Жанр: Боевик
Московский полет
...рмили визу.
И, ОТТЯГИВ.Я переход через этот Рубикон, я стал в очередь последним,
попе двух наших миниатюрных японочек. Но тут из середины очереди ко мне
решительной походкой Юла Бринера подошел рыжий и черноусый Норман Берн.
Come оn. Let's go! — сказал он непререкаемым тоном адвоката. --Но я
посте этих леди!
Все все понимают... — процедил он сквозь зубы, решительно взял мою
тележку и покатил ее в середину очереди, где стояли полковник Сэм Лозински,
ковбой Роберт Макгроу и охайский мэр тяжеловес Джон 0'Хаген.
И только тут я обратил внимание, что вся наша делегация — все тридцать
человек!-- словно бы невзначай, вполоборота, искоса, исподабья или через
плечо смотрят на меня. Даже те, кто уже прошел паспортный контроль,-- даже
они не ушли к стойке проверки багажа, а стоят возле будки паспортного
контроля и — якобы роясь кто в сумке, кто в карманах — держат меня в поле
своих взглядов.
Я не понял, что это значит, и с недоумением осмотрел и ощупал себя и
вытер вспотевшее лицо. 0'Хаген положил мне на плечо свою пудовую руку: — Не
волнуйся. Мы с тобой.
И только тут до меня дошло, что они, все до одного, даже те, кого я еще
не знал по имени, даже наши миниатюрные японочки, даже зануда Ариэл Вийски,
"вели" меня с момента моего выхода из самолета. Так во время второй мировой
войны русские солдаты иногда подбирали во фронтовой полосе мальчишек-сирот,
кормили их, одевали в военную форму, зачисляли в свою часть "сыном полка" и
заботились о них, как о родных детях. 15 лет назад я даже сделал фильм о
таких мальчишках, это был мой первый фильм, он назывался "Юнга торпедного
катера". А теперь, в возрасте 50 лет, я вдруг сам превратился в такого же
"сына делегации"...
Тем временем Сэм Лозински положил перед пограничником свой паспорт. Мы
ждали.
У Сэма польская фамилия, но она звучит и как русская. К тому же он
полковник американской армии. Что будет?
Но пограничник бесстрастно шлепнул штамп в его паспорт:
Проходите. Теперь — моя очередь.
Я вдохнул воздух, словно собрался нырнуть, и шагнул к пограничной
будке, положил свой паспорт на окошко.
Полная тишина воцарилась в зале — такая, что даже сержант-пограничник
удивленно поглядел по сторонам. Но наши сделали вид, что и не смотрят на
него. Тогда он открыл мой паспорт, глянул на мою фотографию, потом --
пристально на меня. Не знаю, зачем американские фотографы просят вас
улыбаться даже для паспортных фотографий. Теперь, чтобы соответствовать
идиотской улыбке на своей паспортной фотографии, мне пришлось с усилием
раздвинуть губы.
А пограничник опять взглянул на мое фото, удостоверился, что я это я,
взял правой рукой штамп и шлепнул им по паспорту.
Проходите.
Я шагнул от его будки, выдохнул воздух и вдруг...
Hurray!! — раздалось со всех сторон. Это вся наша делегация
аплодировала моему мирному переходу советской границы.
Сержант-пограничник выглянул из своей будки, недоумевающе хлопая
белесыми ресницами.
А еще через минуту мы с такой же легкостью прошли таможенный досмотр --
таможенники даже не открывали наших чемоданов и сумок, а просто штамповали
наши таможенные декларации:
Проходите... Следующий... Проходите, пожалуйста... Встречавшая нас
молоденькая гидша "Интуриста" изумленно всплеснула руками:
Господи, так быстро через таможню не проходила ни одна моя группа! Это,
наверно, потому, что вы журналисты! Добро пожаловать в СССР!
Это потому, что завтра у нас интервью с генералом КГБ, — сказал я ей
по-русски.
