Жанр: Боевик
Московский полет
...воспользовался паузой, шагнул к ним, сказал:
Борис Николаевич, я корреспондент японского журнала Tokyo Readers
Digest. Какова ваша позиция в отношении четырех островов, которые Япония
просит вернуть ей?
Я бил на неожиданность своего вопроса и, кажется, выиграл.
Ельцин удивленно, сверху вниз, посмотрел на меня светлыми глазами
поверх голов окружающих его журналистов, и вдруг его полные губы улыбнулись
улыбкой простого русского хитровата. Он озадаченно почесал затылок:
Эт- т-то неожиданный вопрос.
Я должен подумать...
Пожалуйста, — быстро сказал я, видя, как уже набегают на нас еще
какие-то советские телерепортеры во главе с Залкиндом и с телекамерами на
плечах. — Когда я смогу получить ваш ответ? Меня устроит любое время и
любое место.
И опять его полные губы--такие губы бывают у музыкантов-вундеркиндов --
шевельнулись в улыбке: он понял, что я хочу сорвать интервью.
Позвоните мне завтра по телефону 292-72-73, и мы договоримся, — сказал
он, уже окруженный телевизионщиками.
Я возликовал — интервью с Ельциным! С самим Ельциным!
Но минуту спустя какая-то легкая тень прошла по краю этого ликования, и
я попробовал сосредоточиться на ней, поймать, что же меня зацепило в этом
Ельцине? И — поймал, вспомнил: губы! Эти полные, как лангусты, губы, эта
его улыбочка маленького хитрована на крупном лице! Одна эта улыбочка — уже
целое интервью. Мистер Горбачев, будьте внимательны! — подумал я и оказался
пророком: через десять месяцев Ельцин стал президентом России.
Но в то воскресенье, 30 июля 1989 года, в 11.48 утра, в вестибюле Дома
кино он еще не знал о своем будущем и при многочисленных свидетелях и своей
секретарше дал мне свой телефон и пообещал интервью. Я не собирался упускать
такую удачу.
Между тем в глубине вестибюля уже открылись два буфета, а какой-то
мужчина кавказской внешности и русская женщина лет 35-ти поставили в центре
вестибюля длинный раздвижной стол и стали раскладывать на нем кипы каких-то
листовок и фотографий. Я отправился в буфет, съел поразительно дешевый (16
копеек) бутерброд с сыром и огурцом, запил стаканом ужасного абрикосового
сока (18 копеек) и собрался вернуться в зал, когда увидел, что за соседним
столиком расположился с таким же бутербродом и соком тот самый мужик с
усами, который стоял в зале рядом с Мариной Князевой. Сорокалетний,
круглолицый, в сером костюме и галстуке, он с расстояния трех метров
откровенно рассматривал меня синими глазами — не то изучая, не то хотел
заговорить. Гэбэшник или бывший знакомый, которого я не узнаю?-- подумал я,
Но решить этот вопрос мне не удалось, потому что за спиной этого синеглазого
мужика вдруг возник высокий, стройный и совершенно седой кинорежиссер N,
когда-то знаменитый в СССР так, как Кирх Дуглас был в то же, время знаменит
в Америке. Во всяком случае, первым кинопотрясением моего детства был фильм,
в котором этот N. играл главную детскую роль. А когда я учился во ВГИКе, он
уже был признанным киноклассиком и преподавал у нас режиссуру.
Теперь он шел ко мне, распахнув руки для объятий — высокий, старый,
красивый, в прекрасном голубом костюме и синем галстуке.
С приездом, дорогой мой!-- сказал он и обнял меня, как отец обнимает
блудного сына.
Ты по седел там, в Америке!
А вы прекрасно выглядите,-- ответил я ему на "вы", все еще чувствуя
себя студентом перед уважаемым профессором.
Слушай, старик!-- сказал он.-- У меня есть замечательная идея для
совместного фильма! Нужна иностранная фирма. Ты можешь протолкнуть мою
заявку в Голливуде?
Боюсь, что нет. Я уже не работаю в кино, я пишу книги.
