Жанр: Боевик
Московский полет
...иза просто выгнала меня из квартиры, потому что я эгоист, я сижу по
двенадцать часов в день за IBM Typewriter и не уделяю ей, Лизе, внимания. А
потом в Торонто, в Канаде, когда тебе было четыре года, Лиза взяла тебя и
два чемодана и улетела от меня в Бостон к своей подруге, потому что я
эгоист, я сижу по двенадцать часов в день за компьютером и не уделяю ей,
Лизе, внимания. И каждый раз я догонял вас, находил и добивался примирения с
ней — ради тебя, Ханочка! Ведь я назвал тебя именем своей матери, как же я
мог бросить тебя? Пока был мне фарт, пока печатали мои книги, Лиза целыми
днями смотрела по телевизору The Young and The Restlles, As the World Turns
и прочие "мыльные оперы", а в перерывах меняла домработниц и рисовала
абстрактные картинки. А теперь она считает, что я сгубил в ней великую
актрису, потому что я занят только своими книгами и сведением счетов с КГБ
за то, что они запретили мой фильм и, практически, выгнали из России. А вот
если бы я думал о своей жене, то мог бы написать для нее пьесу, устроить ее
в театр или, по крайней мере, научить ее писать книги..
Ханочка, дорогая,-- я взял маленькую дочкину ручку.
Рука у нее была доверчиво-легонькая и прохладная, как ландыш. И от
этого у меня уже совершенно зажало душу, и я сказал:
Когда ты вырастешь, ты все- все узнаешь, я тебе обещаю! А сейчас
послушай меня внимательно. Раньше я любил и маму и тебя. И моя любовь
делилась — тебе половина имаме половина. Понимаешь? А теперь вся моя любовь
будет только тебе. Не половина любви, а вся любовь — только тебе.
Понимаешь?
Понимаю, папочка. А как ты поедешь? Смотри, какой ветер.
Я глянул в окно. Действительно, ветер уже рвал с деревьев листву --
это, как еще с утра обещали по радио, с Атлантики шел ураган "Глория".
Ничего, дочка,-- сказал я и стал целовать ее маленькую и легонькую
ручку, этот разговор уже давил мне душу, как плохая сцена в сентиментальном
фильме. И Хана, словно чуткая актриса, сделала личико грустным-грустным.
Но я поднял дочку на руки:
Не грусти, Ханочка! Я приеду к тебе на день рождения. Это очень скоро.
И я куплю тебе новый велосипед, как обещал. Мы пойдем в магазин, и ты сама
выберешь велосипед, какой тебе понравится, 0'кей?
Тут она увидела деньги на пустом подоконнике, центов двадцать или
тридцать там валялось.
Папочка, ты деньги забыл!
Нет, мне не надо...-- отмахнулся я.
А можно я возьму?
Возьми.
Она живо высвободилась из моих рук, ловко на животе сползла со стула на
пол, собрала с подоконника монетки и побежала из комнаты.
Мама! Смотри, сколько мне папа денег дал! Я горестно опустился на стул.
Я чувствовал себя как актер в пошлом спектакле. Мамочка, что мне делать?
Я обвел глазами свою пустую комнату. Теперь — без покрывала и простыни
на кровати, без компьютера на столе, без фотографии дочки на стене и без
книг на полках — здесь было сиротливо, как в тюремной камере. Все мои вещи:
компьютер с русской программой, книги, одежда — уже были в машине. Но вдруг
я почувствовал, что нас тут двое в комнате: я, уходящий из семьи муж и отец,
и еще один я — писатель, который следит за первым и регистрирует каждый его
шаг.
Пошел на х...! — зло, сказал первый я второму, вытащил из кармана
чековую книжку и стал выписывать Лизе первый чек на содержание дочери --
1400 долларов. Когда-то, давным-давно, пять лет назад, когда за "Пожар в
тайге" я. получил 100000 долларов, менеджер банка сам предложил мне Credit
Line аж в 10000 долларов и просил автограф на моей книге. А теперь тот же
менеджер проверил мои доходы за последние пару лет и отказал мне в займе
даже на "Тойоту Терсел"! Но Credit Line они еще, слава Богу, не отняли, и я
могу выписать Лизе чек, а через месяц — еще один. А там будет видно...
