Московский полет

страница №5

...трийский автобус, сияющий чистотой, как концертный рояль. Но не
мог уехать, потому что этот автобус ждал нас, а не его. И теперь этот
гэбэшник был вынужден наблюдать, как мы выходим из самолета в новый мир.
Здесь, в этом новом мире, было удивительно тепло и солнечно, словно мы
перелетели на другую планету. Только значительно позже я сообразил, что Вена
просто много южнее Москвы. А в те минуты я лишь изумлялся. Здравствуй, новый
мир! Какой ты? Поодаль от самолета, метрах в двухстах, было стекляннобетонное
здание аэропорта с надписью "Вена". А под самолетом рядом с
автобусом стояли белые машины "скорой помощи", и два санитара с носилками
уже бежали по трапу, чтобы забрать нашего умирающего.
И мы, все еще ощущая себя одной семьей, первым делом понесли из
самолета наших детей и старуху. Я помог шатенке спустить разморенную сном
скрипачку из самолета в автобус и, полный знобяще- веселого возбуждения тут
же — навстречу красивой актрисе — взбежал обратно в самолет, поднял там на
руки парализованную старушку и понес вниз по трапу. Старушка обняла меня за
шею, она была легче перышка. Или это Бог дал мне тогда силы даже не ощущать
ее вес? Я посадил старушку на кресло в автобусе и опять побежал вверх по
трапу, но внезапно ощутил какую-то изморозь в затылке.
Я оглянулся и тут же встретил эти холодные, светлые гэбэшные глаза. О,
это были еще те глаза! Теперь, наконец, в них появилось выражение --
выражение чистой, как шведская водка Absolut, ненависти. С каким
удовольствием, нет) с каким наслаждением он бы вытащил сейчас свой теплый
пистолет и разрядил в меня всю обойму! Почему? Да потому что я- таки ушел от
их власти, и еще помогаю теперь уходить другим, и открыто) триумфально
радуюсь свободе!
Я прочел его взгляд, улыбнулся ему и побежал вверх по трапу с новой
энергией.
Внутри самолета санитары укладывали гиганта-сварщика на высокую
тележку- носилки. Его отец и мать молча стояли рядом) а его толстая молодая
жена рыдала в своем кресле, держа проснувшегося младенца на животе. Я взял,
а точнее, выхватил у нее ребенка и сказал жестко:
Пошли!
Когда женщины плачут я им нужна строгая повелительная команда.
Она встала и послушно пошла за мной к выходу, уронив с колен детскую
соску и запасную пару крохотных белых детских ботиночек. Я вышел из
самолета, держа в руках еврейского младенца.
И уже сам нашел взглядом этого гэбэшника. И демонстративно, высоко на
руках понес еще одного ребенка с советской территории, как выносят детей из
радиоактивной зоны, и не было в тот момент на земле мужчины сильней и
счастливей меня! Я чувствовал себя сионистом, солдатом, бойцом, гранитным
памятником на Мамаевом кургане! Если бы тот гэбэшник поднял сейчас пистолет,
я бы с ликующим криком прикрыл. этого ребенка своей грудью. Да, есть вещи, о
которых люди пишут с гордостью, а есть — о которых умалчивают от
скромности. Я же горжусь, что в тот момент чувствовал себя стопроцентным
евреем и стопроцентным мужчиной.
Я шел по трапу с ребенком на, руках и смотрел этому гэбэшнику прямо в
глаза. И было такое напряжение в нашей молчаливой дуэли взглядов, что все
обратили на это внимание, все замолчали на миг, а мать девочки-скрипачки
сказала мне:
Умоляю, не дразните его!
Почему? — улыбнулся я и, так и не отводя взгляда от светло-голубых
глаз гэбэшника, передал жене сварщика ее грудного ребенка. И тут гэбэшник
сам отвернулся.
Он отвернулся с выражением полного безразличия на лице, но мы-то с ним
уже поняли друг друга!
Он отвернулся, вышел из автобуса и перешел в служебный мини- автобусик,
который прикатил за советским экипажем — пилотами и стюардессами.