Жаль... — и он сразу потерял интерес к моей персоне.
Но после короткой паузы вдруг смерил меня пристальным взглядом:
А сколько тебе лет?
Полсотни уже, --усмехнулся я.
Небось, еще баб тр...?
Ну-у-у.. — произнес я смущенно, эти темы мы раньше не обсуждали со
своими профессорами.
Конечно, тр...!-- он вздохнул:-- А я уже нет. Не могу!-- и, обреченно
разведя руками, повернулся и ушел к буфетной стойке.
Глядя ему в спину, сразу ставшую какой-то старо-сутулой, я вдруг
подумал: Господи, неужели и я в его годы буду думать только об этом?
Допив отвратительно теплый абрикосовый сок, я вспомнил про усача,
который минуту назад зырился на меня из-за соседнего столика. Однако усача
уже не было в буфете, и я пошел обратно в зал, собираясь найти Марину
Князеву и узнать у нее, почему Москву накачивают войсками. Но и Марины уже
не было на том месте, где она раньше стояла. Я обвел глазами ряды народных
депутатов, и вдруг... вдруг мой взгляд наткнулся на профиль человека,
которого невозможно спутать ни с кем. Гдлян! — сразу подумал я и замер на
месте. Боже мой, это же Тельман Гдпян!
Тут я должен остановиться. Правда, как говорит Исаак Башевич Зингер,
"без любовной истории нет литературы", а как раз в этой главе никакой
любовной истории нет, но тем не менее я должен тормознуть фабулу именно
БЭТОЙ главе. Потому что в моих "Гэбэшных псах" и "Кремлевских лисах",
написанных и опубликованных на Западе еще в 1982-1983 годах, то есть даже до
появления в прессе имен Гдляна и Иванова — в этих романах два выдуманных
советских следователя тоже проникают в партийно-коррумпированную пирамиду
власти и расследуют махинации и аферы Юрия Чурбанова, Галины Брежневой,
кремлевских и республиканских министров. Иными словами, то, что я сочинил,
вдруг реализовалось в жизни, в деле Гдляна и Иванова мои выдуманные
литературные герои стали реальными людьми! И, как вы понимаете, мне было до
жути интересно сравнивать этих реальных следователей с теми, кого я писал
восемь лет назад. Но чтобы вот так, запросто, на второй день пребывания в
Москве увидеть их живьем! — об этом я, собираясь в поездку, даже не
мечтал...
Гдлян сидел в шестом ряду, в самой середине ряда. Его загорелый лысый
череп сливался с крутым лбом и бликовал в свете рампы. А его медальный
армянский профиль хорошо читался на фоне высокой бархатной спинки кресла.
Стоя в проходе, я открыл свой блокнот и быстро написал:
"Уважаемый господин Гдлян!
Если у Вас найдется пара минут для автора книг "Гэбэшные псы" и
"Кремлевские лисы", я буду Вам очень признателен.
Вадим Плоткин"
Сложив эту записку вчетверо, я надписал крупно "Гдпяну" и послал по
рйду. Записка пошла по рукам, я ждал. Вот он получил ее, вот развернул,
читает. И маленькая худенькая брюнетка лет сорока, сидящая рядом с Гдпяном,
наклонилась к нему и читает тоже. А потом они оба поворачиваются ко мне, иа
лице у женщины изумление, даже рот открылся в немом вскрике. А Гдлян вдруг
встает прямо посреди речи очередного оратора, выходит из ряда и берет меня
под локоть:
Пойдем покурим.
Мы выходим в фойе. Здесь, у лестницы, на длинном столе, расставленном
кавказским мужчиной и русской женщиной, лежат большие черно-белые фотографии
Гдляна, Иванова, Ельцина и рядом — куча денег.
Может, вы подарите мне одну из ваших фотографий?-- говорю я Гдляну.
Он подходит к столу и спрашивает у мужчины и женщины, сидящих тут:
Что это такое?
Это "Комитет защиты Гдляна и Иванова", Тельман Хоренович,-- говорит
женщина.-- Мы собираем пожертвования.
