Жанр: Боевик
Московский полет
...кой кожей лицо, седые гладкие волосы и глубоко упрятанные под брови
серо-голубые глаза, в которых явно читалась твердость характера. Об этом же
говорили его прямой заостренный нос и тяжелый подбородок с вертикальной
ложбинкой, характерной для всех упрямцев. В отличие от своих младших
соратников, он, единственный, был в костюме.
Дайана сидела йапротив русских и скорописью записывала в блокнот все,
что видела. Она знала по опыту, как быстро
улетучиваются из памяти именно те маленькие детали, которые только и
делают вашу статью убедительвой для читателя. Все, что скажут сейчас эти
русские, будет записано всеми членами делегации на магнитофоны и,
практически, не может измениться оттого, кто потом напишет об это и
встрече--Дайа-надля своей "Хантсвилл войс", Сэм Лозинскидля "Милитари ньюз"
или Мичико Катояма для "Джапан нзиорк". А вот точные детали, схваченные
профессиональным взглядом, и несколько эмоциональных акцентов для колорита и
живости повествования — именно это будет отличать ее репортаж от статьи
вашингтонского вундеркинда- колумниста Дэниса Лорма или Горация Сэмсона. И
потому, пока магнитофон фиксировал вступительную речь Аксючица, Дайана еще.
успела записать, что справа от Осипова сидит его сын--такой же круглолицый,
сероглазый и с упрямым раздвоенным подбородком юноша лет двадцати с короткой
солдатской стрижкой.
— Христианско-Патриотический Союз создан 17 декабря прошлого года, --
сказал Осипов через переводчика. Переводчиком был худенький, как мальчик,
молодой человек по фамилии Миронов, с высоким лбом и мякой темнокаштановой
бородкой. Сине-белая рубашка в мелкую клетку только заужала его и без того
узкие плечи. Но главным во всем облике этого мальчика были его светлоголубые
глаза, увеличенные сильными линзами больших роговых очков. В этих
глазах был тот свет полубезумия-полусвятости, который Дайана всегда
представляла себе у русских по книгам Достоевского. Поразительно, что этот
мальчик, т сказал в начале встречи Аксючиц, уже отсидел в советской тюрьме
семь лет за религиозную и диссидентскую деятельность. Сколько же, гадала
Дайана, ему было, когда его посадили? Между тем Осипов продолжал: --
Предтечей нашего Христианско-Пагриотического Союза были подпольный
Всероссийский Социал-Христианский Союз Освобождения народов, разгромленный
КГБ пятнадцать лет назад, и журнал "Вече", который я нелегально издавал с
1971 по 1974 год.
— Что значит это слово "Ve-che"? — спросил Ариэл Вийски, держа на
коленях большую бухгалтерскую тетрадь, в которую он тоже старательно
записывал все, что слышал в поездке. Каждый, даже зануда Вийски, был в этой
бригаде профессионалом и не любил терять время на расшифровку магнитофонных
записей. Куда проще заглянуть в блокнот и сразу вытащить из него то, что
было самым главным в беседе, интервью, встрече.
— "Вече" — это старое славянское слово, — объяснил переводчик. --
Оно означает примерно то же, что "парламент". И вече было в действительности
русским парламентом в Новгороде 700 лет назад. — Он повернулся к Осипову:
— Извините. Продолжайте.
— Мной было издано девять номеров журнала "Вече",-- продолжил
Осипов,--И за издание этого журнала Брежнев с Андроповым дали мне восемь лет
лагерей. Почти по году за каждый номер... Но это--уже прошлое. Цель нашего
нового Христианско-Патриотического Союза такова: христианизация России и
восстановление национального самосознания народа. За семьдесят лет
атеистического террора русский народ оказался под угрозой уже реальной
биологической гибели. Сильное оскудение веры, рост эгоизма, алкоголизма,
снижение рождаемости, рост эмоциональных заболеваний — все это грозит
гибелью русскому народу. А религиозные движения, которые выходят сегодня из
подчинения или возникают заново, не в состоянии порознь противостоять этой
гибели. Поэтому мы хотим консолидировать их в Христианско-патриотическом
Союзе. Наши отделения находятся в Ленинграде, Новосибирске, Свердловске,
Курске, Киеве, Саратове и некоторых других городах. Сейчас я предоставлю
слово Игорю Калиничеву, руководителю свердловского отделения нашего Союза.
Тут микрофон взял тот самый круглолицый юноша, который сидел справа от
Осипова, и Дайана от удивления даже переспросила у переводчика: — What's
his name [Как его звать]?