Он присоединился к ним, к советской команде, и мини-автобус повез их
куда-то в глубину аэропорта. Но в самый последний миг, когда автобус уже.
сворачивал за угол аэровокзала, этот гэбэшник вскинул глаза и глянул на меня
таким взором — именно "взором"! — каким смотрят сквозь прицел снайперской
винтовки".

Тут с Бродвея ворвалась в окно очередная не то полицейская, не то
медицинская сирена. Я посмотрел на телефонную трубку в руке, она уже,
наверно, давно пищала этими короткими гудками. Я вспомнил, что советское
посольство выдало мне визу на поездку в СССР. Мне — единственному из всей
делегации.
Я дал отбой, прокашлялся и потом медленно набрал на телефонном диске
бостонский код 617 и номер своего адвоката.
Attorney Breslaw's office [ Офис адвоката Бреслава], — тут же
отозвался молодой и звонкий женский голос.
May I talk to Mr.Breslaw [Господина Бреслава, пожалуйста], — сказал я,
все еще видя перед собой глаза того гэбэшника.
Who is calling, please [Кто спрашивает]? — Vadim Plotkin.

Just a second [Секундочку], — почти пропела секретарша, и в трубке тут
же прозвучал мужской голос: — Hallo, Mister Plotkin! What can I do for you
[Алло, мистер Плоткин. Чем я могу быть вам полезен]?
I want to draw up a will, — сказал я. — How much would it cost [Я
хочу составить завещание. Сколько это будет стоить]?

7

Если меня убьют в Москве, — сказал я в Бостоне тому самому адвокату,
который оформлял наше с Лизой соглашение о разводе,-- то скандал толкнет
издателей переиздать мои книги. Но я не хочу, чтобы Лиза растранжирила мой
гонорар на шмотки и рестораны. Я хочу, чтобы Хана получила эти деньги в день
своего совершеннолетия...
Подписав завещание, я вышел на раскаленную улицу и каким-то новым,
перископическим зрением увидел свою новую родину.
Раскаленный и душный воздух плыл над Chesthut Hill, два потока машин
медленно двигались в этой сауне.
Ровно десять лет назад в Нью-Йорке, за окнами кабинета кинопродюсера
Лео Алтмана стояла точно такая же жара, а в самом кабинете по всем стенам
бродили гигантские летающие муравьи — огромные, как крокодилы. Во всяком
случае, такими они выглядели на афишах — крылатые муравьи-динозавры,
налетевшие на Нью-Йорк. Я никогда не видел этот фильм, но слышал о его
кассовом успехе. Правда, судя по желтизне тех афиш, после "Муравьев"
независимая кинокомпания "Altman Production Inc." значительных успехов в
кино не имела. Может быть, поэтому мистер Алтман согласился принять
советского эмигранта-режиссера, у которого "есть замечательная идея для
фильма". А, может быть, мисс Санди Копелевич, моя ведущая в HIAS, была его
родственницей. Не знаю. Знаю только, что тогда, летом 1979 года, у меня была
небольшая война с этой мисс Копелевич. Потому что еврейская организация
HIAS, получая от United Jewish Appeal и от американского конгресса деньги на
устройство еврейских беженцев, считает себя не только нашим опекуном, но и
душеприказчиком.
Америке не нужны режиссеры!-- раздраженно говорила мне мисс Копелевич,
молодая худенькая брюнетка с размашистыми манерами капризной еврейской
принцессы. И бросила через стол рекламную страницу "Нью-Йорк тайме".--
Смотрите! Здесь нет ни одного объявления про режиссеров! Видите? Америке
нужны механики, токари, сантехники, чертежники и банковские кассиры. А вы
даже для этой работы не годитесь! Поэтому вам придется начинать на фабрике
конвертов, четыре доллара в час. Между прочим, мой дедушка тоже начинал с
четырех долларов, когда приехал сюда из Германии. Только ему платили четыре
доллара не за час, а за день! Вот адрес этой фабрики, запишите!
