Жанр: Боевик
Московский полет
...ух
полковников вдруг стало даже интересней, чем за ходом женевских переговоров
о разоружении. Потому что там, я полагаю, сухие цифры играют против сухих
цифр, а здесь столкнулись два характера: сдержанно-холодный и тонколицый,
как офицерский клинок, Лозински и — распухший, как перестоявшее тесто,
советский хам в полковничьих погонах. Даже когда Лозински ловил его на
прямом вранье и говорил, что "Советский Союз имеет несколько баз на
иностранных территориях — в Эфиопии, в Кам- Рань- бэй во Вьетнаме..." --
Азаренко продолжал врать: — "Кам- Рань — это не военная база, это пункт
технического снабжения наших кораблей". При этом он тяжело вздыхал, крякал и
смотрел на нас так, словно мы должны были защитить его от этого настырного
американца. И, честно говоря, именно этот комический трюк ему помог--
Макгроу вдруг перебил очередную атаку Лозинского.
МАКГРОУ (издатель из Колорадо): Юджин, у нас в США многие думают, что
русские обладают какой-то органической паранойей недоверия к свободному
рынку и боятся, что климат свободы может обратить их страну в анархию. Так
ли это?
как все остальные. Нам нужно время, чтобы изменить психику людей. Вот
буквально на днях у нас кончилась забастовка шахтеров. Знаете, шесть месяцев
назад любая забастовка казалась у нас невозможной. Перестройка была
революцией сверху. Мы не видели внизу сил, поддерживающих перестройку.
сидящих. Разве мы не изменились? Я, конечно, не скажу, что мы изменились на
сто процентов...
на восемьдесят я уже изменился. А вы, Юджин?
для нас особую важность. Потому что решается проблема --. какие кадры должны
осуществлять перестройку? Нужно ли всех прежних руководителей немедленно
убрать? И если да, то где же взять новых? Вот скажите, если на заводе Форда
прекращают выпуск старой модели машины и начинают выпуск новой — разве они
увольняют всех рабочих, которые делали старую модель? Или они их
переучивают?..
И тут я не выдержал. Ах ты сука, подумал я. Ведь именно тебя, и
генерала Быкова, и этого полковника Азаренко требовали убрать бастовавшие
шахтеры! И это им рабочим (а заодно и нам), вы хотите внушить, что нельзя
лишать вас-- восемнадцать миллионов советских паразитов-начальников — ваших
погон, кожаных кресел, персональных машин и зарубежных корпунктов. Нет!
Оставьте нас на наших местах, кричите вы, и, чуть переучившись, мы будем
руководить перестройкой точно так же, как вчера руководили производством
колючей проволоки.
журнале "Век XX и мир" была опубликована статья о КГБ. Она начиналась с
того, что Сталин называл КГБ вооруженным отрядом коммунистической партии. И
журнал спрашивал: нужен ли сейчас партии вооруженный отрад и от кого партия
собирается защищаться? А завершалась статья выводом о том, что сегодня КГБ
является вооруженным резервом партии на случай, если гласность приведет эту
партию к лишению монополии на власть. Мол, в таком случае КГБ выступит на
первый план и вернет власть партийному аппарату...
Быков через стол в упор смотрел мне в глаза, и словно ток проскочил
между нами, и я вдруг подумал — а ведь это он, Быков, должен был
арестовывать мой фильм одиннадцать лет назад! Ну, конечно! Если он возглавил
теперь этот пресс-центр КГБ и занимается изготовлением фильмов, то он и
раньше должен был заниматься в КГБ культурой и кинематографом! А как же
иначе? Но я уже не мог остановить себя.
...Я хотел бы узнать — а идет ли вообще какая-нибудь кадровая
перестройка внутри КГБ? Или все ограничивается "моральным
усовершенствованием" бывших сотрудников?
двадцатый..." я не читал. Сейчас так много пишут о КГБ, что даже сотрудники
пресс-центра не успевают все прочесть. Но по сути вашего вопроса могу
ответить. Когда мы говорим о КГБ, то, значит, теперь речь идет не о
вооруженном отряде партии, а о политическом отряде партии. Как раз недавно у
нас утверждалась именно эта формулировка. Таким образом, я хочу вас
поправить: КГБ — это политическая организация. Правда, в определенный
период нашей истории — драматический или трагический — бывало иначе. Но
сейчас КГБ корректирует свои функции в системе государственного аппарата. Я
могу подробно об этом рассказать, но боюсь, что мы ограничены во времени.