Она глянула мне в глаза и тут же отвела взгляд --мы с ней сразу поняли
друг друга. Генерал КГБ, с которым мы должны встретиться завтра, не хотел,
чтобы эта встреча началась с жалоб на таможню, и приказал своим ребятам
пропустить нас без помех. Но именно эта легкость, которая изумила даже
советскую гидшу, подтверждала мою уверенность в том, что КГБ ведет нашу
группу.
11
Congratulations! You are at home [Поздравляю, вы дома]! --Тихий голос
миниатюрной японки прозвучал рядом со мной.
Yes, I am, — сказал я. — Thank you.. --Are you o' key? --
Congratulations!.. Все — даже Гораций Сэмсон, даже Ариэл Вийски — пожимали
мне руку, хлопали по плечу и поздравляли.
Да, я был дома. Я понял это вдруг, разом, когда через открытое окно
автобуса на меня пахнуло родным запахом теплой московской пыли. Только
теперь я вспомнил, что именно этот неповторимый запах возникал в моих первых
ностальгических снах по России. А потом, через пару лет жизни в Америке,
этот запах пропал, я забыл о нем напрочь. И даже не упоминал о нем в своих
книгах! И вдруг снова эта теплая московская пыль, смешанная с пыльцой
цветущего тополя и запахом жженого бензина, заполнила мои легкие, как
воздушный шар летучим газом. Может быть, для кого-то воздух — ничто,
простая и даже вредная смесь пыли и газов, но именно эту смесь я вдохнул,
когда родился, в этом воздухе я летал в своих детских снах, и этим воздухом
я задыхался, когда целовал своих первых женщин. Конечно, есть в мире места,
где воздух чище и ароматней, но, извините за патетику, нет для меня места
родней.
Правда, здесь меня обзывали жидом... И здесь, вот в точно таком же
переулке, мальчишки поймали меня, шестилетнего, повалили на землю и мазали
губы салом: "Ешь, жиденок, сало! Ешь!"... А вот тут, у метро "Сокол", в
магазине "Овощи", в двухчасовой очереди за сливами я сделал замечание
лядащей продавщице "Почему вы все болтаете по телефону? Мы стоим уже два
часа!"И вдруг вся очередь повернулась ко мне и закричала: "Тебе не нравится?
поезжай в свой Израиль!"... И здесь, в Москве, уничтожили мой лучший
фильм... И здесь, в ОВИРе, когда я подал документы на эмиграцию, меня
назвали предателем родины...
И все же нет для меня места родней, думал я, глядя на проплывающие за
окном темные улицы ночной Москвы. Вот, я даже снова стал патетичным — что
за свойство у этого воздуха и этой земли?
Congratulations! You are home! — сказал полковник Лозински. --
Чувствуешь что-нибудь?
Я пытался заставить себя уснуть. Я внушал себе, что я должен выспаться,
ведь завтра трудный день — брифинг у американского посла, интервью с
генералом КГБ, встречи с друзьями и еще нужно найти какой-то интересный
материал для японского журнала, который заплатил замою поездку.
Но на соседней кровати храпел гигант Макгроу, а за окном была Москва. И
я не мог уснуть. Да и можно ли приехать на родину, где не был ровно десять
лет, и тут же уснуть? К тому же я только что больше часа просидел у телефона
и, несмотря на полночь, обзвонил почти всех моих московских друзей. Правда,
оказалось, что половина из них в командировках на Западе или на дачах по
случаю уикенда. Ведь с приходом Горбачева именно мое поколение пришло в СССР
к власти, даже сам Горбачев старше меня всего на 8 лет. И теперь как раз те,
с кем я жил в студенческом общежитии и в поисках работы обивал пороги
киностудий, — именно они стали министрами, руководителями киностудий,
главными редакторами газет и депутатами советского парламента. Они
обзавелись дачами, машинами, детьми и титулами. Конечно, те, кого я застал в
эту ночь дома, тут же кричали в телефон: "Когда ты приехал? На сколько? Мы
должны завтра же встретиться!" И я всем назначил на одно время — в четыре
дня в ресторане возле Дома кино. А потом лежа в постели, я все прокручивал в
памяти оттенки их голосов, реплики, вопросы... И невольно думал: а если бы я
не уехал тогда? Если бы остался? кем бы я был сегодня в России?..