Я вынимаю из кармана несколько долларов, бросаю их в общую кучу, но
Гдлян перехватывает мою руку:
Вы что! Мне еще не хватало "иностранной поддержки"! Мы отходим, садимся
в кресла, закуриваем.
Что вас интересует?-- спрашивает Гдлян.
Все!-- говорю я и чувствую, как мои губы расплываются в идиотской
улыбке.
Гдлян смотрит на меня с недоумением, я объясняю:-- понимаете, Тельман,
я нахожусь в дикой ситуации. Ведь я вас выдумал. Вас и Иванова. Восемь лет
назад, когда вы еще и не начали свое "узбекское дело", я написал роман о
следователях, которые распутывают дела партийной мафии. А семь лет назад в
"Кремлевских лисах" я описал, как эти следователи ведут дело Галины
Брежневой, сочинил ее допросы и даже цифры "левых" доходов брежневской
семьи. Самое поразительное, что когда в прессе были опубликованы суммы
взяток, присвоенных Чурбановым, они почти совпали с моими! Пожалуйста, не
обращайте внимания на идиотское выражение моего лица — я просто не могу
ПОБРИТЬ, что сижу с человеком, которого выдумал...
На смуглом, медально-черном лице Гдляна появилась горькая усмешка:
Вы писали свои романы о героях-следователях, а перед вами сидит
следователь — "преступник". Я не читал ваших книг, но слышал о них. Что вас
интересует? Вы будете брать у меня интервью?
Нет,-- говорю я, еще не в силах убрать с лица улыбку самодовольного
автора.-- Мне просто интересно слушать, как вы разговариваете, видеть, как
вы курите, усмехаетесь. В моем романе вы некурящий...
Тут я вижу, что мое самоупоение начинает его раздражать — ему сейчас
не до лирики. Я беру себя в руки и задаю "серьезный" вопрос:
В какой фазе находится ваше дело сегодня?
Он тут же преображается, говорит четко, как диктует:
У нас отняли дело, которому мы отдали шесть лет жизни. Вот уже
несколько месяцев другие следователи — следователи из КГБ — разрушают это
дело, выламывают из него доказательства и меняют показания свидетелей, чтобы
спасти от правосудия членов мафии, которые еще у власти. От меня хотели
отделаться или откупиться — это уж как посмотреть,-- предлагали мне
должность генерального прокурора Армении. Я отказался. Сейчас против нас
ведется служебное расследование, нас травит пресса, а нам не дают
возможности публично ответить на обвинения. Мое выступление на Съезде
народных депутатов не состоялось, вся пресса получила команду не упоминать
наши имена иначе как в негативном смысле. Комиссия Верховного Совета под
руководством Роя Медведева расследует нашу "деятельность". Вы знаете, кто
такой Рой Медведев?
Знаю, историк. Автор книг о Сталине, Хрущеве, Брежневе, Андропове...
Верно. Завтра у нас решающий бой — в восемь вечера нас вызывают в эту
комиссию на ковер. Мы требуем вернуть нам дело, пока оно не уничтожено
окончательно. Если мы проиграем, это значит, что партийный аппарат
сворачивает гласность, что вся перестройка кончилась.
Смогу ли я узнать результаты этого заседания?
Запишите мой рабочий телефон...
Я вспомнил улыбку, с которой Ельцин дал мне свой телефон, и сказал:
Мне Ельцин тоже дал свой телефон. Но я не уверен, что дозвонюсь.
Ко мне дозвонитесь,-- сухо сказал Гдлян. — Я или Иванов всегда в
кабинете. Мы вас примем. Это недалеко отсюда, пять кварталов вниз по
Горького. Благовещенский переулок, 10, следственная часть Прокуратуры СССР.
Завтра нас не будет, мы будем на комиссии. А послезавтра, первого августа...
Тут к нам подошла та самая маленькая и худенькая брюнетка, которая
сидела в зале рядом с Гдляном. Мы встали с кресел, она протянула мне руку:
Татьяна Колягина. Я слышала вашу книгу по "Би-Би-Си". Скажите, как вы
могли еще тогда знать цифры взяток, которые получал Брежнев, Чурбанов и все
остальные? Я повернулся к Гдляну:
Теперь вы видите, что я не зря улыбался. Ей-богу, нам есть о чем
поговорить.