У меня есть идея для замечательного фильма, и я хотел бы встретиться с
каким-нибудь продюсером,-- сказал я, потея от своей собственной
настойчивости.
Мистер Плоткин!-- мисс Копелевич откинулась в кресле, на ее лице была
гримаса великомученицы, словно она разговаривает с дебилом. — Только в этом
месяце у меня было шесть режиссеров, восемь кинооператоров, четырнадцать
артистов, сорок журналистов и тридцать семь художников! Are you crazy ?[Вы
что — сумасшедшие?] 3ачем вы все сюда едете? Или вы думаете, что мы тут
живем без кино, без театров, искусства? Возьмите адрес этой фабрики — это
лучшее, не я могу вам предложить! Я встал со стула.
Спасибо. "Нью-Йорк тайме" я могу и сам посмотреть в библиотеке.
Она презрительно фыркнула:
Вы же не умеете читать по-английски!
Я прочту со словарем...
Если не возьмете эту работу, я сниму вас с пособия, — сказала она и
нервным движением бросила себе в рот зеленую освежающую пилюльку Tip-Top.
А если возьму?
Well, одиноких мужчин мы не держим на пособии больше двух недель. Ваш
срок кончается через неделю, в следующий понедельник вам придется освободить
отель. Где вы будете жить, если не возьмете эту работу? Я кивнул за окно,
которое выходило на Юнион- сквер. — На скамейке. У меня есть спальный
мешок. По крайней мере, там не будет тараканов, как в вашем отеле.
Она уставилась на меня углями своих еврейских глаз. Уж если я умею
читать в глазах русских, украинцев, азербайджанцев и всех остальных,
населяющих СССР, то читать в еврейских глазах мне просто положено по
происхождению. В горящих глазах мисс Копелевич было написано крупным
шрифтом: "FUCK YOU! Я ВАС ВСЕХ НЕНАВИЖУ И ПРЕЗИРАЮ! ВАШИ ПРЕТЕНЗИИ,
СМЕШАННЫЕ С ЗАПАХОМ ПОТА, ВАШИ ПРОВИНЦИАЛЬНЫЕ РУССКИЕ АМ¦ИЦИИ,ДИПЛОМЫ,
НАУЧНЫЕ ЗВАНИЯ--ДА ЧТО ОНИ СТОЯТ У НАС В АМЕРИКЕ! ПОЧЕМУ Я, САНДИ КОПЕЛЕВИЧ,
ДОЛЖНА ВОЗИТЬСЯ С ВАМИ? FUCK YOU AGAIN! ИДИТЕ И РАБОТАЙТЕ ГРУЗЧИКАМИ,
НАЧИНАЙТЕ С НУЛЯ! ИЛИ КАТИТЕСЬ К Е... МАТЕРИ!"
Даже не зная английского, я прочел это без перевода и без словаря. Но
ведь и она, наверно, прочла кое-что в моих глазах. И, кажется, я даже знаю
что. Потому что хорошо помню, о чем подумал в ту минуту. Я подумал о том,
как под ее темной свободной блузкой закипает сейчас от ненависти ее
маленькая грудь и что именно такие худенькие и плоскогрудые девки совершенно
сатанеют в постели, а еще лучше — на полу, на столе, на подоконнике...

Господи, всего несколько месяцев назад в Москве, в Ленинграде, в
Новосибирске, в Свердловске и еще в сотне других русских городов я мог иметь
таких девок сколько душе угодно! Ведь при одном слове "кино" у них матка
начинает дрожать. Но теперь все поменялось местами, и теперь она посылает
меня к е... матери. И я сам это сделал себе, сам, ведь никто не выгонял меня
из СССР, только запретили мой фильм, но если бы я согласился его переделать,
я бы мог и сегодня, сейчас выламывать вот такую Копелевич где-нибудь на
"Мосфильме" или на Одесской киностудии, да и разве одну?!!
И вдруг мне стало до того горько за самого себя, что перспектива
ночлега на Юниор-сквер меня даже обрадовала. Страдать — так страдать до
конца, по русской традиции!..