Держа в руке чек, я вышел из комнаты. Ханочка была в детской, а Лиза на
кухне. Она стояла перед пустыми кухонными полками, заворачивала тарелки в
газеты и складывала их в ящики. Этими ящиками, мешками и чемоданами был уже
полон весь дом.
Мне плевать, кто будет перевозить тебя завтра и с кем ты будешь жить,--
сказал я и положил чек на кухонный стол.-- Но у моей дочки будет только один
отец. Тебе ясно?
Она разогнулась, посмотрела на чек, а потом мне в глаза. В ее взгляде
не было даже привычной мне ненависти, а было только усталое отвращение и
желание, чтобы я уехал, исчез, сдох. От этого счастливого мгновения ее
отделяло всего последнее усилие — молча переждать еще минуту.
Тебе ясно?-- повторил я в бешенстве.
Она протянула мне тарелку.
Хочешь разбить?
Я молчал.
Уйди уже!-- сказала она с тоской.
Гуд бай!-- сказал я и пошел из кухни на улицу.
Счастливо...-- сказала она мне в спину.
4
В черноте вечера ветер ударил меня по лицу крупными каплями дождя, но
не остудил бешенства. Я сел в машину, набитую вещами, и поехал. В Нью- Йорк,
к приятелю-художнику, который живет один. Вот и весь финал моей семейной
жизни, думал я по дороге, вот и все, что я имею в свои 50 лет: старый
компьютер, пять ящиков моих никому не нужных книг и долг за машину. Вот и
все, что я имею на всей этой е... планете. Ни дома, ни семьи, ни дочки, ни
работы...
Ураган "Глория" был малоощутим в узких марблхедских улицах, но стоило
мне выехать за город, как ветер и дождь стали сечь машину, хлестать ее по
лобовому стеклу и сдувать с шоссе. Сражаясь с ливнем, метались и скрипели по
стеклу щетки "дворников", но и сквозь этот скрип я слышал слова дочки: "А мы
завтра тоже едем на новую квартиру, и там у меня будет новый папа.." И
вместо того чтобы сбросить скорость, я, растравляя себя, все больше жал на
газ, тараня машиной ночь, ураганный ветер, ослепляющий ливень и свою судьбу.
70 миль... 80... 90...
Иногда я замечал, что стрелка спидометра уже влезла на цифру "100", и
испуганно сбрасывал ногу с педали газа. Но через минуту Лиза издевательски
протягивала мне тарелку: "Хочешь разбить?". И я, сатанея, снова жал на газ.
"Тойота" летела сквозь ночной ураган, как маленький снаряд, "дворники" с
жалобным скрипом метались по лобовому стеклу, захлебываясь дождем, а
впереди, в рябой черноте дождя и в опасной близости от меня, возникали
мощные грузовики на тяжелых крыльях воды. Но я упрямо гнал трепетную
"Тойоту" — прямо в эти валы воды, на таран! Ах, эта с... хочет, чтобы я
сдох, разбился, умер от разлуки с дочкой — черта с два! Я выживу! И я еще
напишу роман "Письмо к дочери"! Дорогу мне, мать вашу так!..
Конечно, если бы не случайный полицейский патруль, я бы разбился в ту
ночь-- нет сомнений. Но моя милая мама всегда спускается ко мне с небес на
опасных поворотах моей судьбы, она спасла меня и на этот раз: сирена
полицейской машины и яркие цветные огни ударили по моей машине сзади, я
глянул в зеркальце заднего обзора, громко сказал "S-s-shit [Дерьмо]!!! и,
сбросив скорость, покорно свернул на обочину.
Верзила полицейский, завернутый в резиновый плащ, как русское
мороженое-эскимо в серебряную фольгу, прошел сквозь дождь от своей машины к
моей, посветил фонариком через опущенное окно и наклонился ко мне:
May I see your driver's licence [Покажите ваши права].