Так я провертелся в кровати час или полтора, а потом встал и подошел к
окну.
Сизый московский рассвет чуть проступал на горизонте. Первый трамвай
проклацал внизу, в темноте, мимо станции метро "ВДНХ". Слева взлетела к небу
подсвеченная прожекторами гигантская пенисообразная титановая стела
памятника космонавтам, которую выстроил еще Хрущев, а московские таксисты
прозвали "мечтой импотента". А прямо за станцией метро простиралась
огромная, больше, чем Central Park в Нью-Йорке, "потемкинская деревня"
Выставки достижений народного хозяйства. Каждая республика и каждая отрасль
сельского хозяйства имеют здесь свои выставочные павильоны, помпезные, как
дворцы Шехерезады Говорят, что Сталин сам дорисовывал башенки и колонны на
проектах этих павильонов и собственной подписью утверждал монументы перед
ними, включая монумент коровы перед павильоном животноводства.
Но совсем не этот предутренний московский пейзаж заставил меня одеться
и выйти из гостиницы. Справа от нее была невидимая из моего окна улица
Довженко. Там, за желтым кирпичным забором, стояли павильоны Киностудии
детских и юношеских фильмов имени Горького, в которых я снимал свой первый
фильм "Юнга торпедного катера". А за ними, в маленькой тихой улочке имени
Эйзенштейна, располагался Всесоюзный Государственный институт кинематографии
— альма-матер всех советских киношников. И моя в том числе.
Я вышел из гостиницы, пересек трамвайные рельсы, миновал метро "ВДНХ" и
пошел по сырому асфальту на север, к улице Эйзенштейна. 25 лет назад, после
окончания киноинститута, я проделывал этот путь от ВГИКа до метро пешком
почти каждый день, потому что в ту пору у меня часто не было денег на
трамвай. И тогда я пешком обходил все московские киностудии, пытаясь
соблазнить их своим сценарием "Зима бесконечна". Но даже в те времена
хрущевской оттепели редакторы студий шарахались от этого сценария, как черт
от ладана. А точнее — как ангел от греха. Натасканным чутьем слуг Политбюро
они уже тогда видели в этом сценарии то, что через 15 лет взбесило Павлаша,
— правду. Вместе со мной слонялись тогда по студиям еще несколько молодых и
голодных сценаристов и режиссеров, в том числе мой сокурсник Стасик Межевой
со сценарием об алтайских раскольниках, Сема Шульман (муж легендарной
советской кинозвезды Тани Самойловой из "Летят журавли") со своим эпохальным
проектом "Ядерный век" о советско-американской гонке в создании атомной и
водородной бомбы, Рудик Тюрин с гениальным сценарием "Протопоп Аввакум" о
первом русском религиозном диссиденте 17-го века, Артур Пелишьян, чей
студенческий фильм об Армении уже тогда собрал чуть не все международные
призы. И Витя Мережко с тремя сценариями об украинском селе. В сношенных
брюках, пузырящихся на коленях, и держа под мышками папки со своими
заветными сценариями, мы чуть не каждый день сталкивались в студийных
коридорах и курилках, ревниво выясняя, кому, где, что сказали. Чаще всего
студийные редакторши заявляли нам, что мы вообще не умеем писать по-русски.
Обложив их крепким матом, мы скидывались последними пятаками и шли в буфет
пить пиво. В ту пору в студийных буфетах и кафе еще продавали пиво, порой
--даже чешское! А пропив последние пятаки, мы снова топали через всю Москву
пешком: кто, как я, Стасик Межевой и Витя Мережко, — в студенческую общагу
ВГИКа, а кто — по своим московским квартирам.
