Жанр: Боевик
Московский полет
...вдруг сказала она.-- А как вас зовут?
Вадим, — вспыхнул я. — Вадим Плоткин. — И, зная, что всех
иногородних абитуриенток поселяют на первых двух этажах нашей общаги,
добавил: — Я живу в общежитии, комната 401. А вы? Вы откуда приехали?
Ниоткуда. Я москвичка. Мне кажется, вы сейчас пропустите и второй
автобус. Меня зовут Анной. Анна Муравина. Вы будете за меня болеть? — в ее
зеленых глазах было все — и веселое девичье кокетство, и вызов, и страх
абитуриентки, и летняя истома ее персикового тела, и спокойная уверенность
неотразимо красивой женщины.
От этой смеси мои ноги стали ватными до ступней, а руки и живот
покрылись гусиной кожей.
Конечно! — сказал я замерзшим голосом. — Когда у вас первый экзамен?
Через две недели, русская литература. Вы придете?
Обязательно! Спасибо! — выкрикнул я и в панике от ее русалочьих глаз
убежал к подходившему автобусу...
Как будто можно сбежать от судьбы! За 25 последующих лет я сбегал от
Анны десятки раз — к другим женщинам, в другие города и даже Америку. Но
вот я опять в России — и кто же мне снится в первую ночь, едва я закрыл
глаза?
...Я лежал на своей койке в пустой комнате студенческого общежития,
выцарапывал из стены известку, жевал ее и думал о том, какой я дебил. Вот
уже неделю я каждый день хожу во ВГИК, проверяю списки абитуриентов
редакторского факультета, но нет в этих списках никакой Муравиной! А я,
кретин) даже не спросил ее телефон'! Ну разве из такого тюфяка может выйти
режиссер? Встретил женщину своей жизни и тут же бежал, даже не взяв ее
телефон! А из восемнадцати Муравиных, указанных в московском телефонном
справочнике, восемь номеров не отвечают, а десять послали меня к чертям. Как
же мне найти ее? На редакторский факультет ВГИКа принимают, как известно,
только детей нашей кремлевской элиты, так неужели она из них и телефон ее
папаши засекречен?
Лежа у открытого окна, я в отчаянии грыз выцарапанную из стены известку
и материл себя как мог. Кто-то постучал в дверь, я не ответил — пошли они
асе, я не хочу никого видеть, я хочу сдохнуть!
Дверь со скрипом открылась, я уже собрался встретить матом очередную
просьбу соседей о соли, чае или спичках, но первое же слово комом застряло у
меня в горле.
В открытой двери стояла Анна. Солнце — било через окно прямо ей в
глаза, она близоруко прищурилась:
Извините, здесь живет Вадим Плоткин?
Она пришла — ко мне???! Я сел, поперхнулся:
Да... Ззз- за- заходите...
Ой, это вы! Я не вижу против солнца! Вы предлагали мне помощь, вот я и
пришла. У меня через неделю экзамен по литературе, и я подумала...
И всю неделю до ее экзамена мы ходили с ней по Москве, и я рассказывал
ей историю русской литературы. Пушкин и Лермонтов, Толстой и Достоевский,
Гоголь и Салтыков- Щедрин, Фет и Тютчев, Кольцов и Некрасов, Надсон и
Бальмонт, Маяковский и Хлебников, Пастернак и Платонов, Мандельштам и
Ахматова...-- все классики русской литературы шли за нами по набережным
Москвы-реки, по Чистым прудам и по Гоголевскому бульвару. Я тащил их через
всю Москву без устали, как бурлак, я потрошил их произведения, я сталкивал
их с царями и революционерами, я цитировал их наизусть целыми кварталами,
проспектами и бульварами. При этом контраст между юной и царственно-русской
красотой Ани и моим нищенским еврейским видом был такой-то я постоянно
наталкивался на выражение шока в лицах прохожих. Но чем голодней становился
к концу дня мой желудок, тем ярче и вдохновенней разгорались мои лекции...