Я подал свои права и только теперь глянул на второго полицейского — он
оказался черным, лет тридцати пяти, высокий, круглолицый, со щеточкой черных
усов. Его широкие ноздри осторожно нюхали воздух в кабине. Везет мне на
черных полицейских, невесело подумал я. А полицейский, не уловив в кабине
запаха спиртного, уже уходил с моими правами назад, к своей машине. Дождь
колотил меня по левому плечу и шее, я поднял стекло и откинулся затылком к
сиденью. Закрыл глаза. Какая у меня была скорость — 80? 90? 100? Да черт с
ним, какая разница! Я протянул руку и выключил двигатель. Но в машине, как
ни странно, стало еще шумней — это дождь барабанил по жестяной коробке
дешевенькой "Тойоты", как по пустой консервной банке. Я не мог это слушать и
включил радиоприемник — я только теперь вспомнил про радио.
Приемник отозвался оглушающей кантри- мюзик, но я покрутил ручку
настройки, и в машине зазвучал Григ, Вторая симфония. Я снова откинулся
затылком к сиденью. Под музыку и шум дождя бешенство стало стекать с меня,
как вода с машины, я даже задремал.
Нетерпеливый стук в стекло заставил меня очнуться.
Подпишите здесь и здесь,-- сказал полицейский. Я не глядя расписался на
желтом бланке штрафа. Полицейский протянул мне права.
Езжайте осторожно.
У тебя есть семья?-- вдруг хмуро сказал я, пряча права.
Есть. А что?-- удивился полицейский.
А дети?
Конечно! — В голосе полицейского прозвучало возмущение — разве может
семейный мужчина, да еще черный, не иметь детей!
Значит, у тебя хорошая семья, верно? — желчно продолжал я.
Думаю, что да, — насторожился полицейский.-- А что?
Ты можешь сказать мне, в чем секрет семейного счастья?-- И я снизу
вверх, из машины наружу посмотрел ему в лицо.
I see...-- сказал он, новым взглядом окинув содержимое "Тойоты".--
Ясно... У тебя проблемы дома, да?
Yes... — криво усмехнулся я, подражая негритянскому сленгу.-- Ты
знаешь секрет семейного счастья?
Ну... Мы спорим время от времени... — честно признался он. — Чего ж
ты мне с самого начала не сказал?
Что?
Что ты оставил семью. Есть дети?
Да. Дочка пяти лет...-- сам не зная почему, я вдруг захотел именно
этому стоящему под дождем черному полицейскому рассказать все, и про Лизу с
ее мудацкими актерскими амбициями, и про Ханочку, и про мои ненаписанные
фильмы-романы, на которые уже нет и не будет сил.
Ладно. Знаешь, я не могу просто порвать твой штраф, он уже выписан. Но
если ты приедешь в суд, я попрошу судью отменить этот штраф... Куда ты
едешь?
Нью-Йорк.
Я надеюсь, все обернется к лучшему для тебя.-- В голосе полицейского
было искреннее сожаление, что он дал мне штраф.-- Только езжай поосторожнее.
Обещаешь?
Обещаю. Спасибо! — усмехнулся я, и полицейский отступил от "Тойоты" и
светящимся жезлом стал махать идущему сквозь ливень потоку машин, сгоняя их
с правой полосы на левую, чтобы я мог выехать на шоссе.
Я дал полный газ. Малышка "Тойота", взвизгнув колесами по мокрому
асфальту, юзом вымахнула на шоссе и, набирая скорость, понеслась прочь, в
мокрую черноту ночи. В зеркале заднего обзора я еще некоторое время видел
фигуру второго полицейского. Даже в наклоне его головы было сомнение, и я
понял, о чем он думает. Этот русский, думал он про меня, типичный самоубийца
и вряд ли доедет до Нью-Йорка. И все из-за этих баб. "Секрет семейного
счастья"! И- эх...