Я не знаю, что именно мисс Копелевич прочла в моих глазах — яркий
сексуальный мираж или перспективу оскандалить HIAS первым еврейским
эмигрантом-бродягой. Но она вдруг сказала:
— Выйдите в коридор и подождите. Моя ассистентка позовет вас.
Я вышел, а через пять минут был позван назад. --Here is a deal [Давайте
договоримся], мистер Плоткин, — сухо сказала мисс Копелевич, пряча глаза в
какие-то бумаги. — Я отправлю вас на интервью к известному кинопродюсеру.
Но при одном условии. Если он не возьмет ваш проект, вы пойдете на первую же
работу, которую я вам предложу. Deal [Договорились]?
И вот я сижу в кабинете мистера Алтмана. На стенах расклеены афиши с
гигантскими летающими муравьями-крокодилами, за окнами — Бродвей в районе
пятидесятых улиц, а на необъятной письменном столе хозяина — завал
сценариев, режиссерских разработок и бестселлеров в ярких обложках. А сбоку
— два каких-то приза. Не Оскары, но фестивальные призы с золотыми
монограммами. Короче говоря, вот твой шанс, Плоткин, хватай судьбу двумя
руками!
И я хватал! Потный от возбуждения, я прорывал свою немоту в английском
языке неистовой жестикуляцией и почти актерским показом всей фабулы
"Еврейской дороги" Впрочем, никакой немоты не было — я говорил! Я --
по-английски! — говорил без остановки ровно сорок минут! Из пятидесяти
известных мне в то время английских слов я комбинировал речи, диалоги,
ремарки и описания персонажей вплоть до цвета босых ног умирающего от
лейкемии сварщика, вплоть до красочной, как мне казалось, сцены отправки
эмигрантов из Вены в Италию: посреди мирной Европы 1979 года австрийские
солдаты с овчарками оцепили наш поезд на случай атаки арабских террористов!
И, наконец, я даже перевел ему с итальянского смысл транспарантов, которые
несла гигантская демонстрация итальянских медсестер по виа Венето в Риме.
"Мы хотим, чтобы нам давали мясо два раза в день, как медсестрам в СССР!".
Когда мы, эмигранты, только что приехавшие из нищей России, увидели это море
красных знамен с серпами и молотами и эти идиотские транспаранты, мы чуть не
бросились бить этих итальянских идиоток в черных рясах...
Короче говоря, это был фильм одного актера. Я бегал по кабинету, как
старуха Фельдман бегала в шереметьевской таможне от одного таможенника к
другому. Я сидел на полу, как сутками сидят эмигранты в венском отделении
HIAS. Я сворачивался бубликом, показывая, как в багажниках машин нелегально
провозят эмигрантов из Италии в ФРГ. И я танцевал фрейлехс, как мы --
впервые в жизни! — танцевали фрейлехс, в римской синагоге на Пурим. При
этом я еще имитировал музыкальное сопровождение, ракурсы кинокамеры и
звуковые эффекты...
Мистер Алтман — высокий, сутулый и похожий на Пастернака еврей лет 60
— не перебивал меня, а только одобрительно кивал головой после каждого
эпизода, и это прибавляло мне сил и вдохновения. А когда мой сюжет подошел к
концу, я рухнул в глубокое кожаное кресло с сознанием, что только что
поставил свой первый фильм в эмиграции.
Good! — энергично сказал мистер Алтман. — Отлично! Мне это нравится.
Правда, мне это очень нравится! Принеси мне сценарий!
По-русски? — спросил я.
Well. K сожалению, я не читаю по-русски. Но ты найдешь переводчика, это
не проблема. Сколько тебе нужно времени, чтобы написать сценарий? Я пожал
плечами:
Написать я могу за месяц. Но перевести...
Еще месяц. Я подожду,-- сказал Алтман.
Мне нравится этот проект. Позвони мне, когда у тебя будет готово.
Приятно было познакомиться!