Через неделю на письменном экзамене по русской литературе Аня получила
двойку. Оказалось, она не в ладах с правописанием и сделала в своей работе
больше сорока грамматических ошибок.
Но мы продолжали встречаться. Я приходил на эти свидания пешком, а она
приезжала на такси, и после нескольких часов прогулки она словно ненароком
заводила меня в какое-нибудь модное кафе или ресторан и заказывала сациви,
шашлыки, "Цинандали". То, что платила она, а не я, убивало меня! Откуда у
нее деньги? Я уже знал, что она была год замужем за известным актером, а
теперь разводится с ним, живет у матери в рабочем районе на окраине Москвы,
и рой сынков партийной элиты чуть не каждый день появляется под ее окнами на
"мерседесах" и "Жигулях". И я подозревал, что деньги, которые она тратила на
меня в ресторанах,--от них. А эти ребята даром не платят...
Потому после каждого нашего свидания я переставал звонить ей — я
пробовал вырвать ее из своей души. Обычно эта бессонная и кровавая, как
аборт, работа продолжалась неделю, а потом, не выдержав, я говорил себе:
"Ладно, позвони ей! Позвони и ты увидишь, что ее нет дома, что она уехала
кутить на какую-нибудь правительственную дачу!". Но она оказывалась дома, и
мы снова встречались. И как я ни отказывался, опять попадали в ресторан
"Метрополь" или "Националь", и она опять тратила на меня за вечер столько,
сколько средний рабочий зарабатывает за две недели.
В конце концов я принял соломоново решение: я позвонил ей в субботу, в
11.30 вечера, твердо рассчитывая не застать ее дома. А когда она сонно
ответила на звонок, я сказал, что должен видеть ее немедленно. И не
где-нибудь, а в центре Москвы. Мой расчет был прост: если у нее ночует
мужчина, она ни за что не приедет из пригорода в центр, это почти час на
метро.
Но она приехала. И тогда, в час ночи, сидя на скамейке перед Большим
театром, я сказал:
Я не могу без тебя жить, и я не могу сейчас сделать тебе предложение,
потому что я нищий и безработный. Но дай мне полгода! Обещай, что за
следующие шесть месяцев ты не выйдешь замуж! Можешь делать, что хочешь,
можешь встречаться, с кем хочешь, — я не буду тебе ни звонить, ни мешать.
Но дай мне эти полгода! Я должен знать, что, если я за эти. полгода пробьюсь
в кино, ты еще будешь свободна! Я люблю тебя!
Хорошо, Вадим, — сказала она, зябко кутаясь в какую-то кофточку от
сырости той сентябрьской ночи. — Если ты хочешь, я могу подождать полгода.
Но почему мы должны были встретиться сейчас, срочно?
Потому что я схожу с ума! Ты мешаешь мне жить, ходить по студиям,
драться за свое кино. Я дошел до ручки!
Но ты же сам не звонишь неделями, а теперь собираешься не звонить
полгода!
Это разные вещи! Если я буду знать, что ты меня ждешь, я за эти полгода
стены пробью! --Хорошо, Вадя. Я буду ждать тебя.
Я стремительно встал со скамьи:
Спасибо! Пока!
Подожди! У тебя хоть есть деньги на метро?
Это неважно! Я не возьму у тебя ни копейки! Я дойду пешком! Пока!
Идиот! Стой! Ты какой-то безумный! Все-таки я теперь в каком-то смысле
твоя невеста... — и она поцеловала меня прямо в губы.
Это был наш первый, 25 лет назад, поцелуй, но я помню его до сих пор --
он был головокружительней даже той минуты, когда меня, 17-летнего, сделала
мужчиной моя 30-летняя соседка. И вообще, хотя мы с Анной встречались уже
два месяца, я только в этот миг впервые прикоснулся к Ане физически, впервые
ощутил пьянящую глубину ее губ, упругость ее груди и байковой тепло ее тела.