А я ехал и думал: "черт возьми, если бы мне действительно найти
продюсера на фильм "Секрет семейного счастья", то я первым делом поехал бы в
Грузию. В Грузии, на горной дороге я, конечно, тоже буду ехать не со
скоростью 60 километров в час, как там положено, а много быстрей. И меня
остановит грузинский полицейский. Наверно, это будет высокий грузин лет
сорока, с черными глазами, черными усами и лысый под своей милицейской
фуражкой. Как тот знаменитый грузинский актер, который 12 лет назад снимался
в моем последнем фильме.
Та- а- ак...-- скажет он нараспев, предвкушая сорвать с меня солидную
взятку. — Нарушаем, значит?
Потом он увидит мои американские водительские права, и его аппетит на
взятку разгорится еще больше.
Вай- вай- вай! — покачает он головой.
В чужой страна приехал и уже нарушаешь! Придется арестовать...
Задумался, товарищ милиционер...-- скажу я хмуро.
Нанимаю, — скажет он насмешливо. — Мислитель, значит? Философ?
Слушай,-- скажу я.
У тебя есть семья?
Канешно, есть.
И дети?
Канешно, трое детей! Какой грузин без детей?! — Тогда скажи мне: в чем
секрет семейного счастья? Он посмотрит на меня своими бархатными черными
глазами, думая, что я хочу отвлечь его от штрафа или увильнуть от взятки. А
я скажу:
Понимаешь, я делаю кино. "Секрет семейного счастья" называется. Вот ты
знаешь, в чем этот секрет?
Ты хочешь сказать, что приехал из Америки в Грузию чтобы узнать секрет
семейного счастья?
Да.
А в Америке никто не знает?
В Америке мне сказали, что секрет семейного счастья — это секрет.
Капиталисты!-- скажет он возмущенно.-- Нет, мы, грузины,-- не такие! Мы
открытый народ! Садись в мой машину, генацвале! Садись, ты мой гость!
И он посадит меня в свою милицейскую "Волгу-24", включит сирену и
повезет меня по грузинским селам. Там мы будем есть шашлыки и пить веселое
грузинское вино, и седобородые грузинские старики будут долго и красиво
рассказывать мне старинные легенды и притчи о тайнах семейного счастья...
Кудлатая русая голова. Мятая шапка-ушанка где-то на затылке, в отлете.
Потный оцарапанный лоб. Прозрачно-голубые дерзкие глаза с красными
алкогольными прожилками. Круглое молодое лицо со злыми небритыми скулами и
мокрыми губами. Расстегнутый грязно-серый кожух с висящей на последней нитке
верхней пуговицей. А ниже — большие обветренные руки сжали деревянные
колодки и подняли на них обрубок бездонного тела с прикрученной к культям
деревянной платформой на стальных шарикоподшипниках. И вокруг — только
глубокий, как на холстах Рембрандта, черно-багровый фон, из которого, как из
прошлого, вылетает вперед этот дикий безногий варвар с мокрыми губами. И под
картиной подпись — "Россия".
Было в этой нищей и захламленной мастерской еще несколько неоконченных
картин и икон — Георгий Победоносец, Троица и другие русские святые, но
эта, самая большая картина, натянутая на подрамник и тоже не законченная,
стояла в центре. От прямого закатного солнца, уходящего за мост Джорджа
Вашингтона, картину укрывала тяжелая и пыльная оконная штора. Рядом стоял
мольберт с красками и кистями, такие же кисти и кисточки торчали из банок на
полу, а с потолка свисала на шнуре большая пыльная лампа без абажура.
Второе, восточное окно квартиры выходило на Бродвей в районе 180-х улиц. На
этом окне стоял метрово- квадратный вентилятор и с шумом гнал в комнату
душный бродвейский воздух, гудки машин, вой полицейских сирен, крики
пуэрториканской пацанвы, сломавшей уличный гидрант, и оглушающий ритм
ударника, летящий из динамиков открытой машины. За рулем этой машины,
застрявшей у светофора, в такт ударника дергался черный гигант, а банда
мальчишек мыла окна его "Бьюика" мыльной пеной.