Теперь я шел той же дорогой и думал: Господи, как разбежались наши
пути! Стасик Межевой первый сошел с той волчьей тропы и стал редактором
Госкино. Эпохальный проект "Ядерный век" нагло украл у Семы Шульмана один из
знаменитых советских режиссеров, и Сема с горя разошелся тогда с Таней
Самойловой, женился на какой-то иностранке и уехал из СССР в Австралию.
Тюрин лет пять или шесть ходил в ореоле голодного гения и доголодался до
того, что согласился экранизировать "Целину" Брежнева. Знаменитого
армянского художника, о котором мечтал сделать фильм Артур Пелишьян, убили
армянские гэбэшники, бездарно повторив сталинское убийство Михоэлса, --
грузовиком влепили художника в стену; и на этой почве Артур сам заболел
манией преследования. А Витя Мережко, про которого редакторши чаше всего
говорили, что он не умеет писать по-русски, стал самым кассовым советским
драматургом. Мне же понадобилось сделать три компромиссных фильма, в которых
реальная жизнь была упакована в глянцевую обложку социалистического
реализма, чтобы усыпить бдительность редакторов и сделать свою "Бесконечную
зиму". "Вадим!--говорили мне редакторы.-- Как вы могли написать такую
ужасную сцену:
пятеро подростков пьют вино и играют в карты на деньги! Это КС порочит
нашу действительность! Нет, эту сцену нужно выносить!" — "Но смотрите, у
меня же написано: они играют в карты, а за ними по улице идет пионерский
отряд с барабанами и знаменами! То есть плохих подростков всего пять, а
хороших — сто! Даже не сто — двести!" — "Да? К- хм... Знаете что? Давайте
так: мы вам разрешим оставить этот эпизод, если плохих подростков будет не
пять, а три. Пять — это слишком много для одного города". — "А вы знаете,
какая реальная статистика детской преступности в нашей стране?" — "Ну
хорошо, Вадим, четыре плохих. Договорились?".
Да, мне пришлось сделать три таких фильма, чтобы усыпить их
бдительность и получить разрешение ставить "Зиму" за которую меня потом
просто выбросили из кино...
Эй! Скинемся на троих? — вдруг прервал мои воспоминания хриплый голос.
Прямо передо мной на влажном предрассветном асфальте стоял, заступив
мне путь, худой и тщедушный мужичок с дерзкими синими глазами, небритым
круглым лицом и пеной нечесаных пепельных волос. За ним, справа, у входа в
магазин "Пиво- воды", толпилось человек сорок явных алкашей, терзающихся
жаждой по выпивке. Я хотел молча пройти мимо этого синеглазого мужика, но
вдруг меня осенило, что надо же отметить встречу с родиной.
А разве с утра продают водку? — спросил я, вспомнив про горбачевскую
антиалкогольную кампанию.
Он осмотрел меня с ног до головы, и что-то ему не понравилось во мне
--нетомой иностранный вид, нетомой нос. Он молча повернулся и двинулся
прочь. Но я остановил его:
Подожди! Держи! — и протянул ему рубль. Он посмотрел на рубль, потом
на меня. Мой чистый русский язык убеждал его, что я свой, но этот рубль...
Ты что? С Луны упал? — сказал он.-- По рублику теперь на семерых
скидываются!
Я вспомнил, что в целях борьбы с алкоголизмом Горбачев не только
запретил продавать водку утром, но и втрое повысил110 цены на все спиртное.
Я вытащил из кармана тонкую пачку крохотных, как monopoly money, советских
денег, которые несколько часов назад получил в гостинице в обмен на двадцать
долларов, и протянул мужику синюю пятерку. Конечно, я мог дать ему и
десятку, но я уже перевел свои мозги на путь его мышления и не хотел
выглядеть в его глазах полным идиотом.
Его глаза впились в эти две бумажки — пятерку и желтый рубль, и жуткая
работа мысли отразилась на его гладком доселе челе: ему показалось диким,
что я открыто вытащил из кармана пачку денег и даю ему аж шесть рублей! Но
не взять деньги он не мог, ведь шесть рублей — это почти бутылка водки! К
тому же вся очередь алкашей разом двинулась к нам, держа мои деньги в
скрещенье своих голодных взглядов.