Но я оторвал ее от себя — мне уже некогда было цело- - ваться даже с
ней! Теперь, как боксер перед выходом на ринг, я уже весь был поглощен
предстоящей схваткой с хозяевами советского кинематографа. И, помню, я бегом
побежал по ночной Москве в общежитие, неся Анин поцелуй, как орден, и
досадуя лишь на то, что рабочий день на киностудиях начнется только через
несколько часов...
Я позвонил ей почти через год — в день своего рождения и через неделю
после того, как запустился со своим первым фильмом "Юнга торпедного катера".
Я позвонил ей в семь утра, потому что уже в 10.30 я должен был улететь в
Мурманск на выбор места натурных съемок. Это был совершенно формальный
звонок — я был уверен, что даже если Аня не вышла замуж, она уже давно
забыла идиота, который взял с нее слово ждать его полгода, а сам даже не
позвонил. Но раньше я позвонить не мог — еще неделю назад, до запуска моего
фильма я был никто.
Алло.. — сказал в трубке ее заспанный голос, от которого мои ноги тут
же стали ватными.
К-хм... Это Вадим... — произнес я враз осипшим голосом.
Ваденька! — воскликнула она. — С днем рождения! Где ты?
Откуда, ты знаешь про мой день рождения?
Я помню. Откуда ты звонишь?
Из гостиницы "Армения". Через три часа я улетаю в Мурманск на выбор
натуры. Я запустился с фильмом..
Можно, я тебя провожу?
А ты... ты еще свободна? — спросил я без дыхания.
В каком ты номере? — сказала она.
В двадцать восьмом.
Я приеду через сорок минут. Мы успеем позавтракать вместе, не завтракай
без меня! — И она положила трубку Вы можете представить, что со мной было,
пока я ее ждал? Через час она вошла в номер, близоруко щурясь своими
зелеными глазами юной русалки, и вручила мне, ошеломленному, огромную охапку
алых роз и бутылку шампанского. И заняв таким образом мои обе руки, шагнула
ко мне вплотную, обняла и поцеловала в губы.
Это был наш второй, 24 года назад, поцелуй, но я и его помню до сих
пор. Потому что это был поцелуй не только любимой женщины, но и... матери.
Да, именно в Ане сошлось для меня все: и мальчишеский идеал женской красоты
и мгновенно удовлетворенный Эдипов комплекс. Помню, как от этого поцелуя
что-то опустилось во мне, освободилось внутри. Словно все свои 28 лет до
этой минуты я простоял по бтойке "смирно", а теперь получил команду
"Вольно!". Но пока я, растопырив руки, истуканом стоял передней, как
Соломенное пугало перед Волшебником Изумрудного города, она вдруг одним
движением сбросила с себя платье, а в следующее мгновенье мы уже были в
постели. И там, на гостиничной кровати в Столешниковом переулке, на
простынях с жирными фиолетовыми штемпелями "Гостиница АРМЕНИЯ, Управление
бытового обслуживания Мосгорисполкома", ваш покорный слуга убедился, что
Анна была действительно женщиной всей его жизни — самой волшебной из всех,
которые были у него и до и после нее. От ее груди так пахло теплом и уютом
моей матери, что я мгновенно превращался в младенца, чмокающего губами, и
одновременно дикая вспышка желания аркой вздымала мой позвоночник, как
цунами вздымает морскую волну. Я зарывался в ее тонкие русые волосы, я
метался по ее телу и сатанел от бешеного желания иметь ее всю, целиком,
сразу и везде — ее шею с завитками русых волос, ее персиковые плечи,
высокую грудь, живот, бедра, мягкие коленки и даже ступни ее ног!
Так щенок, привезенный из городской квартиры в весенний лес, мечется по
лесной опушке, шалея от сотни оглушающих запахов и соблазнов охоты, гона,
страсти. И так моя пятилетняя дочь Хана лихорадочно мечется по Toys Are Us
хватая с полок игрушки...
А Аня, успокаивая меня и одновременно возбуждая до защемления сердца,
мягко сползла по мне вниз, целуя мою шею, грудь, живот. И когда ее теплые,
мягкие, материнские губы коснулись моего изнемогающего от напряжения
памятника космонавтам — о Господи! О-о-о-о...