Я выскочил на Бродвей с легким звоном в голове и побежал в HIAS. Был
август месяц, и те, кто летом 79-го был в Нью — Йорке, не могут не помнить
жуткой жары — даже по ночам градусник не опускался ниже 98. А в тот день
было, наверно, 110. Но у меня все равно не было ни денег, ни времени ехать в
HIAS сабвеем или автобусом. И я побежал. До отъезда из СССР я ежедневно
бегал две-три мили, теперь это пригодилось. Я бежал сначала вниз по Бродвею,
потом — по 42-й стрит, потом — по Пятой авеню. На 42-й какие-то негры
пытались на ходу продать мне наркотики, на Пятой авеню меня чуть не
раздавило такси, а на углу 17-й и Парк-Авеню я резко обогнул дюжину
полицейских в касках и бронежилетах и перепрыгнул через какой-то
сине-полосатый барьер, стоявший туг между двумя полицейскими машинами. "Хэй!

Стоп!" — крикнули мне вслед, но мне некогда было с ними разговаривать, ведь
кинопродюсер уже ждал от меня сценарий! И я побежал вниз по совершенно
пустой Парк-Авеню, недоумевая, почему вокруг меня вдруг установилась такая
мертвая тишина. В этом легком недоумении я на бегу посмотрел по сторонам.
То, что я увидел, заставило меня похолодеть, несмотря на 110 градусов по
Фаренгейту. Оказывается, я налетел на ограбление City- банка. В то лето в
Нью-- Йорке каждый день грабили банки, и тут, на углу 17-ой и Парк-Авеню,
полицейские как раз устроили засаду на грабителей, которые были внутри Cityбанка.
Машины и полосатые барьеры окружили весь квартал, полицейские в
бронежилетах и касках прятались за машинами, никого не пропускали и держали
двери банка под прицелами своих автоматов и пистолетов. А за опущенными
жалюзи банка стояли грабители и держали полицию на мушках своих пистолетов.
А на крышах окружающих домов лежали и стояли полицейские снайперы... И вдруг
откуда ни возьмись — этот бегущий потный идиот перескакивает через барьер и
бежит по нейтрально-мертвой зоне неизвестно куда! Я даже кожей почувствовал,
как сошлись на мне прицелы их автоматов, пистолетов и снайперских винтовок.
Но что мне оставалось делать? Глядя прямо в дула пистолетов, направленных на
меня из окон банка, я добежал до полосатых барьеров на углу 16-й улицы,
перепрыгнул один из них, получил жуткий подзатыльник от какого-то
полицейского и влетел в подъезд HIAS — дом номер 200, Парк-Авеню. А еще
через минуту я прямо из лифта ворвался в кабинет мисс Копелевич.
Я выиграл! Он хочет, чтобы я писал сценарий!
Я знаю. Поздравляю... — сказала она сухо. Неужели пока я бежал сюда,
этот Алтман позвонил ей и сказал, что ему нравится моя идея?
Но кто-то должен перевести мой сценарий! Вы заплатите за перевод?
Мы не вкладываем деньги в кино,-- еще суше сказала мисс Копелевич.
Но это же в долг! Я отдам с гонорара!-- я вытащил из брюк подол рубахи
и утер пот со лба и шеи, что вызвало у мисс Копелевич приступ душевной и
физической боли.
Мне кажется, — сказала она, страдая не то от запаха моего пота, не то
от моего успеха у кинопродюсера, — мне кажется, у меня есть работа как раз
для вас. Книжному магазину "Харпер и Роу" нужен грузчик. Подождите, не
спорьте! Вы знаете, что такое "Харпер и Роу"? Это самое
знаменитоеиздательство в Америке. Может быть, там вы найдете себе
переводчика...
Сколько?-- спросил я нетерпеливо.
Сколько что?
Сколько они платят?
Пять пятьдесят в час. И у них там есть переводчики со всех языков...
Я мгновенно сосчитал: 5.50х8х6-- при восьмичасовом рабочем дне я буду
иметь больше 25 долларов в неделю! Если половину откладывать на
переводчика...