Мужик выхватил у меня деньги, сунул их в карман вспученных на коленях
брюк и гордо, как Наполеон перед битвой, встретил надвинувшуюся толпу:
Отвали, шакалы! Этот мой кореш!
Они остановились, и только тут я понял, на кого он похож — на того
безногого инвалида, которого рисовал в Нью-Йорке Максим!
Иди за мной! — приказал мне мужик и, словно прикрывая меня от стаи
волков, прошел со мной плечом к плечу мимо очереди. Затем свернул в какую-то
подворотню, увлекая меня за собой все дальше — во двор, в какой-то подъезд.
В подъезде было полутемно, грязно и пахло мочой. Стены были исцарапаны
похабными надписями, дверцы почтовых ящиков разбиты. Я насторожился, жалея,
что ввязался в эту историю. Потому что тут меня могли пырнуть ножом,
стукнуть по голове или просто ограбить — без всякого КГБ. Но мой "кореш"
уже тянул меня за руку наверх, и мне пришлось подчиниться. Мы взбежали на
площадку второго этажа, он остановился перед какой-то обшарпанной дверью,
сунул руку в свой бездонный карман, пошарил там и выгреб мои шесть рублей и
кучу мелочи. После этого уверенно нажал кнопку звонка.
Я взглянул на часы — было пять утра по московскому времени.
Шаркающие шаги прозвучали за дверью, потом женский старческий голос:
Кто?
Это я. Чумной!
Чего тебе?
Пузырь! — сказал мой "кореш", нетерпеливо переступив с ноги на ногу.
Дверь приоткрылась ровно на ширину ладони, в просвете были видны не
одна, а три — на разных уровнях — цепочки. Чумной протянул туда кулак со
всеми деньгами Я удивился: в мое время "пузырь" стоил всего 1 рубль 60
копеек, а он отдает больше шести рублей. Тем временем дверь закрылась, за
ней послышалось бренчанье мелочи, потом голос:
Еще сорок копеек...
Еще сорок копеек! Быстро! — лихорадочно сказал мне Чумной.
Я порылся в карманах. У меня не было советской мелочи, а было только
два квотера.
Сойдет! — сказал Чумной, выхватил из моей ладони квотеры, сунул их в
дверную щель и приказал: --Два стакана и закусить на валюту.
В ответ, через ту же щель в двери, он получил неполную поллитровую
бутылку, заткнутую тряпичной пробкой, два граненых стакана и мокрый соленый
огурец. Внизу гулко клацнула парадная дверь.
Шакалы идут! Быстрей!-- Чумной опять схватил меня за рукав и потянул
вверх по лестнице.
Перепрыгивая через две ступеньки, мы взбежали на шестой этаж. Снизу
были слышны шаги нескольких человек.
Подсади! — торопливым шепотом приказал мне Чумной и взглядом показал
наверх, к люку на чердак.
Нет, я первый! — сказал я, поняв, что он может сбежать через чердак, а
меня оставить. Он хмыкнул:
Башка варит! Давай! — и пригнулся, подставив мне спину. Я взлез на
него, дотянулся до крышки люка, сдвинул ее и, напрягшись, подтянулся вверх.
— Быстрей! Руку! — приказал он снизу, сунул бутылку, огурец и два стакана
в свои бездонные карманы и протянул мне вверх свои руки. Снизу все ближе
громыхали шаги алкашей. Лежа в какой-то чердачной пыли, и потянул своего
"кореша" в люк. Он прошаркал ногами по стене, потом влез в люк, тут же
сдвинул крышку обратно и заложил ее толстой доской, подсунув эту доску под
вбитые по бокам стальные скобы.
Видал? Моя работа! — гордо показал он на эти скобы и сказал
удовлетворенно:-- Все! X... им, шакалам! Пошли! — и уверенно повел по
темному и пыльному чердаку куда-то вглубь, где открыл дощатую дверцу --
выход на крышу.