вопрос о взаимодействии различных стран в борьбе с международным
терроризмом. И мы предлагаем вашим спецслужбам: давайте сотрудничать,
давайте вместе бороться с этой опасностью...
Тут я уловил, что генерал ловко перепрыгнул на тему, ради которой,
кажется, и пришел сюда: продать нам новый имидж КГБ, показать, что они
теперь совсем не те, что раньше, а наоборот--нужны человечеству и вообще без
них не спасти мир от ядерного терроризма! Тридцать журналистских перьев
сидели перед генералом с включенными магнитофонами и представляли как
минимум тридцать газет и журналов США, Канады, Европы и Японии. Подбросить
через нас миру хотя бы несколько слов о "новом лице КГБ" — это и было
задачей гэбэшного генерала. И он старался:
Как идет перестройка в КГБ? Сейчас к нам приходят специалисты в
возрасте 25-30 лет, и, конечно, они нас заменят. Это хорошие кадры и хорошие
специалисты. И в свете перспектив международного сотрудничества это большое
дело.
хочу спросить вас, Юджин, о ваших соседях слева и справа. Они рады
перестройке и гласности или нет? Например, я не видел ни одной улыбки на
лице вашего полковника за весь день. (Смех, хохот).
Ай да Вийски, подумал я! С виду такая размазня, а нате вам — достал
сразу и полковника и генерала!
смех)
— "да" и "нет". Я доставлю вам удовольствие и (скажу "да, да" — два раза!
После встречи, уже в коридоре я, еще раскаленный, подошел к генералу
Быкову и стал цитировать опубликованное недавно в "Известиях" интервью
председателя марийского КГБ, в котором тот открыто признал существование. И
ныне сети стукачей на заводах и в колхозах. Но генерал прервал меня:
Слушайте, это вы автор "Гэбэшных собак"?
"Псов" — уточнил я.
Я, правда, не читал книгу, но слышал отрывки по радио. По Би- Би- Си,
кажется, или по "Свободе"....
Ее и там и там читали на Советский Союз.
Занятно вы брежневскую мафию описали, занятно. А вот про Андропова у
вас не все справедливо. Скажите, эта книга выйдет по-русски?
Я усмехнулся и повторил ему его же вопрос:
Скажите, эта книга выйдет по-русски?
Он коротко развел руками:
Ну, мы прессу не контролируем.Вы же видите, что про нас самих пишут.
И вдруг у меня просто сорвалось с языка:
Простите, а вы из Ленинграда?
Да, я питерец, — он улыбнулся с присущей всем питерцам гордостью или
просто польщенный тем, что я опознал в нем ленинградца. — А что?
А в Москве вы недавно, правда?
Кажется, ему перестал нравиться мой допрос, он сказал сухо:
Ну, это как считать. А почему вы спрашиваете?
А это вы одиннадцать лет назад арестовали на "Ленфильме" мой фильм
"Зима бесконечна"?
Он глянул мне в глаза и опять улыбнулся:
Да что вы! 0диннадцать лет назад я работал в Монголии. А что — прямо
арестовали фильм?
Однако была в его улыбке какая-то чрезмерность, а в интонации такое
сверхизумление и сочувствие, что мне уже расхотелось продолжать этот
разговор. Но я все же сказал:
В семьдесят восьмом году по приказу Романова ленинградский КГБ
арестовал мой фильм. А потом, уже До приказу Павлаша, его смыли. Но, может
быть, и не смыли? Может, он лежит в ваших архивах? А?
Дорогой мой!...-- генерал доверительно тронул меня за плечо.
И — в тот же миг разом сверкнули несколько блицев.
Я оглянулся. В нескольких шагах от нас стояли с фотокамерами Мичико
Катояма, Моника Брадшоу и весь мой "боевой взвод" — полковник Лозински,
адвокат Норман Берн, мэр-здоровяк Джон 0'Хаген и ковбой-издатель Роберт
Макгроу. Роберт держал свою видеокамеру на плече, как гранатомет. Я невольно
улыбнулся этой охране. А генерал тем временем сказал:
Дорогой мой! У нас сейчас постоянно требуют то архивы Сахарова, то
дневники Валенберга, то какие-то рукописи! Но у нас ничего нет, клянусь! Вы
же советский в прошлом человек, вы должны понимать: если был приказ что-то
уничтожить или смыть, то приказы в то время выполнялись.