Вот и приходите послезавтра, во вторник,-- сказал Гдлян явно
потеплевшим тоном.
А Колягина протянула мне свою визитную карточку и сказала:
Если у вас останется время после Гдляна, я бы тоже хотела с вами
поговорить. Я специалист по советской теневой экономике.
Можете считать, что она единственный у нас специалист по советской
нелегальной экономике,-- добавил Гдлян.
Я взглянул на визитную карточку. На ней значилось:
ТАТЬЯНА ПЕТРОВНА КОЛЯГИНА
Профессор, Доктор экономических наук,
Заведующая сектором советской экономики
ГОСПЛАНА СССР.
И дальше шел столбик телефонов — служебных и домашний.
Господи, вдруг вспомнил я, но я же завтра улетаю в Ленинград! А как же
интервью с Ельциным? С Гдляном?
И вдруг дикая мысль пришла мне в голову. А что, собственно говоря, мне
делать в Ленинграде? На кой черт он мне нужен, если вся революция происходит
в Москве? Я посмотрел на часы. Самовольно отколоться от группы и остаться в
Москве я не имею права, в моей советской визе четко записано; 28-31 июля --
Москва, 1-3 августа — Ленинград, 4-5 августа — Таллинн. И до отлета в
Ленинград осталось меньше 20 часов. Значит, за это время я должен придумать,
под каким предлогом заставить "Интурист" продлить мое пребывание в Москве.
Черт возьми, где сейчас наша группа? Мне срочно нужна Оля Зеленина, наша
русская гидша! Только через нее я смогу связаться с руководством
"Интуриста". А у меня, идиота, даже нет при себе расписания нашей группы на
сегодняшний день! Как же мне найти свою группу в Москве?
Это была моя машина.
Боже мой, вы когда-нибудь садились в машину, которую продали десять лет
назад? Это как вернуться в детство или влезть в свою детскую кровать. Я
крутился на протертом и продавленном сиденье, трогал и гладил панели,
дверные ручки и боковые стекла. А Семен гнал машину по Москве и говорил
назидательно, как райвин:
У тебя есть только один способ легально задержаться в Москве:
симулировать болезнь. Например, приступ язвы или микроинфаркт. Это можно
устроить — за сто рублей любой врач положит тебя в больницу...
Ему ессе советской больницы не хватало! — сказал сзади Толстяк.
Он сидел там боком, скрючившись, потому что не умещался на половине
сиденья, а вторая половина этого сиденья была занята доской, которая
подпирала сломанную спинку сиденья водителя. Но и скрюченная поза, и жуткая
тряска на разбитых московских мостовых, и отсутствие половины зубов во рту
не могли заставить Толстяка молчать. Он продолжал:
Сстобы его кололи грязным ссприцем и заразили СПИДом, как детей в
Элисте! Кстати, Вадим, когда ты приедесс в следуюссий раз, обязательно
привези нам разовые ссприцы. Мы уже в том возрасти, когда ссприцы нуссней
презервативов.
Извините!-- Семен категорическим жестом правой руки отсек это
заявление.-- Лично я еще вполне бью скважину!
Да ладно, не п...!-- сказал Толстяк.-- Могу поспорить на коньяк: твоя
ссена тебя к этой сквассине пускает максимум раз в неделю, а то и рессе!
Это она от страха, я же после двух инфарктов!-- Семен лихо обогнал
какой-то армейский грузовик.
И, огладив свою черную, с сединой бородку, сказал мне доверительно:
Понимаешь, какая хреновина получается... У меня молодая жена, ей
тридцать два года! Ну, должен я ее удовлетворить? А она боится, что я на ней
третий инфаркт схвачу. И не пускает Прямо не знаю, что делать! Я же хочу ее,
понимаешь?
Вы тут все какие-то сексуально озабоченные, — сказал я, вспомнив
утреннюю встречу с режиссером N.
