужскими достоинствами я объясняю наши легкие победы. Жизнь в
той стране так дерюжно скучна, что только в постели можно забыть о
бесконечных "происках американских и японских империалистов", о речах
Брежнева — Горбачева и очередях за сахаром и сосисками...
И вот именно в тот период нашего с Семеном полового разбоя посреди
морозной московской зимы, когда ни одна, даже самая целомудренная женщина,
даже 23-летняя жена нашего участкового милиционера, не могла устоять против
соблазна нырнуть с продуваемой пургой автобусной остановки в нашу теплую
машину, а потом — побывать с нами на премьере нового фильма в закрытом для
простых смертных Доме кино, а потом — поужинать там же в ресторане, в
окружении кинозвезд, а потом... well, вы понимаете...-- так вот, именно в
этот самый урожайный период, в одно раннее морозное утро, когда Москва еще
была накрыта тяжелой, как чугунная кольчуга, ночной пеленой из смеси
метельного снега и городского смога,-- в это утро в квартире Семена раздался
длинный и резкий дверной звонок. Яшка, рыжий беспородный уродец, которого
Семен щенком подобрал на улице, с остервенелым лаем ринулся в прихожую,
стараясь залаять свою вину,-- он проспал момент, когда посетитель вышел из
лифта н подходил к нашей двери. А звонок продолжал звенеть, несмотря на
жуткий Яшкин лай.
Проснувшись в гостиной, на диване, я сразу решил, что так требовательно
и так рано может звонить только милиция, и, значит, это — за мной. Ведь я
жил у Семена нелегально, без московской прописки, да еще таскал сюда девочек
— вот соседи и настучали.
Семен в одних трусах выскочил из своей спальни и выразительным взглядом
показал мне на кухню. Там, на столе, были яркие улики ночного кутежа. Я
схватил Яшку за ошейник и потащил на кухню, чтобы поскорее убрать там хотя
бы водку и рюмки, (Слава Богу, у нас с Семеном было неписаное правило:
никогда не оставлять своих дам до утра, а отвозить их домой, как бы поздно
ни заканчивались наши любовные игры.) Тем временем Семен босиком прошлепал к
двери и спросил настороженно-сонным голосом:
Кто там?
Срочная телеграмма! --ответил из-за двери грубый женский голос.
Мы с Семеном облегченно вздохнули, я крикнул на Яшку, чтобы он
заткнулся, а Семен сказал в дверь "Минуточку", набросил свой любимый
потертый узбекский халат и открыл дверь.
Толстая почтальонша в заснеженной шапке-ушанке, валенках и форменной
телогрейке, поверх которой еще была серая шаль-платок, завязанная
крест-накрест на груди, сказала простуженным голосом:
Альтман? Семен?
Я... — сказал Семен,
Распишитесь,-- и она протянула Семену книгу регистрации телеграмм, а
потом и саму телеграмму, на которой действительно стоял гриф "Срочная".
Это, наверно, с "Узбекфиьма", — сказал мне через плечо Семен. Он
постоянно писал для "Узбекфильма" сценарии о способах применения химических
удобрений, первичной обработке хлопка и прочую заказуху. Потом он дал
почтальонше два рубля и распечатал телеграмму. Но, пробежав ее глазами,
протянул мне:-- Почитай...
Теперь, когда почтальонша ушла, я отпустил Яшку, взял телеграмму,
прочел:
"ДОРОГОЙ СЕМЕН ПРОСТИТЕ ЗА БЕСПОКОЙСТВО НО МНЕ ОЧЕНЬ НУЖНО НАЙТИ ВАДИМА
ТЧК ЕСЛИ ОН В МОСКВЕ ПЕРЕДАЙТЕ ЕМУ ЧТО Я БУДУ СЕГОДНЯ ЗАВТРА И ПОСЛЕЗАВТРА
ЖДАТЬ ЕГО В СЕМЬ ЧАСОВ ВЕЧЕРА В ВЕСТИБЮЛЕ ГОСТИНИЦЫ ПЕКИН ТЧК ЗАРАНЕЕ
БЛАГОДАРЮ АННА".
Когда ты ее видел в последний раз? — спросил Семен, вытряхивая грязные
пепельницы в мусорное ведро. В его тоне было недовольство не то грязью на
кухне, не то моим отношением к Анне. Почему-то все мои друзья относились к
ней с большой симпатией и открыто радовались, когда мы с ней мирились, но
деликатно помалкивали после каждого нашего разрыва.