Я проснулся. Я проснулся от того, что кончил в этом прекрасном сне. Еще
с минуту я полежал во дреме, не желая расставаться с ее губками и
возвращаться из той блаженной постели в реальный день. Но странная солнечная
тишина вокруг заставила меня вспомнить, что я--в Москве! В Москве!!! На 22-м
этаже гостиницы "Космос"!
От этой мысли я рывком сел на кровати и взглянул на часы. Было 11.35
утра, кровать Макгроу, моего соседа по комнате, была пуста. Да и
немудрено--ведь на 10 утра был назначей брифинг нашей делегации у
американского посла Мэтлока, а на 12.00 — встреча с генералом КГБ в
конференц-холле Агентства Печати Новости. Брифинг у посла я проспал, а до
встречи с генералом оставалось всего 25 минут. Я выпрыгнул из кровати в
ванную, швырнул свои липко-грешные трусы в мусорную урну и стал под душ. Но
даже горячий душ далеко не сразу смыл с меня мой первый московский сон. А
точнее — даже стоя под душем и смывая с себя следы этого грешного сна, я
продолжал вспоминать тот день и вечер в октябре 1965 года...
...Да, от прикосновения к Ане — даже к ее ресницам!--я вспыхивал
желанием, как сухая солома вспыхивает от первой же искры. И после первого
акта любви я прямо из постели позвонил в "Аэрофлот" и аннулировал свой вылет
в Мурманск, А положив трубку, я уже был готов ко второму акту. После второго
акта я позвонил своему кинооператору и сказал, чтобы он и художник фильма
летели в Мурманск без меня. И, положив трубку, я был уже готов к третьему
акту. А после третьего акта она позвонила знаменитому художнику Илье
Глазунову, который, оказывается, писал ее портрет, и пригласила его на нашу
свадьбу. А когда она положила трубку, я уже был готов к четвертому акту. А
после четвертого акта она позвонила знаменитому кинорежиссеру Марлену
Хуциеву и тоже пригласила его на нашу свадьбу. А когда она положила трубку,
я уже был готов к следующему акту. А после него...
Короче, это продолжалось до вечера--non-stop. А вечером мы пошли кутить
по московским ресторанам, отмечая нашу помолвку. Теперь у меня были деньги,
ведь я получил гонорар за сценарий "Юнга торпедного катера" — аж четыре
тысячи рублей! Но куда бы мы ни пришли, я видел шок в глазах окружающих --
никто не понимал, как эта русская царевна может быть с таким еврейским
пигмеем. В Баре Дома журналистов два молодых поляка открыто пялились на нас
и даже делали Анне недвусмысленные знаки. Я уже собрался дать им по роже, но
Аня сказала:
Вадя, подожди!
И повернулась к полякам:
Шляхта хочет купить себе красивую русскую девочку? Правда, паны?
Они оба с готовностью улыбнулись сальными улыбками.
А паны мають гроши? — спросила она.
О, конечно,-- и оба поляка быстро достали из карманов бумажники,
набитые советскими и польскими деньгами.
Ну-ка, ну-ка! Дайте я посчитаю, хватит ли у вас денег на такую девочку!
— потребовала она деньги. Поляки, чувствуя на себе взгляды окружающих
журналистов, неохотно вручили ей деньги.
Аня сложила вместе две пачки их денег и небрежно пролистнула их, как
колоду карт.
И это все? Да вы же нищие! Русские девочки стоят дороже! — и она
швырнула все деньги на пол, прямо к их ногам.
И пока поляки, красные от унижения и бешенства, собирали с пола (вои
десятки и двадцатипятирублевки, она сказала:
Вадя, напои их, пожалуйста! Я хочу, чтоб они были пьяные!