Я согласен! — крикнул я. — Я беру эту работу!
Мисс Копелевич быстро написала что-то на клочке бумаги и протянула мне:
Вот адрес, 53-я стрит между Мэдисон и Парк-Авеню.-Завтра в 11.00 утра.
Менеджера зовут мисс Родригес. Только запомните: в Америке нельзя опаздывать
на апойтменты и положено приходить в костюме, белой рубашке и галстуке. И
обязательно купите себе дезодорант и примите утром душ. Вы меня слышите?
Я простил ей эту шпильку. Черт с ней! Мы потные, мы не пользуемся
дезодорантом "Secret" и не освежаем поминутно рот мятными пилюльками
"Tip-Top", но у нас есть идеи, на которые с первого же захода клюют любые
ваши продюсеры! И мы еще посмотрим, нужны мы Америке или нет!
Назавтра, ровно в 10.30, неся в руках пиджак от шерстяного
костюма-тройки, купленного еще в Италии, в нейлоновой сорочке и при
галстуке, я вышел из сабвея в Ман-хеттене и, стараясь не дышать, чтобы не
потеть, пошел по 53-й улице в поисках книжного магазина "Харпер и Роу".
Магазин оказался в середине квартала, поразительно красивый, с сияющими
зеркальными витринами и высокой стеклянной дверью. Я надел пиджак, быстро
вошел в магазин и... оказался в раю! Да, в то время каждый дом с
кондиционером был для меня признаком другой, райской, роскошной жизни, ведь
мы, эмигранты, жили в дешевом, с тараканами, но без всякого кондиционера
отеле в Бруклине, мы ездили в сабвеях маршрутом RR — тоже без
кондиционеров, а на работу нас брали только в самые низкооплачиваемые места,
где о кондиционере нечего было и мечтать. И вдруг — "Харпер и Роу".
Прохлада! Книги! Тихая музыка! Господи, я согласен начать тут грузчиком! Где
ваш менеджер?
Менеджером оказалась красивая испанка — госпожа Родригес.
Вы говорите по-английски? — спросила она.
Слегка!-- ответил я с гордостью.
А по-испански?
Я удивился:
Как я могу говорить по-испански? Я только что из России...
Извините, но нам нужен двуязычный грузчик.
Я двуязычный! Я говорю по-русски и по-английски!
Извините, нам нужен грузчик, который говорит по-английски и
по-испански. До свидания.

И она ушла внутрь прохладного книжного рая, а я, обливаясь потом в
своем шерстяном итальянском костюме, тупо пошел назад к сабвею. Я пошел по
Манхеттену, по его узким колодцам между стеклянными небоскребами, и
чувствовал себя маленьким, потным и беспомощным крабом на дне душного
аквариума, отравленного выхлопными газами. И все десять лет после этого я
пытался выбраться из этого аквариума, выкарабкаться по стеклянным
полированным стенам куда-то наверх, наружу, где другая жизнь и другой
воздух...
Но теперь, в Бостоне, я жадно вдохнул именно эту распаренную духоту
американского континента и прощальным жестом мысленно огладил горячие крыши
кативших по улице машин. Полицейский "Форд" торчал на углу 9-й дороги, два
полицейских сидели в нем и внимательно смотрели, как я перестраиваю свою
Tersel, чтобы войти в поток. Они были похожи на того полицейского, который
десять лет назад дал мне подзатыльник на Парк-Авеню, но теперь я уже любил и
этих полицейских. Когда вы подписываете завещание, вы вдруг начинаете видеть
жизнь как бы с той, загробной стороны.
И от этой перемены радиус вашего видения расширяется, и перед вами
вдруг распахивается вся объемность и пространственность жизни, ее
наполненность солнцем, травой, запахами и возможностью простого счастья
быть. Например, по 128-й дороге я мог свернуть на Masspike и укатить в
Баффало, на Ниагарский водопад или я мог поехать в Атлантик- Сити, а по 93-й
— на Кейп- Код. И я вдруг подумал, что за десять лет своей жизни в Америке
я никогда не был даже в Сан-Франциско. И может быть, уже никогда не буду...