у этого мальчика из Свердловска: первый в советской истории открытый
молебен по царю, атака милиции и войск спецназа, жертвы, тюрьма, "скорая
помощь"... А руководители русской стороны явно стремились навязать им
обзорнуюлекцию.
— Среди нас присутствуют молодые люди, — продолжал Аксючиц,--которые
пытаются создать христианскую общину в одной из сельских местностей России.
Они приезжают туда из столичных городов, поселяются вокруг действующего
храма и пробуют возродить здоровый уклад христианской общины на селе. Я хочу
познакомить вас со своим другом Александром Зеленцовым, который пытается
провести в жизнь именно такой проект. Саша, только очень коротко...
Ну, зачем же коротко, подумала Дайана. Это может быть интересно:
русские интеллектуалы создают религиозные аграрные общины!
— Парадокс состоит в том, что начавшийся процесс христианского
возрождения менее всего затронул нашу деревню,--сказал высоколобый,
чернобородый и темноглазый Зеленцов, похожий на тех русских интеллигентов
XIX века, о которых Дайана читала у Тургенева и Чехова.--Но причина этого
парадокса не только в том, что коммунисты отлучили наших крестьян от
христианства. 90 процентов сельского населения находится в полной
экономической, политической и социальной зависимости от государственных
структур — колхозов и совхозов. Это население не имеет никакой возможности
проявить свою независимость ни в хозяйственном, ни в любом ином
направлении...
Дайана уже устала держать авторучку на весу. Все, что говорит этот
религиозный интеллектуал, — скучная для читателя пропаганда, нечего
записывать. Она расслабилась, слушая лишь вполуха и только сличая про себя
отдельные русские фразы с английским переводом.
— Вот почему мы, издательский кооператив, — переводил Зеленцова этот
мальчик с сияющими под очками глазами. Вот я держу в руках договор нашего
издательства на издание
251
тиражом в 500.000 экземпляров "Архипелага ГУЛАГ" Солженицына. Этот
договор подписан всего пять дней назад, и вы первые журналисты, которые
видят договор на легальное издание в СССР "Архипелага". Советские журналисты
еще не знают о нем...
Дайана, как и все остальные, немедленно схватила свою фотокамеру и
несколько раз сняла Зеленцова с контрактом в руках. Поразительно, как эти
русские способны самые сенсационные события утопить в шелухе своей
антикоммунистической (или коммунистической) фразеологии! За каких-нибудь
двадцать минут они выдали уже три сенсации — подробности молебна по убитому
царю, создание религиозных общин в деревне и этот контракт на легальное
издание "Архипелага ГУЛАГ" в России — но, чтобы выудить эту информацию,
нужно постоянно быть начеку. Иначе они тут же перейдут к своей очередной
пропаганде, которая никому из ее алабамских читателей не нужна.
Дайана вдруг поняла, что ее мучает — ей срочно нужно выпить. Водку с
тоником или хотя бы виски! Но уже ясно, как Божий день, что тут волынка еще
часа на два! Так неужели она будет сидеть еще два часа в этой духоте и
запахах? Come on, Diane, сказала себе Дайана, выпивки тут не дадут, that for
sure! Но нет в мире страны, где за американские доллары нельзя купить дринк!
А у нее в сумочке двести долларов и под бюстгальтером еще восемьсот. Она
сбегает куда-нибудь за угол, в ближайший бар или ресторан, дернет double
vodka и вернется.
— Вы не подержите мой магнитофон пару минут?--тихо сказала Дайана
японке. И, отдав Мичико маленький включенный Panasonic, оставила на стуле
свой блокнот и "Canon" и вышла из комнаты.
Оказалось, что на лестничной площадке уже стоят несколько русских
курильщиков и Гораций Сэмсон.
— Куда вы? — спросил Гораций, увидев, что Дайана стала спускаться по
лестнице. — Сейчас вернусь... — ответила она через плечо, а внизу,
Московский полет
при вьгоде из парадного почти лицом к лицу столкнулась с
русскишмиГрантом Вадимом Плоткиным.
— Хай, Дайана! — сказал он, распахивая парадную дверь с такой
стремительностью, что едва не стукнул Дайану этой дверью.-- Ольга там? --
Кто это — Ольга? — Наш гид из "Интуриста". — 0ла там, наверху.
— Tliank you, — и Плоткин, громко клацнув парадной дверью,5егом
побежал наверх по лестнице.