Я напоил поляков армянским коньяком, а потом — уже в баре Дома кино --
я поил коньяком каких-то французов, а затем — в 63.16 Дома художника --
каких-то грузин и немцев... И только после всего этого мы с ней приехали в
гостиницу "Армения" — далеко за полночь. Я сунул швейцару десятку, и он без
звук" открыл нам парадную дверь. Мы поднялись на второй этаж, Там сидела
ночная дежурная лет тридцати и с халой на голове, в ее обязанности входило
следить, чтобы ни одна дама не оставалась в гостиничных номерах после
одиннадцати вечера. Но не успела она и рта открыть, как я положил пери ней
двадцать пять рублей, и она тут же вручила мне ключ от номера и еще
спросила, не нужно ли нам чаю или кофе. Но нам нужна была только постель. Мы
вошли в номер и бросились раздевать друг друга — я срывал с Ани платье и
лифчик, a она, хохоча, стаскивала с меня брюки и трусы, которые никак не
снимались, потому что мешал мой вздыбленный памятник космонавтам. Но,
наконец, она справилась с моими трусами и опустилась передо мной на колени.
И, держа этот памятник двумя руками, вдруг сказала с болью, как выдохнула:
И все-то у вас получается! И кино, и бабы!
У кого — у "вас"? — спросил я в недоумении.
Ну у вас, евреев!.. — И она приблизила к моей "мечте импотента" свои
алые, теплые, мягкие губы. Я отстранился.
Подожди! Ты что — антисемитка?
Не отвечая, она обняла мои колени и потянула к себе. Но я резко схватил
ее под мышки, поднял с пола и заглянул в ее пьяные зеленые глаза.
Ты антисемитка? Отвечай.
Какая тебе разница? — ответила она устало. — Я твоя жена.
Нет,-- сказал я, чувствуя, как стремительно тает моя "мечта импотента".
— Мою мать звали Ханой, и мою дочь будут звать только Ханой и никак иначе!
Ты родишь мне Хану?
Она усмехнулась, и это была плохая улыбка. Это была ужасная улыбка,
которая решила все в нашей жизни.
Ты еще Хайма у меня попроси, Вадя. Или Абрама... — сказала она.
Я молчал. Я смотрел на нее в ужасе и молчал.
Не будь идиотом, Вадя,-- сказала она.-- Мои предки — кубанские казаки.
Если я рожу Хану или Абрама, они перевернутся в гробах.
Я повернулся к ночному окну и прижался горячим лбом к холодному стеклу.
Освещенный единственным уличным фонарем. Столешников переулок был совершенно
пуст. И точно такая же пустота вдруг охватила меня. Мою мать звали Ханой,
моего отца — Хаймом, а женщина всей моей жизни оказалась антисемиткой. И ее
предки наверняка резали на Кубани моих предков...
Одевайся,-- сказал я, не поворачиваясь.-- Я отвезу тебя домой.
Дурында, иди сюда!-- она легла на кровать совершенно голая и уверенная,
что стоит мне прикоснуться к ней, как моя копия памятника космонавтам
взметнется выше оригинала.
Я не хочу тебя. Я жид.
Еще как хочешь!-- отозвалась она с усмешкой.-- Ты известку жрал — так
хотел меня! Иди же сюда, дурында, иди! — и она похлопала ладонью по постели
рядом с собой — так домашнему псу милостиво предлагают место рядом с
хозяйкой.
Я отрицательно покачал головой:
Я люблю тебя, да. Но — я — тебя — не — хочу!..
Ложись,-- попросила она.-- Я сделаю тебе так хорошо, что ты забудешь и
мать, и дочь. Я ведь женщина всей твоей жизни, запомни это. И ты мой
мужчина. Иди сюда.
Я смотрел на нее, стоя у окна. Уличный фонарь освещал ее прекрасное
тело с молодой грудью, лирой живота и льняным пушком на лобке. И я знал, что
она действительно может заставить меня забыть и мать, и отца, и всех
предков, и будущих детей. Но именно это наваждение я должен был теперь
разрушить, немедленно разрушить, сию минуту!
Я снял рубашку и голый лег возле нее на кровать. Мое плечо, рука и
бедро немедленно ощутили пьянящее, сатанинское тепло ее тела. Но я приказал
себе умереть, я усилием воли остановил свой пульс и убил все жизненные соки
своего тела.