Стая сонных голубей шумно и неохотно взлетела из-под этой дверцы,
оставив перед нами на шифере пятна жидкого помета.
Б...! Стрелять эту "птицу мира"! --сказал Чумной, перешагивая через
помет.--Не свалишься?
Постараюсь... — я осторожно шел за ним, стараясь не поскользнуться на
покатой и влажной от утренней росы шиферной крыше. Коротко глянув вперед, я
увидел, куда он меня ведет — к крохотной площадке с двумя дюжинами
телеантенн, похожих на вздыбленные половые щетки. Неужели они до сих пор не
имеют общих антенн?--подумал я.
А мой "кореш" уже уселся на этой площадке, вытащил из карманов нашу
бутыль, два стакана и огурец.
Первую без закуси! — сказал он.
Я кивнул.
Тридцать лет назад, в Сибири, в тайге выше Полярного круга геологи
--разведчики тюменской нефти после целого дня работы на сорокаградусном
морозе поставили на стол ящик с десятью бутылками питьевого спирта и сказали
мне, двадцатилетнему: "Ну что ж, проверим тебя на спирт!". Затем они налили
и мне и себе по полному стакану 96-процентного спирта и подожгли его в этих
стаканах. Я оторопел, но они с усмешкой показали, как надо пить горящий
спирт — выдохом через нос сбивать пламя, а губами пить...
Но то, что разлил сейчас по стаканам Чумной, не было похоже ни на
спирт, ни на водку. Это была какая-то мутная сизая жидкость.
Что это?-- спросил я.
Вместо ответа он нетерпеливо опрокинул в себя весь стакан, я услышал,
как жидкость забулькала в его горле. Потом он откинулся. Лег на спину и
блаженно закрыл глаза.
Я понюхал свой стакан и посмотрел его на просвет. Это был картофельный
самогон.
Ты жид, что ли? — вдруг спросил меня сбоку Чумной. Я глянул на него и
увидел, что он смотрит на меня одним прищуренным глазом.
Я такой же жид, как ты кацап, — сказал я.
Ага. Понял. Из Канады?
Дай выпить сначала. Не порть встречу с родиной. Я поднял стакан и
посмотрел вниз, вокруг себя. Было что-то невероятно обыденное в том, что
меня окружало внизу — совершенно неизменившиеся, только еще более
облупленные стены съемочных павильонов киностудии имени Горького...
четырехэтажное здание моего родного Института кинематографии, а напротив
него, через улицу, за кирпичным забором с колючей проволокой --
приземисто-тяжелая коробка Института марксизма-ленинизма... и поливальная
машина между ними, на улице Эйзенштейна... и первый утренний автобус,
остановившийся напротив ВГИКа...
Как будто я никуда не уезжал, как будто не прошло десяти лет и не было
в моей жизни никакой Америки.
Я шумно выдохнул родной московский воздух и залпом выпил стакан
картофельной сивухи. Здравствуй, Россия!
Пошла?-- спросил Чумной.
Я послушал, как обжигающе- наждачный ком покатился в желудок. И лег на
спину рядом с Чумным. Высокие июльские облака плыли над нами, первые блеклые
лучи солнца освещали их с востока. Я закрыл глаза, чувствуя, как тихо и
сладко поплыла моя голова. "Даже дети мои будут скучать по этой земле,
--вспомнил я слова одного эмигранта. — А внуки — уже нет...".
Ну чего? Еще по одной? — предложил Чумной.
Вон на той автобусной остановке я влюбился, — вдруг сказал я
расслабленно.-- Двадцать пять лет назад. С первого взгляда и — навсегда. Ее
звали Анной.
Так ты за ней приехал?--спросил Чумной.
Нет.
А зачем?
Так... Посмотреть, как вы живете.-- X...во живем, скоро воевать
будем,-- сказал Чумной и сел, вытащил из кармана складной нож-финку. — С
кем воевать?