Дайана вышла на улицу и огляделась. Вечерело, теплое солнце ухе почти
закатилось за многоквартирные жилые дома, которыестояли вдоль улицы
разноростной шеренгой. Почему-то они напомнили Дайане шеренги военнопленных
в германских концлагерях, которые всегда показывают по телевизору в фильмах
о второй мировой войне. Это были серые дома с облупленной штукатуркой,
кривыми балконами и большими швами из какой-то черно-асфальтовой мастики,
которая скрепляла бетонные плиты их стен. Мостовая на улице тоже была в ямах
и выбоинах, но тротуар был чистым, без мусора. Однако ни слева, ни справа не
было видно никакой вывески бара, ресторана или магазина. Только на
противоположной стороне улицы торчал какой-то старый зеленый "Фиат" с двумя
мужскими физиономиями внутри. Оба эти мужика воззрились на Дайану, и
толстяк, сидевший на заднем сиденье, сказал что-то бородатому шоферу. КГБ,
сразу догадалась Дайана и усмехнулась наивности Барри Вудстона. Полковник
Лозински был прав: нелепо было брать возле гостиницы сразу шесть такси, да
еще везти с собой эту интуристовскую гидшу!
Круто повернувшись, Дайана независимой походкой пошла по улице.
Конечно, она могла спроситьутех русских курильщиков, которые стояли на
лестничной площадке, где здесь можно выпить. И если бы среди них не было
Горация Сэмсона, она бы так и сделала. Но спрашивать о выпивке при Горации?
Нет, она не расистка, хотя и из Алабамы, но спрашивать о
выпивке при Горации было дискомфортно, точка. К тому же он мог
напроситься пойти с ней, а это уж и совсем ни к чему.
Черт возьми, до самого конца улицы не видно ни одной вывески! Конечно,
этот русский эмигрант Вадим Плоткин тоже должен знать, где тут бар или
ресторан, и она могла бы вернуться, спросить у него. Но вчера вечером в баре
гостиницы он с такой иронией смотрел на ее шестой или седьмой дрйнк, что ну
его к черту! И вообще он так возбужден по поводу возвращения на родину!
Поразительно, как меняются люди. В аэропорту Кеннеди и в Вене это был тихий
и маленький эмигрант. Отвечая на ваши вопросы, он потел, стеснялся своего
ужасного английского, разговаривал тихим голосом и боялся смотреть вам в
глаза. Но стоило ему приблизиться к России, как уже в самолете он стал
выкрикивать что-то якобы остроумное, а в Москве его с первой же минуты как
подменили. Наглый, самоуверенный, с постоянной улыбкой всезнайства на лице!
Интересно, что даже ростом он стал тут выше и походку перенял у Нормана
Берна-- плечи вразворот, грудь вперед, словно Юл Бринер. А они еще
переживали за него в шереметьевском аэропор-ту, при проверке паспортов! Нет,
к черту этого Плоткина!
Дайана дошла до угла, обнаружила, что и на перпендикулярной улице нет
никаких признаков торгового центра, бара или liquor store, и остановилась в
затруднении. В какую сторону податься теперь? Налево или направо? И в ту и в
другую сторону тянулась такая же сиротливо-пустынная улица, как и та, на
которой она стояла. Правда, из открытых окон ближайшего дома был слышен
голос теледиктора, а с балкона третьего этажа какой-то голопузый малыш
пускал мыльные пузыри. Дайана решила пройти еще квартал, но вдруг увидела
рядом с собой на мостовой чьи-то ноги. Эти ноги торчали из-под багажника
маленького доисторического автомобильчика, похожего на Ford 1929 года. Когда
отец Дайаны приехал в Хантсвиллв 1949 году и начал работать в команде Брауна
над первой американской ракетой, он из нескольких довоенных "Фордов",
выброшенных на свалку,
Московский полет
собрал себе такую же машину, как эта, и фотография отца на фоне той
машины до сих пор висит в их доме.
— Исфините, пошалуста... — наклонилась Дайана к ногам, торчащим
из-под античной машины.
Ноги разом скрылись под машиной, зато впереди, из-под мотора появилась
лысая и вымазанная в машинном масле голова в очках. Сквозь эти очки голова
вопросительно смотрела на Дайану снизу вверх.
— Исфините, пошалуста, — опять сказала Дайана по-русски, стеснительно
улыбаясь за свое наверняка неправильное произношение. Все-таки ей пришлось
нарушить свой зарок не раскрывать в России знание русского языка.---Кде я
смокла... моху... to find... находить a bar? Arestaurant?