Не поворачивая ко мне головы, она ждала Потом, минут через пять, ее
рука осторожно коснулась моего тела, паха и замерла на нем в изумлении,
потому что там не было жизни. Никакой жизни.
Можно ли оскорбить женщину сильней? Господи, с тех пор прошло четверть
столетия, но я с поразительной ясностью помню те томительные пять, десять,
пятнадцать минут, которые решили всю нашу жизнь. Мы лежали друг подле друга,
затаив дыхание, как звери в засаде, голые и напряженные выжиданием. Кажется,
даже наши сердца прекратили стучать... Да, если. бы мне пришлось снимать эту
сцену в кино, я бы и сегодня показал актерам каждое движение и даже каждый
шорох ресниц.
Через пятнадцать минут Аня молча встала с постели и принялась медленно,
очень медленно надевать чулки. Конечно, она еще ждала, что я наброшусь на
нее сзади — ее спина, бедро, грудь, вытянутая нога, золотой пух на лобке --
все в эту минуту было и вызовом, и призывом. Но я быстро оделся и по
телефону вызвал такси. Потом сбросил все свои вещи в дорожную сумку и
позвонил в аэропорт. Диспетчер аэропорта сказала, что первый самолет на
Мурманск уходит в пять утра. Я попросил оставить мне место.
На улице под окнами гостиницы остановилось такси. Я взял свою сумку,
подошел к двери и повернул ключ.
Розы, которые Аня подарила в то утро, остались на столе, в графине. А я
открыл дверь и чуть отступил, жестом пропуская Анну вперед. И тут я увидел
ее глаза.
Она стояла перед распахнутой дверью, но ее глаза все еще не верили, что
я, еврейский Квазимодо, показываю ей на дверь. Ей, из-за которой я известку
жрал!
Презрительно усмехнувшись, она вышла из комнаты и пошла по коридору
такой походкой, которой можно вылечить даже безнадежных импотентов. Я вышел
за ней с сумкой в руке и наткнулся на изумленный взгляд дежурной по этажу. Я
положил перед ней ключ от номера и сказал:
Я уезжаю. Всего хорошего.
Ты с ума сошел? — вдруг выкрикнула эта дежурная каким-то задушенным
голосом.
Почему? — удивился я.
Такую девчонку — отпустить? Среди ночи?!!
Я не ответил, пошел к лестнице и услышал у себя за спиной:
Жиды! Что они понимают в бабах! "Дура!" — подумал я, вышел из
гостиницы и открыл перед Анной дверцу такси.
Потом сказал водителю:
Сначала на Кабельные улицы, потом во Внуково в аэропорт.
И через двадцать минут я высадил Анну на Второй Кабельной улице, перед
старым двухэтажным домом номер 28, в котором жила ее мать. А через час --
улетел в Мурманск. Уверенный, что улетаю от Ани навсегда.
12
Когда в гостинице "Космос" я вышел из номера, до пресс-конференции
генерала КГБ оставалось шестнадцать минут. Я с нетерпением ждал лифта, но
первая кабина оказалась занята какими-то ремонтными рабочими, вторая --
забита пассажирами так, что и ладонь не вставить, а в третью, забитую еще
больше второй, я уже ринулся не глядя, только крикнул на двух языках:
Everybody — breeze out! Всем сделать выдох! В вестибюле, едва
вывалившись из лифта, я лицом к лицу столкнулся с нашей миниатюрной японкой.
О, Vadim! — обрадовалась она. — Я так рада вас встретить! Я
пропустила автобус! Пока я искала, где дают завтрак, все уехали в
американское посольство, и я не знаю, куда ехать. Я же не говорю по-русски..
O'key! — прервал я ее. — Let's go! Взяв ее за руку, я плечом врезался
в толпу, заполнявшую вестибюль так же плотно, как в часы пик заполнен вокзал
Гранд-Централ в Нью-Йорке. Боже, кого здесь только не было! Афганцы в
чалмах, австрийцы в тирольских шляпах, стильные итальянские бизнесмены,
африканцы в платьях, раскосые монголы, русские спекулянты, гэбэшники в
штатском и милиционеры с востока, делегация рязанских ткачих в жутких
платьях еще сталинской эпохи, старые русские эмигранты из Канады,
дети-инвалиды из Чернобыля, делегация сестер-католичек из ФРГ, беженцымесхи
из Ферганы...