А сами с собой. Гражданская война у вас будет, — обыденно сообщил он,
разрезал на колене огурец и разлил из бутылки еще по полстакана сивухи.-- С
начала ваших будем резать, евреев, а потом друг друга. Аня твоя из ваших
была, русская?
Да.
Красивая?
Очень.
Эх... — он огорченно крутнул головой.--И почему наши красивые бабы
всегда с жидами?
Я не ответил. Я сидел и смотрел вниз, на автобусную остановку напротив
ВГИКа. 25 лет назад она вышла из автобуса походкой Мерилин Монро, и с тех
пор во всем, что я делал — в моих фильмах и книгах, — главные героини
носят ее имя.
Ладно, выпьем за твою Аню, — сказал Чумной. — Спасибо.
Через час я с пьяной сосредоточенностью вернулся в гостиницу, поднялся
лифтом в свой номер, прошел мимо спящего Макгроу прямиком в туалет, сунул
два пальца поглубже в рот, за язык и вырвал в унитаз всю выпитую с Чумным
сивуху. Потом прополоскал рот, разжевал большую таблетку "Pepta-Bismol",
закусил таблеткой "Alka-Seltzer" и лег спать. Рядом, разметав по кровати
свое двухметровое тело, храпел Макгроу.
...Она вышла из автобуса походкой Мерилин Монро и пошла через улицу к
парадному входу нашего института. На ней было открытое желтое платье, а под
мышкой, под персиковым локтем левой руки, она несла какую-то папку. Прямые и
тонкие, как шелк, русые волосы падали на обнаженные плечи, удлиняя ее
круглое лицо с зелеными глазами и полными детскими губами.
Был конец июня, я только что защитил диплом и стоял на автобусной
остановке, собираясь ехать на "Мосфильм". Но автобус ушел, а я остался
стоять на остановке с открытым ртом, думая, что нет, так не бывает, не может
вот так обыденно выйти из автобуса живая принцесса моих детских снов --
сказочная Аленушка, героиня всех русских сказок, которые я, еврейский
вундеркинд, знал, конечно, в детстве наизусть...
Но это было, было! Живая Аленушка плюс Наташа Ростова, плюс Белоснежка,
плюс Татьяна Ларина, плюс Красная Шапочка, плюс бедная Лиза, плюс
Снегурочка, плюс Соня Мармеладова и так далее, и так далее уходила от меня
через улицу имени Эйзенштейна. И ровно через десять шагов должна была
смешаться с толпой длинноногих принцесс и поблядушек, которые именно в это
время, в июне, тысячами съезжаются в наш ВГИК со всей страны в надежде
поступить на актерский факультет и стать кинозвездами. Наши старшекурсники
постоянно выуживали среди них самых роскошных и длинноногих див, готовых на
все ради эфемерной помощи этих старшекурсников на вступительных экзаменах.
Вот и сейчас там, в этой толпе у входа во ВГИК, уже котами ходят наши армяне
с третьего курса режиссерского факультета. Конечно, они немедленно подвалят
к "Аленушке" и...
Я побежал через улицу, схватил ее за локоть:
Девушка, минутку!
Она обратила ко мне зеленые глаза, в них не было ни испуга, ни
удивления.
Что?
Я... это... Я подумал... — замямлил я, ощутив вдруг вату в коленках.
От полного совпадения этой девушки с идеалом моих именно детских, еще до
сексуальных снов я теперь, вблизи нее, совсем потерял голову. И промямлил
самое банальное: — Я только что защитил диплом режиссера. Может быть, вам
нужна помощь для актерского показа?
Спасибо. Но я не поступаю на актерский факультет.
А на какой же?--изумился я.
На редакторский. Видите ли, мне уже девятнадцать лет, а на актерский
берут только до восемнадцати.
Понятно... — смешался я. И поскольку сказать мне было больше нечего,
промямлил тупо: --Тогда это... Извините... Всего хорошего...
Подождите! —
...Закладка в соц.сетях