И невольно подумала, что именно такая жалкая улыбка была у этого
Плоткина, когда он говорил по-английски.
Голова высунулась из-под машины еще дальше, следом за ней показались
плечи, а потом и вся фигура владельца машины. Он встал на ноги и оказался
высоким мужчиной лет шестидесяти в грязном спортивном костюме. Нагнув голову
вниз и рассматривая Дайану поверх спущенных на край носа очков, он вытер
тряпкой руки и только после этого сказал по-русски:
--Тут, милая, ресторанов нет. Самый ближайший — на Савеловском
вокзале. Но туда лучше не ходить — отравят за милую душу. А чтобы нормально
покушать, так это вам надо в центр ехать, на такси. В "Интурист" или
"Метрополь". Хотя "Метрополь", кажется, на ремонте...
Дайана поняла не все, но главное: этот русский думает, что ей надо
поесть, и потому рекомендует ехать на такси в downtown.
— Исфините пошалуйста, — опять сказала она и снова улыбнулась
просительно. --Я не хотьел... Я не хотьела... покушат. Я хотьел... покупать
a drink. Водка! — и она вдруг вспомнила жест, которым отец всегда
сопровождал это слово. Отец Дайаны был русским военнопленным,
интернированным из Германии в США в 1945 году, пил он редко, но к слову
"водка" относился с каким-то особым восторгом и всегда сопровождал это
слово, да и сам напиток блаженной улыбкой и щелчком пальцев по шее, под
подбородком. Поэтому Дайана, совершенно забыв, что "водка" — это русское
слово, щелкнула себя указательным пальцем по шее — для полного
взаимопонимания с этим русским верзилой и точно так, как делал ее отец.
— О-о! — уважительно сказал лысый верзила и повторил ее жест — тоже
щелкнул себя пальцем по шее.-- Водка! Водку, милая, у нас теперь так просто
не купить, финита! Но на Савеловском вокзале у таксистов можно достать,
конечно. Или в вокзальном ресторане. Только дорого тебе станет. Хотя у вас,
иностранцев, денег навалом. Так что вот так пойдешь, милая, прямо... — он
стал показывать руками, а Дайана невольно повторяла его жесты. — Прямо до
угла, ага. Потом свернешь направо и выйдешь на Масловку. Ну, а там спросишь,
и тебе покажут.
Дайана опять поняла не все, а только, что нужно дойти до угла,
повернуть направо и опять спросить. А поскольку до ближайшего угла, на
который показывал этот мужчина, было всего шагов двести, то она уверенно
двинулась вперед, полагая, что где-нибудь за этим углом перед ней сам собой
возникнет или ресторан, или вокзал с непроизносимым названием
"Sa-vi-o-lov-sky".
А лысый мужчина, наклонив голову вниз, еще некоторое время с сомнением
смотрел ей вслед поверх своих очков, а потом со вздохом полез под свою
машину марки "Запорожец".
Тем временем Дайана дошла до угла, свернула направо и увидела на
противоположной стороне улицы человек триста, вытянувшихся в длинную очередь
перед входом в магазин с вывеской "ПРОДУКТЫ". Слегка замедляя шаги, Дайана
медленно приближалась к этой очереди. Дикая мысль вдруг пришла ей в голову,
и, разглядывая этих людей, Дайана ужаснулась этой мысли. Неужели если бы ее
отец не попал в плен к немцам, не оказался в концлагере в западной зоне
Германии и почти чудом, только потому, что был инженером-
Московский полет
ракетчиком, не попал в США в 1945 году, неужели, если бы не вся эта
цепь случайностей, то она, Дайана, стояла бы сейчас вот в этой очереди, в
таком же ужасном платье, как на этих женщинах, и в таких же туфлях и с
такими же синими венами на ногах!..
Хотя Дайана родилась в США и хотя мать ее была американкой в пятом
поколении и правнучкой алабамских первопоселенцев, Дайана всю жизнь несла в
душе какую-то сентиментальную симпатию ко всему русскому и почти
неосознанное, тайное желание пожить хоть немного в России. Может быть,
потому, что ее отец с русским упрямством разговаривал с ней только по-русски
и все ее детство читал ей только русские сказки. Ей было 12 лет, когда он
умер, а потом ровно десять лет у Дайаны не было никакой практики в русском,
пока в университете она не записалась на курс русской литературы...