И над всей этой толпой плыли, сталкивались и смешивались в единый
вокзальный гул мегафонные голоса гидов, орущих своим группам на разных
языках:
--Дети Чернобыля! Не расползайтесь! Автобус в больницу отходит через
пять минут! --Mister Krugly from Australia!.. --Экскурсия в Кремль!..
Представители бастующих шахтеров Воркуты! Подойдите к администратору!..
Крепко держа японку за руку, я пропорол этот базар плечом и вытащил ее
на улицу, как игла вытаскивает нитку из плотной ткани. У подъезда к нам
тотчас ринулась ватага таксистов:
Taxi? Please, taxi!
Сколько до центра? — спросил я по-русски.
Они тут же остыли, но, глядя на японку, сказали нагло:
Двадцать долларов!
Че-го? — протянул я возмущенно, поскольку хорошо помнил, что отсюда до
центра должно быть не дороже трех рублей.
Но японка, уловив слово "доллар", уже полезла в свою сумочку!
Vadim, I have money [Вадим, у меня есть деньги]... И в туже секунду
маленькая, но стремительная, как праща, фигурка мелькнула мимо нее, вырвала
сумочку и помчалась вперед без оглядки, как в спринте.
Стой! — я рванулся следом, но мальчишка на ходу бросил сумочку своему
приятелю, который, оказывается, бежал параллельным курсом. Я резко свернул
за тем, но он бежал явно быстрей меня, да и утренний самогон сказывался на
моей скорости. Расстояние между мной и юными ворами неумолимо увеличивалось,
и они уже вот-вот должны были свернуть за угол, когда меня вдруг обогнала
высокая спортивная фигура в белой теннисной рубашке. Буквально в несколько
мгновений этот теннисист догнал мальчишек, одним ударом сбил с ног заднего
пацана, а ногой уже достал второго в спину и тут же влепил ему безжалостную
пудовую оплеуху. А потом...
Я никогда не видел, чтобы так остервенело били подростков — пусть даже
уличных воров. Эти двое тринадцатилетних мальчишек только закрывали головы
руками и уползали по грязному асфальту, а наш спаситель бил их ногами, не
давая подняться. Стоило одному мальчишке встать на четвереньки, как этот
спортсмен опрокидывал его ударом кулака или ноги, словно щенка. И бил без
разбора — по головам, по почкам, по ребрам...
Хватит! Кончай! Стоп!--закричала ему, подбегая.
Но это не помогало, он продолжал бить их с остервенелостью безумца. Я
схватил его за плечо и закричал по-английски:
Enough! Enough!
Let them go! Let them go [Оставьте их]! — кричала у меня за спиной
испуганная японка.
Спортсмен оставил окровавленных мальчишек, повернулся к нам и, не глядя
на меня, протянул японке ее сумочку.
Пожалуйста, — сказал он ей по-русски.-- Извините...
Спасибо, — я взял у него сумочку и тут же подхватил японку под локоть,
потому что на ее мертвенно-белом личике были теперь только глаза --
расширенные до смертельного ужаса.
You are an animal! Animal [Вы зверь! Животное]! — задушенным голосом
выкрикнула она спортсмену.
И потянулась за своей сумочкой:
I wanna give them my money [Я хочу дать им денег].
Извините... — твердил ей спортсмен по-русски, на вид ему было лет
двадцать пять, не больше.
Я хотел увести японку прочь, но она выхватила у меня сумочку и стала
открывать ее дрожащими от истерики руками: — I wanna give them money!
Я ничего оттуда не взял, клянусь! — испуганно сказал ей спортсмен
по-русски, и я понял, что они никогда не поймут друг друга.
Let's go [Пошли]! — сказал я япо
...Закладка в соц.сетях