Конечно я пробовал стать американцем! Пробовал!..-- полуголый, в одних
шортах, я выплеснул остатки дешевой водки из бутылки "Popov" в два стакана,
внимательно посмотрел, поровну ли налил, и понес один стакан Максиму, у
которого я теперь жил. Максим — бородатый сорокалетний русак со спокойными
карими глазами на широком, как у татарина, лице — голяком сидел в темной
глубине комнаты на брошенном у стены матраце. Когда-то, в нашей прошлой
жизни, он был заметным московским художником, а теперь живет на вэлфер и все
свое время делит между пением в русском церковном хоре и этим мольбертом.
Сейчас на полу перед ним стояла большая кастрюля. Полуобняв ее волосатыми
ногами, он ложкой доставал из кастрюли перловый суп и ел его с хлебом,
аккуратно оберегая курчавую черную бороду от хлебных крошек.
Да, я пробовал стать американцем — писал про то, что можно продать,--
продолжал я с пафосом хмельной откровенности. — И это не стыдно в этой
стране, это морально! Но внутренне я не смог измениться. Даже субботние дни
— простую еврейскую субботу, когда в каждом доме должен быть семейный
праздник,--я не мог сделать семейной традицией. И знаешь почему? Я вырос в
стране, где религию подменили "моральным кодексом строителя коммунизма".
Посмотри на свою "Россию" — это же наш портрет! Это ты, я, даже моя жена!
Мы такие сюда приехали — калеки! Моральные инвалиды!
Господи благослови! — сказал Максим, перекрестился и залпом выпил
полстакана теплой водки.
Лэ хаим! — сказал я и тоже выпил, но закашлялся и заметался по комнате
— из одного окна в комнату валил жаркий бродвейский воздух с оглушающим
боем ударника, а второе было закрыто тяжелой шторой. Кашляя, я выскочил в
замусоренную кухню, схватил со столика чашку и сунул ее под водопроводный
кран. Но из крана с гулким выхлопом вырвалась лишь струя воздуха и выбила из
чашки таракана, а потом кран заурчал, как пустой желудок,-- воды в нем не
было. Наверно, потому что на улице мальчишки- пуэрториканцы сломали
водопроводную колонку и купались в ее мощном фонтане.
Отшвырнув чашку и все еще надрывно кашляя, я очумело оглядел кухню с ее
отлипающими от стен обоями, подбежал, согнувшись, к холодильнику, распахнут
дверцу и сунул голову внутрь — в холодильнике, по крайний мере, было
прохладней. Отдышавшись, я взял морковку с единственной нижней полки
холодильника (еще там лежали картошка и лук), вытер эту морковку о шорты и,
хрупко надкусив, пошел в "свою", вторую в этой квартире комнату. Здесь у
закрытого и наглухо занавешенного газетами окна выходящего на пожарную
лестницу, стояли самодельные деревянные козлы, на. этих козлах лежала
комнатная дверь, которую Максим и я сняли с петель, а на двери стоял мой
компьютер Compaq- Portable. Теперь это был мой письменный стол, или, как
говорят в Америке, my desk. Остальные мои вещи находились. на полу, в
картонных ящиках. И здесь же, на полу, лежал толстый квадрат поролона, на
котором я спал. Порывшись в ящиках и хмельно расшвыряв свои, в пестрых
обложках, книги, я извлек со дна ящика пачку старых фотографии и пошел к
Максиму.
Максим по-прежнему молча ел перловый суп с хлебом.