А ты нет? — спросил сзади Толстяк. — Сеем ты занимался сегодня
носсью? Посмотри на свои месски под глазами!
Это я от вас заразился, — сказал я.
Кстати, вот ессе одна тема для фильма!-- тут же сказал Толстяк. --
Сексуальная лихорадка накануне Грассданской войны. Вся страна биологически
предссувствует грассданскую войну, как косски — землетрясение. И все
торопятся перетрахаться, пока не поздно. А, Вадя? Купят такой фильм на
Западе?
Еще бы! — сказал я, отмечая про себя, что эта идея даже лучше моей
идеи "Секрет семейного счастья". И, вообще, у Толстяка всегда было полно
замечательных идей для замечательных фильмов.--Прекрасную комедию можно
сделать! — сказал я.
--Только не порнуху, а элегантно, в итальянском стиле,-- подсказал
Семен, опять лихо обгоняя кого-то.
Давай вместе напишем,-- предложил мне Толстяк.-- Так и назовем
"Секс-лихорадка, или Пир накануне гражданской войным".
Но ты же пишешь "60 анекдотов из эпохи Брежнева" и 50 серий "Что такое
демократия"!
Ну и ссто? "Секс-лихорадку" мы с тобой написсем за неделю. Ты вспомнисс
своих баб, а я своих и — поссалуйста!
Я подумал, что на Западе Толстяк уже давно был бы миллионером, продавая
студии и продюсерам только идеи и сюжеты. Но в советском кинематографе нет
такой практики, каждый сценарист должен сам написать свой сценарий от начала
до конца. А Толстяк не любит писать сценарии, ему это уже скучно. Потому у
него всегда два десятка контрактов со студиями, но нет денег поставить себе
искусственные зубы.
Не забывай, что я завтра должен лететь в Ленинград,-- сказал я
дипломатично и сменил тему, спросив:-- А что вы думаете о Гдляне и Иванове?
Я сситаю, ссто они как террьеры, схватили мафию за глотку. А теперь им
пытаются дуть в усси, сстобы они разссали зубы,-- сказал Толстяк.
Тут Семен пошел на обгон еще одного крытого брезентом грузовика, но
водителю грузовика это не понравилось, и он резко вильнул, перекрывая Семену
узкий проход меж машинами. Наша машина только чудом не врезалась в заднее
колесо грузовика. Семен резко нажал на тормоз.
Ах ты сука! — сказал он, низко нагнулся к рулю и перевел ручку
скоростей на третью скорость.
Семен, перестань!--попросил я.
Подожди! — и тем же категорическим жестом правой руки Семен отсек мое
вмешательство.
Нам уже не двадцать лет, Сема!
Ну и что? --он вел машину за грузовиком, ища глазами лазейку в потоке
машин.
Я ему покажу подрезать! Негодя...
Договорить он не успел: брезентовый полог грузовика вдруг откинулся,
из-под него показалась целая дюжина коротко стриженных солдат, сидящих в
кузове. Хохоча и матерясь, солдаты показали нам русский "по локоть".
Видишь?-- сказал Семен.-- Шпана! Приехали в Москву и хулиганят!-- тут
он бросил машину вправо, там намечался просвет в потоке машин.
Но, конечно, грузовик тоже вильнул направо, и в этом была хитрость
Семена — он резко переложил руль налево, так, что моя бывшая машина
оторвалась правыми колесами от мостовой, хотя именно справа сидели я и
стокилограммовый Толстяк.
Семен!!!-- крикнул я.
Спокойно!-- сказал Семен, красивым виражом уже выходя вперед армейского
грузовика, слишком тяжелого, для таких трюков. И, включив четвертую
скорость, добавил хвастливо: — Видал? Вот так мы их делаем, пижонов! А ты
говоришь! Нет, Вадим, мы еще бьем скважину! Не знаю, как у вас в Америке, а
тут...
Сейссас он вас е... в зад,-- с философским спокойствием сообщил
Толстяк, и, оглянувшись, я увидел, что молодой, в застиранной гимнастерке
водитель грузовика явно охотится за нашим бампером.