Но теперь, подойдя к этой очереди усталых, запыленных, серых, небритых
мужчин и каких-то сырых, болезненно толстых и болезненно худых женщин,
Дайана ужаснулась своей давней и тайной мечте. Очередь не двигалась — никто
не заходил в магазин, и никто не выходил из него, хотя двери были настежь
открыты. Эти люди ждали, но Дайана не знала, чего они ждут. Мясо? Колбасу?
Молоко? Сахар? Овощи? Ведь в этой стране теперь все дефицит! Ей, Дайане, не
нужно, конечно, ничего из того, что они тут ждали. И все-таки... и все-таки
какая-то странная, почти мазохистская сила вдруг медленно подвела Дайану к
концу этой очереди и поставила последней. Не журналистское любопытство, нет,
а именно странное влечение причинить себе боль до конца-- почувствовать себя
в шкуре этих людей, в этой очереди...
Но она тут же и пожалела о своем поступке: вся очередь, все триста
человек разом повернулись к ней и стали рассматривать ее молча, в упор. Они
ничего не говорили, они только смотрели на Дайану, как смотрели бы водители
автомобилей на американской бензозаправочной станции на внезапно
спустившийся с неба и ставший в очередь за бензином "Боинг" или YF-23. Или
как посмотрели бы в Нью-Йорке на
Доналда Трампа, если бы он стал в очередь за бесплатными
продовольственными талонами для безработных...
Дайана не знала, как выйти из этой ситуации, но чувствовала, что
взгляды этой толпы сейчас сожгут ее всю — и туфли, купленные весной в Риме,
и юбку из обычного Sears, и блузку от Bally, и сумочку из Leather World, и
сережки из Tiffany &Со, которые муж подарил ей надесятилетие их свадьбы.
И так они рассматривали ее молча, без слов — минуту, две минуты, три
и, кажется, готовы были рассматривать еще час, но тут, на ее счастье, из
магазина вдруг выскочила какая-то женщина и закричала: — Будут давать! Без
талонов! По полкило! И вся очередь, все эти стоявшие цепочкой триста человек
вдруг, сшибая друг друга, ринулись в магазин. В двери тут же образовалась
давка и послышались крик": "Ой! Руку!.. В очередь!.. Куда прешь?.. Ребенка
задавите, сволочи!.."
Дайана, оставшись одна в ста метрах от толпы, штурмовавшей единственные
узкие двери магазина, ощутила, что безумно устала, и сглотнула сухой ком в
горле. Господи, за один shut of vodka она отдала бы сейчас и сто долларов!
Повернувшись, она быстро пошла прочь--туда, где была видна большая
улица с двусторонним и оживленным автомобильным движением.
И вдруг до нее дошло, что только что сбылась ее детская мечта: она
пожила в России. Она прожила три минуты русской жизни в очереди за какими-то
продуктами, которые сейчас будут продавать этим людям только по полкило
человеку.
Но от этой трехминутной жизни ей уже захотелось напиться вдрызг. А
каково же этому несчастному народу?
Короткий перерыв во встрече с вождями русского религиозного возрождения
заканчивался. В разных концах комнаты несколько американо-русских групп
допивали чай, который
Московский полет.
подала хозяйка квартиры, и обменивались последними фразами кулуарных
дискуссий.
— Наши активисты раздают наши издания на Арбате, а также в религиозных
общинах и рассылают по почте, — говорил в одной группе Аксючиц.
— В вашем журнале напечатан ваш адрес и телефон. Эта не опасно? --
спрашивали гости.
— Мы это делаем открыто. Сейчас мы живем по принципу: нас не
разрешают, но и не запрещают.
В другой группе американцы окружили Зеленцова--издателя, подписавшего
договор с Солженицыным.
— Вы дали нам динамитный материал! У вашего издательства есть
компьютеры?
— А зарубежные заинтересованные группы могут подарить вам факс и
компьютер?
Тем временем я блокировал в углу Олю, нашу интуристовскую гидшу. Оля
была темноглазой пышной блондинкой лет тридцати трех с живым и умным круглым
личиком, с веснушками на носике и ямочками на щеках.
Я уговаривал ее пробить мне официальное разрешение задержаться в Москве
на то время, пока группа будет в Ленинграде и Таллинне. Но Оля лишь
бессильно разводила руками:
--Вы же наш человек, Вадим! Неужеливы не понимаете? Чтобы наша
бюрократическая мащина разрешила вам задержаться в Москве, нужно как минимум
две недели! Вы только представьте эту цепочку: "Интурист", отдел виз МВД,
КГБ и потом еще Управление гостиниц Мосгорисполкома! Ведь вам нужна
гостиница на эти дни...