Кажется, года три назад... — сказал я.
А разве в прошлом году она не приезжала в Одессу, когда ты снимал там
"Кавказскую любовь"?-- сказал он как-то боком, из-под руки, ставя на плиту
чайник.
Нет, это был ее брат Филипп, — ответил я. — Он разбился на своем
мотоцикле и терял зрение. Но Костя Зайко, мой директор картины, устроил его
в Одессе вне очереди в филатовскую больницу, и ему спасли оба глаза.
А я помню, что она должна была лететь туда вместе с ним...
Я пристально посмотрел на Семена:
А ты что? Ты принимала этом участие?
А как, ты думаешь, она смогла тебя тогда найти? — ответил он и ушел в
туалет, чтобы смыть Яшкины дела — Яшка, несмотря на свою жуткую
беспородность, обладал целым рядом уникальных качеств, в том числе умел
справлять нужду прямо в унитаз. Зрелище какающего в унитаз пса ошеломляло
наших посетительниц (особенно, когда у него были запоры и ему приходилось,
сидя на унитазе, напрягаться до слез). А мы с Семеном говорили потрясенным
зрительницам, что если мы останемся без работы, то будем выступать с этим
номером в цирке, Но Яшка не умел спускать за собой воду: бачок у Семена в
сортире был старый, и у Яшки просто не хватало ни сил, ни веса оттянуть
ручку...
Я думал, она нашла меня через киностудию, — сказал я Семену, когда он
вернулся на кухню.
На студии не дают телефонов знаменитых режиссеров, — ответил Семен,
моя руки под кухонным краном. — Впрочем, не знаменитых — тоже. Когда ее
брат разбился, она примчалась на такси и рыдала вот тут, на твоем диване...
Я не понимаю, почему ты не разрешил ей сопровождать брата в Одессу. Извини
меня, конечно, но это было полное свинство с твоей стороны.
Деликатный Семен, сын саратовского раввина, в жизни не прикоснулся к
свинине, и слово "свинство" было для него обозначением крайней мерзости.
Поэтому я разозлился.
Да, я запретил ей прилетать с ним в Одессу!-- крикнул я.
А почему боксеры не спят с бабами накануне выхода на ринг, как ты
думаешь? А? Я снимал, понимаешь! А если бы она приехала, то у меня бы все
съемки полетели к черту! — Ты кричишь, значит ты не прав. Ты просто ее
боишься...
Боюсь — не боюсь, это уже не имеет значения!-- не уступал я.-- Между
нами все кончено, и давным-давно. Зачем ей было лететь в Одессу?
Она посадила его в самолет, а в Одессе мы его встретили и отвезли в
больницу. И, по-моему, моя ассистентка даже возила ему туда куриный суп чуть
не каждый день.
Суп не заменяет сестры, старик. Особенно, если тебе делают операцию
глаз,-- негромко сказал Семен, заваривая чай в чайничке с отбитым носом.
Ребе, не трепись! — огрызнулся я, не желая признавать, что он
прав.--Он выздоровел? Ему вернули зрение? Да или нет?
Да,-- сказал Семен. И впервые посмотрел мне в глаза своими
пронзительно-синими глазами потомственного левита. — А ты снял свою
очередную картину. Все в порядке, старик.
Что ты шумишь? Давай чай пить. И надень штаны, а то бейцы простудишь.
Ты пойдешь со мной в "Пекин"? — попросил я.
Зачем? — удивился он.
Я тебя прошу: пойдем вместе.
Но я вам буду только мешать!
Вот и мешай. Очень хорошо...
Скажи честно: ты ее любишь?
Уже нет, — сказал я искренне. — Уже давно все сгорело. И мне сейчас
идти к ней — все равно что на свою могилу. Или в дом престарелых. Поэтому
пойдем вместе, ладно?
Хорошо, — сказал Семен. — Только я-то думал, что ты все еще любишь
ее. И потому помогал тебе блядовать. Чтобы ты ее забыл.
Я посмотрел ему в глаза:
Не понял...
Он сел за кухонный столик, обнял ладонями стакан с горячим чаем, потом
огладил свою черную бородку и сказал:
Понимаешь, старик... Как тебе сказать поделикатней... По-моему, вы с
ней не пара. Во всяком случае, пои отец вас двоих не поставил бы под хупу.
Почему?
Потому что она лучше тебя. Извини, конечно, но... Раз ты спр
...Закладка в соц.сетях