Вот!-- я показал ему старую, двадцатилетней давности черно-белую
фотографию. На ней я был снят в обнимку с молодыми и смеющимися женщиной и
мужчиной.-- Видишь эту пару? Они жили на Урале, Михаил был режиссером
телевидения, зарабатывал 160 в месяц. А эти его жена Лариса. Она работала
где-то за 60 рублей в месяц. Короче, нищая жизнь в промороженном сибирском
городе — в магазинах годами ни мяса, ни овощей. Когда я прилетал туда из
Москвы, я привозил им мясо в чемодане, и это было для них праздником! И
однажды я видел, как Михаил пришел с работы. Он шел с автобусной остановки
десять кварталов по жуткому морозу, но когда он вошел в квартиру, Лариса уже
ждала его с тазом горячей воды. Она встала перед ним на конец сняла с него
промороженные ботинки и стала греть ему ноги в этой воде. При мне. Эту сцену
я никогда не забуду, и, кстати, можешь ее нарисовать! Называется
"Возвращение мужа с работы, или Секрет семейного счастья",-- я усмехнулся,
но тут же пьяно махнул рукой, досадуя, что отвлекся от главной идеи. --Дело
не в том! А в том, что у Михаила была другая женщина, Елена, и он уже
собирался уйти к ней от Ларисы. Но муж Елены написал на него донос в КГБ. Он
написал, что Михаил --диссидент, сионист, слушает "Голос Америки", ведет
антисоветские разговоры и так далее. Конечно, частично это было правдой --
Михаил слушал "Голоса" и читал самиздат. А кто из нас не читал самиздат и не
слушал "Голос Америки"? И вот его вызвали в КГБ и сказали: или говори, с кем
из диссидентов связан и где берешь Солженицына и другой самиздат, или мы
скажем твоей жене, что у тебя есть любовница. И представь себе: когда он
отказался давать показания, они действительно пришли к Ларисе, показали ей
фото той женщины — Елены. Но Лариса выгнала их из квартиры! Гэбэшников
спустила с лестницы, представляешь! И они с Михаилом остались вместе — он
расстался с Еленой и остался с Ларисой. И если бы я делал фильм о секрете
семейного счастья, я бы, конечно, взял у нее интервью...
Нам с тобой жены не будут ноги мыть. Ни тебе, ни мне,-- сурово сказал
Максим.
Я хотел выяснить, почему он так думает, но в эту минуту за моей спиной
прозвучал телефонный звонок. Я откинулся на матраце, разгреб рукой груду
одежды за ним — джинсы, мятые рубашки, носки — и, наконец, извлек трубку
дребезжащего телефона.
Алло.
Mister Plotkin?-- сказал в трубке осторожно вкрадчивый голос.
Да, это я.
Добрый вечер. Это Ниоси Йосито из журнала "Токийский читательский
дайджест". Вы помните меня?
О, yes, yes!-- воскликнул я с преувеличенным энтузиазмом. Год назад
этот Йосито дважды брал у меня интервью, и оба раза Tokyo Readers Digest
заплатил мне совсем не плохо — по пятьсот долларов.
За такие деньги я способен запомнить даже японские фамилии.
Конечно помню! Как поживаете?
Хорошо, спасибо. Вас нелегко было отыскать...-- вкрадчивый голос
выдержал паузу, давая мне возможность объяснить мой переезд из богатого
пригорода Бостона в нищую окраину Нью- Йорка.
Well,-- сказал голос после паузы.-- Наш журнал хочет предложить вам
поехать в Москву в составе международной делегации журналистов...
Куда???-- изумился я.
В Москву. Наш журнал оплатит всю вашу поездку, а вы напишете нам
рассказ об этом путешествии.
Вы шутите? Я автор "Гэбэшных псов"! Советские никогда не дадут мне
въездную визу! А если и дадут, то только чтобы КГБ арестовало меня, как
только я приземлюсь в Москве!
Ну, это не обязательно...-- мягко сказал голос.-- Они утверждают, что у
них там гласность и Горбачевская перестройка. И наш журнал хочет проверить,
насколько это соответствует действительности...-- Вкрадчивый японец знал
английский не намного лучше меня и поэтому говорил старательно и медленно.--
Мы заплатим вам пятьсот долларов за тысячу слов, и вы можете написать нам
очерк до десяти тысяч слов. Ну как?
Мерзавцы, мысленно восхитился я и снова закрыл трубку рукой, поскольку
из туалета донесся шум спускаемой воды. "Автор "Гэбэшных псов",в Москве!"--
неплохой заголовок для богатого японского журнала, но я должен на своей
шкуре проверить, реальна ли в СССР гласность. При этом гэбэшники могут
уколоть меня отравленным зонтиком, как они отравили болгарского диссидента
Георгия Маркова, могут убить, как убили в Мюнхене двух сотрудников
радиостанции "Свобода", могут столкнуть под поезд в метро, или подсыпать яд
в ресторане, или просто поломать мне ребра в якобы уличной драке с
хулиганами. И все — за пять тысяч долларов! Но с другой стороны, пять тысяч
— это три месячных платежа алиментов, три месяца свободы!..