Но я не свернул на Масспайк, а с тупым русско-еврейским упрямством ехал
по 128-й на север, в Салем, где Лиза сняла дешевый таун- хаус. Я ехал и
думал о местах, в которых так и не успел побывать в этой жизни. Я не был в
Диснейленде, в Лас-Вегасе, на Гавайях и даже в Атлантик- Сити. Я не был в
Африке, в Австралии, в Японии и даже в Мексике. Так на кой черт я еду в
СССР??! Что я там не видел? Очереди за продуктами? Кирпичные рожи московских
милиционеров? Лязгающие засовы Лефортовской тюрьмы?
Черт возьми, как мне выжить в этой поездке? Как обхитрить гэбэшников и
вернуться к дочке живым? Наверно, они не арестуют меня сразу и не станут
колоть отравленным зонтиком в первые дни, иначе вся делегация, все тридцать
западных журналистов поднимут скандал.
Итак, самое опасное для меня — последние три дня, когда наша делегация
будет уже не в Москве, а в Таллинне, столице Эстонии. Да, Таллинн — это для
них удобно, там сейчас заваруха антирусских волнений, и под шумок там можно
в самый последний день пырнуть ножом в уличной драке этого автора
антисоветских романов или подсыпать ему какой-нибудь медленно действующий
яд. Чтобы он, сволочь, отбросил копыта на следующий день, уже на западной
территории. Значит, моя задача — не есть и не пить ничего в Таллинне! Я
свернул со 128-й в Салем, проехал мимо старого красно-кирпичного Музея
Салемских ведьм, остановился у Smart- маркета и купил две коробки хлопьев,
пять пакетов сухофруктов, две пачки растворимого завтрака и три бутылки
"Pepta- Bistol" [средство от желудочных отравлений]. Если все три дня нашего
пребывания в Таллинне я не буду есть ничего советского, а буду только жевать
всухую сирил и калифорнийские сухофрукты, то, может быть, я еще обману КГБ и
выживу!
Только не напивайся там допьяна и не подхвати сифилис у своих любимых
русских женщин! — сказала мне Лиза, когда я, обняв дочку, сообщил ей, что
еду в СССР.
У Лизы всегда были свои представления о целях моих деловых поездок.
Хотя теперь-то, кажется, какое ей дело?

¶ЧАСТЬ ВТОРАЯ
8

В Баку, в городе, где азербайджанцы вырезали сейчас всех армян, раньше,
в пору моей юности, бушевали совсем иные страсти. Группы молодежи праздно
стояли тогда на уличных углах или сидели на скамейках приморского бульвара и
жадными глазами провожали каждую молодую блондинку или — иногда --
брюнетку. Вах, вот эта хороша!.. Вах, вот эту бы!.. Вах! Вах! Вах! За этой я
пошел бы на край света!..
Мне кажется, что придумывать книги или фильмы — такое же приятное
занятие. Идея новой книги вспыхивает перед тобой, как соблазнительная
блондинка на высоких ногах, и ты провожаешь ее загоревшимся взглядом: "Ах,
вот эту книгу я бы написал!". Порой ты даже бежишь за ней, как воспаленный
кавказский мальчишка, и лепечешь-записываешь какие-то глупые или дерзкие
слова. Но блондинка уходит, не удостоив тебя ответом, а ты еще и ночью
помнишь ее вызывающую походку, абрис крутого бедра и думаешь жарко, как
онанирующий подросток: "Ах, я бы начал эту книгу вот так! А потом — вот
так!..".
Но утром, вместо того, чтобы сесть и писать, ты опять идешь на угол
своей будничной жизни и стоишь праздным зевакой или суетно шляешься по
бульварам и переулкам своих рутинных дел, и вдруг новая блондинка выходит на
тебя из-за угла, как сноп яркого света в темноте южной ночи. Да, придумывать
книги приятно.