А вот уж фуюшки! — усмехнулся Семени, снова перейдя на третью
скорость, до отказа выжал педаль газа.
"Жигуленок" взвыл, затрясся от напряжения и — под носом
милиционера-регулировщика — проскочил под желтый светофор. А в следующий
миг, уже за нами, загорелся красный свет, и гаишник, свистя, замахал руками
летящему у нас в фарватере грузовику. Тот сбросил скорость.
То-то, — сказал Семен, оглядываясь.
И только теперь я обратил внимание, что в кабине нет зеркала заднего
обзора. Не веря своим глазам, я протянул руку к лобовому стеклу и ощупал
место, где положено быть этому зеркалу.
Нету и не ищи! — сказал Семен.
Но как ты ездишь?!
Так и езжу. А что делать? В стране нет клея приклеить металл к стеклу.
Ни за какие деньги! — и, свернув с проспекта Мира, Семен подкатил к
центральному входу в отель "Космос". --Прошу, мистер Плоткин! Мы подождем
вас в машине.
Thank you, сэр,--я выскочил из машины и побежал в гостиницу к
администратору узнать, как мне найти нашу группу или нашего гида Олю
Зеленину.
Но в вестибюле у стойки администратора было такое же столпотворение,
как и утром, — западные туристы, афганцы, армянские беженцы из Сумгаита,
лысеющие дети из Черновцов, советские спекулянты-фарцовщики, командированные
гэбэшники.
Когда я пробился через эту толпу к администраторше, она сказала нервно:
Что? Откуда я знаю, где ваша International Press Association! Я не
знаю, где мои собственные очки! Только что тут лежали!..
Не теряя надежды, я пошел в ресторан. Там тоже было, как в D-day:
колонны американцев теснили немцев, англичане ждали, когда итальянцы
освободят столики. Слева от двери, за стойкой бюро стояла высокая, как Петр
Первый, метрдотель и с холодным презрением смотрела на этих канадцев, шведов
и прочих нерусских. Перед ней, на бюро лежали какие-то деловые бумаги и
списки.
Где обедает International Press Association?-- спросил я у нее.
Понятия не имею. Спросите вашего гида,-- ответила она свысока.
Я сам такой умный,-- сказал я, разозлившись.-- Посмотрите в ваши
списки.
Она глянула на меня сверху вниз, как цапля на лягушку. Но бирка на моей
груди заставила ее перевеста взгляд на список и провести по нему своим
наманикюренным пальцем. Впрочем, этот палец тут же застыл на какой-то
строчке, она сказала презрительно:
International Press у нас только завтракают.
А где же обед?-- спросил я растерянно.
В Кремле, в Георгиевском зале! — усмехнулась она с откровенным
злорадством.
День высадки американской армии в Европу во время второй мировой войны.
Я мысленно выматерился и поднялся в свой номер на 22 этаж — авось,
Роберт Макгроу оставил в комнате расписание работы нашей группы на сегодня.
Но номер был уже убран, никакого расписания я не нашел. И на
подоконнике, и на тумбочке у кровати Роберта уже не было ни одного сувенира
— Роберт все увез в школу на встречу с детьми. Правда, у телефона лежал
блокнот-календарь, открытый на сегодня, воскресенье, 31 июля. Но в нем была
только одна запись: "11.45 a.m. — Meeting at School N 32. Altuphievskoye
Shosse, 240 "В" Tel. 432- 78-94 [11.45 утра --встреча в школе номер 32.
Алтуфьевское шоссе, 240 "Би". Телефон 432-78-94].
Проклиная себя за утреннее недомыслие, я вышел из номера. Коридорная,
принимая у меня ключ, сказала:
Плоткин? Ой, вам же записка! Вот!-- и достала из ящика с ключами
скрученную бумажку.
Я взял записку. На маленьком листке было написано по-русски:
"Плоткину звонила из Ленинграда Карина. Просила, когда будете в
Ленинграде, позвонить. Тел. 156-89-17".