Mister Plotkin?-- напомнил о себе японский голос в телефонной трубке.
Извините, я не могу поехать,-- сказал я, почему-то разом охрипнув.
Что ж... Конечно, мы не можем настаивать. Но и вам не нужно спешить с
окончательным ответом. Если вы передумаете, то наш новый офис помещается
теперь в Рокфеллер- центре. Мой телефон 678-91-02. Спокойной ночи.
Я положил трубку и сел на пол, глядя на картину своего приятеля.
Россия — хмельной безногий варвар в заломленной на затылок шапке --
летела на меня из подрамника. У нее было мучительно знакомое лицо. И вдруг я
вспомнил, на кого похож этот бледнолицый калека. На Алешу, вот на кого! На
улыбчивого мерзавца Алешу, русского таможенника, который...
Поздним вечером в Вене, в крошечной, как пенал, комнате дешевого отеля
"Zum Turkin" я взглянул на себя в зеркало и замер от изумления: поперек моей
левой щеки легла глубокая, как у старика, морщина. Как шрам. Как окоп. А еще
утром в Москве, когда я брился перед эмиграцией, у меня были гладкие щеки.
Цена эмиграции — шрам эмиграции, подумал я и даже записал эту фразу в
дневник. Мол, в этот день шрам эмиграции лег поперек моей щеки и поперек
биографии. И провела этот шрам шереметьевская таможня...
Эй, вы! Как вас там? Фельдман? Идите к четвертой стойке, вас там будут
досматривать!
Сутулая старушка Фельдман, вытягивая, как черепаха, тонкую шею из узких
плеч, волоком потащила к таможенной стойке два тяжелых фибровых чемодана. Но
когда дотащилась, веселый таможенник в сером кителе крикнул через зал своему
коллеге:
Алеша, я занят, возьми ее себе! Идите к первой стойке, Фельдман! Живей,
живей!
Старуха Фельдман снова впряглась в свои два чемодана, но у нее уже не
было сил сдвинуть их с места. А из-за каната, перегородившего вход в
таможенный зал, из толпы провожающих какая-то растрепанная женщина кричала:
Мама, брось эти чемоданы! Брось! Пустите, я помогу ей!
Провожающим в зал нельзя,-- стояла на ее пути грудастая дежурная в
таможенной форме: кителе, юбке и хромовых офицерских сапожках.
Наконец, старуха сдвинула с места один чемодан и, напрягаясь, толчками
покатила его к первой стойке. Там работал таможенник, которого почему-то
боялись все эмигранты, хотя называли его только по имени — Алеша. Он был
русоголов, голубоглаз, с юношеским пушком на розовых щеках — просто царевич
из русских сказок. Сейчас перед этим Алешей лежали на таможенном столе груда
детской одежды и распахнутый саквояж, а сбоку, в нескольких шагах, на другом
столе — еще один распахнутый чемодан, и над этим чемоданом стояла другая
таможенница-инспектор — тоже молоденькая, не старше 23-х. Вдвоем они вели
досмотр ручного багажа у веснушчатой тридцатилетней шатенки в потертой рыжей
куртке и стоптанных сапогах. К ногам шатенки жалась худенькая пятилетняя
девочка в расстегнутой кроличьей шубке, она держала в руках облупленный
черный футляр скрипки-четвертушки, а из рукавов ее шубки почти до пола
свисали красные рукавички на шнурках.
Идите сюда!-- властно звал шатенку Алеша, вынимая из ее саквояжа
очередной пакет.
Это что у вас?
Это лекарство для ребенка.
Лекарства вывозить нельзя.
Идите сюда!-- тут же, без паузы, включалась таможенница за вторым
столом, вынимая из чемодана коробку со
...Закладка в соц.сетях