— Мне не нужна гостиница! У меня тут полно друзей. — Но если вы
скажете, что будете жить у кого- то дома — вам сразу откажут, прямо в
"Интуристе"! --Почему?
— Потому что КГБ этого в жизни не допустит! Ведь вы же приехали не по
частному приглашению. Как же вы вдруг поселитесь у кого-то, кого они не
проверили? Вадим, вспомните, куда вы приехали! Или вы все забыли?
Я вздохнул:
--Хорошо. А если я лягу в больницу? — В больницу — это пожалуйста.
Ложитесь. Но имейте в виду: вам придется действительно лежать. Потому что в
любой день могут прийти и проверить. А кроме того, вас будут регулярно
навещать из американского посольства. Это их обязанность. И если они не
застанут вас в больнице...
— Что же мне делать, Оля? У меня сорвется встреча с Ельциным, с
Гдляном!
— Честное слово, Вадим, я хотела бы вам помочь! Но... — она снова
развела руками. И тогда я решил пойти ва-банк.
— Оля, знаете что? Держите вот это, — я вручил ей свою заплечную
сумку, в которой еще оставалось несколько пачек кофе, три или четыре пары
женских колготок и еще что-то. — Держите, не бойтесь! Это только кофе и
сувениры! — и, видя, как она краснеет, добавил:--И нечего краснеть, это не
вам, а вашей маме. У вас есть мама? --Есть.
— Ну вот. Передайте ей от меня. Скажите: от ее бывшего ухажера.
— Моей маме шестьдесят три года! — Ну и что? Когда ей было тридцать
пять, мне было двадцать пять. Вы меня поняли? А с вами мы сделаем так: я
исчезну на несколько дней, а вы этого просто не заметите. А в Таллинне,
перед отъездом всей группы, я появлюсь, честное слово! Договорились? Она
посмотрела мне в глаза и отрицательно покачала
головой:
— Невозможно.
— Подождите, Оля! Я понимают вы, как все гиды "интуриста", должны
ежедневно писать рапорты в КГБ. Только не краснейте, это общеизвестно. Но
ведь не обязательно сообщать им, что я пропал в первый день. Вы можете
заметить что только в Таллинне. А я там как раз и появлюсь! Ну, Оля,
пожалуйста!260
Московский полет
Она снова покачала головой:
--Дело не во мне. И, кстати, вот об этой встрече я ничего писать не
собираюсь. Я пришла сюда, потому что мне самой это очень интересно. Я же
русская, в конце концов! А что касается вас... Если бы мы ехали в Ленинград
поездом, я могла бы не заметить, что вас в этом поезде нет. Но мы летим
самолетом. И в аэропорту уже лежит список всей группы. То есть вы обязаны
сесть в этот самолет, а в Ленинграде в гостинице сдать свой паспорт
администратору. Иначе вас начнут искать. А вот после вселения в гостиницу...
— она улыбнулась. — После этого — вы свободны! Потому что из Ленинграда в
Таллинн мы едем поездом... --То есть... Вы хотите сказать...
--Я ничего не сказала и не хочу сказать! — перебила она, смеясь своими
черными глазками. И жестом отсекла все последующие разговоры.
— Оля, вы прелесть! --воскликнул я и поцеловал ее прямо в ямочку на
щеке. — Не зря я ухаживал чп вашей мамой!
— Тсс-сс! Тихо! — зашикали на нас члены делегации, рассаживаясь на
свои места, поскольку перерыв уже закончился, и Аксючиц уже стоял в ожидании
тишины А Роберт Макгроу сострил громогласно: — Hey, Vadim! Это не лучшее
место для флирта! Это религиозная конференция!
Все расхохотались, я сказал "Sorry" и уже направился к выходу, когда на
моем путивозникла Мичико Катояма. --Хай,-- сказала она своим тихим глубинным
голосом. — Вы уже уходите? Вы только пришли... --Я сейчас вернусь! --
сказал я и бегом ссыпался вниз по лестнице, а потом на улицу к Семену и
Толстяку, которые дожидались меня в машине. --Ну?-- нетерпеливо сказал
Семен. — Кажется, все в порядке! Правда, мне все-таки придется лететь в
Ленинград, потому что в аэропорту нас будут проверять по списку. Но в
Ленинграде я сяду в поезд и утром бу
...Закладка в соц.сетях