Я закрыл глаза, соображая. Никакой Карины у меня никогда не было. В
Ленинграде у меня были Галя, Мальвина, Ира и еще одна актрисуля- бурятка, но
ее звали как-то ювелирно — не то Алмаз, не то Сапфир.
А кто это записал? — спросил я.
Горничная, — сказала дежурная. — Когда она убирала номер, вам
позвонили. Вам не нужно что-нибудь постирать, погладить?
Пока нет, — сказал я и оставил ей три рубля для горничной.
Потом, сунув записку в карман, спустился вниз, гадая по дороге, что это
еще за Карина? Не было у меня никакой Карины ни в Ленинграде, ни вообще!
Впрочем, может быть, я и забыл, хотя такое редкое имя забыть трудно. Во всех
случаях эта Карина нужна мне теперь, как прошлогодний снег. А вместе с ней
— Галя, Мальвина, Сапфир и все остальные. Мне сейчас не до них!
Ну?-- спросил Семен, когда я сел в машину.-- Куда прикажешь?
Алтуфьевское шоссе, 240 "Би".
У наснет "Би", сэр, — сказал Семен, завел машину и тронул с места. --
"Би" — это в вашем американском алфавите.
А сстаиоссет делать васса группа на Алтуфьевском ссоссе?--спросил сзади
Толстяк.
Там увидим, — сказал я.--Ты не знаешь в Ленинграде на студии
какую-нибудь Карину?-- и через плечо протянул Толстяку полученную в
гостинице записку.
На "Ленфильме" у Толстяка даже в мое время было куплено два или три
сценария, a за прошедшие десять лет — еще, наверно, дюжина.Толстяк прочел
записку и сказал:
А поссему ты рессил, ссто это с "Ленфильма"? — Потому что других баб у
меня в Ленинграде никогда не было.
Это не показатель, — сказал Толстяк. — Знассит, долссен тебе сказать,
что на "Ленфильме" есть две Карины. Одна монтажница, вторая киномеханик. Но
ты их иметь не мог.
Почему ты так уверен? — спросил вместо меня Семен, огибая памяник
космонавтам и сворачивая направо, в сторону Алтуфьевского шоссе.
Потому что я имел их обеих, — сказал Толстяк. — Одной из ни двадцать
лет, а второй восемнадцать. Это знассит, сейчас когда он уезссал, дассе
старссей из них было только девять лет.
Слева, у кинотеатра "Космос", под рекламой фильма "Интердемчка", стояла
гигантская, в две тысячи человек, толпа — очередь за билетами.
Видал — сказал мне Толстяк.-- А представляесс, ссто бы творилосша
нассу "Секс-лихорадку"!
Нет, ты понял?! — Семен тронул меня рукой и кивнул через плечо
толстяка.-- Ему пятьдесят лет, он толстый и беззубый, и защелкает
восемнадцатилетних девочек, как семечки! Ну разве можно уехать из такой
страны? Ты в Америке много имел восемнадцатилетних за эти годы?
Ни одной,-- честно признался я.
Лесе их не зубами сселкаю...-- сказал сзади Толстяк. Я конечно понял
его намек. Но после такой ночи, какая была у меня вчера, становишься
необидчивым.
Если бы не вышитая ковбойская рубашка, белые джинсы с широким ремнем в
заклепках и ковбойские бутсы на высоких каблуках, я бы никогда не сказал,
что это Роберт Макгроу, мой сосед по номеру в "Космосе". Потому что на сцене
этого школьного зала стоял совершенно другой человек. Куда подевалось его
постоянно заостренное алкоголем лицо? И громоподобный голос? Роберт стал
даже ниже ростом, клянусь! Он стоял на сцене, буквально засыпанный полевыми
цветами, и его обычно высоченная фигура с выпяченной, как у всех ковбоев,
грудью, была тут совершенно иной — она расслабилась в плечах и обмякла,
словно сырое тесто. А на неузнаваемо размягченном лице тихо сияли глаза и
улыбка — так, словно Роберт плыл в младенческом сне.
Рядом с Робертом стояли Мария (я чуть было не напи
...Закладка в соц.сетях