И он так подчеркнул слова "в то время", чтобы на этот раз я поверил ему
на сто процентов. Да, в то время приказы действительно выполнялись. И если
все эти годы в моей душе еще теплилась призрачная надежда, что где-нибудь в
подвалах КГБ на архивной полке лежит опечатанный металлический ящик с моим
фильмом, то теперь...
Would you shake hands, please [Пожмите друг другу руки, пожалуйста]! --
прозвучал сбоку тонкий голосок миниатюрной Мичико Катояма.
Я еще колебался какую-то долю секунды, но генерал уже протянул мне
руку, и в этом жесте не было никакого подтекста или символики, это просто
рефлекторный ответ на просьбу женщины и фотографа.
Но именно этот непроизвольный жест обнаружил, что генерал прекрасно
понимает по-английски! Хотя на протяжении всей конференции общался с нами
только через переводчика.
Я шел по Москве.
Мне хочется написать эту фразу еще раз, на отдельной строке заглавными
буквами: Я ШЕЛ ПО МОСКВЕ.
И еще раз: Я ШЕЛ ПО МОСКВЕ.
Потому что Я — улетевший из этой страны в самый разгар холодной войны,
Я — отрезавший ее от себя, его руку, пораженную гангреной, Я — выскребший
из себя даже сны о Москве, как при аборте выскребают ребенка, Я --
написавший несколько таких антисоветских романов, что издатели, страшась
мести КГБ, советовали мне публиковать эти книги под псевдонимом, — ШЕЛ --
сам, своими ногами, не в наручниках, не во сне, а жарким солнечным днем! --
ПО МОСКВЕ!-- вы понимаете?! — по мостовым моей юности... по своей прошлой
жизни...
Я шел, и душа моя пела, как у ребенка, проснувшегося солнечным утром.
Всю нашу делегацию увезли из АПН на обед, а потом их поведут на русский
балет на льду, поскольку Большой театр — дежурное блюдо для всех
иностранных туристов — закрыт на ремонт. Но я бы и в Большой не пошел — у
меня слишком мало времени в Москве, чтобы терять несколько часов на театр.
Ведь послезавтра мы уже летим в Ленинград, а оттуда через три дня поездом --
в Таллинн, и все — бай-бай, USSR!
И вот я иду по Москве... От АПН к Дому кино на встречу с друзьями.
Космонавты, которые ходили по Луне, испытывали, по их рассказам,
неземное удовольствие от отсутствия притяжения. И космонавты, которые летают
вокруг Земли, тоже кайфуют там от невесомости. Но я уверен, что еще большее
удовольствие они ощущают в момент приземления, когда выходят из космических
кораблей и идут по своей собственной, самой обыкновенной, но такой родной
земле. Десять лет я был в невесомости, я жил на Луне. А теперь я вернулся на
СВОЮ планету, я иду по СВОЕМУ асфальту, я дышу СВОЕЙ атмосферой и я читаю
СВОИ, русские вывески. Пусть на этой планете земное притяжение усилено
давлением КГБ и КПСС — мне плевать, я сейчас этого и не ощущаю. Пусть 11
лет назад они арестовали и смыли мой фильм — теперь КГБ будет всюду стелить
перед нашей делегацией красные дорожки, ведь им так нужно, чтобы мы
рассказали миру, какие они мирные и демократичные. И пускай московский
асфальт сер от пыли и газетного мусора, заплеван и перерыт канавами — мои
ноги ступают тут легко, как ноги Христа по воде. И пусть атмосфера Москвы
загазована выше всех допустимых пределов, я дышу этим воздухом, как
веселящим газом. А про русские вывески и говорить нечего! — пусть это не
бродвейская реклама, а самые стандартные, дубовым шрифтом написанные слова
из лексикона пролетарского неандертальства-- "ПРОМТОВАРЫ". "КУЛЬТТОВАРЫ",
"ХОЗТОВАРЫ", "ВОЕНТОРГ", — но все равно я тут как рыба в воде! Я иду по
Москве. Я --иду — по Москве!
Вы слышите? Я ИДУ ПО МОСКВЕ-Е-Е-Е-Е!!!! Я шагаю, перекатывая в голове
эти невероятные слова, повторяя их, щупая языком, небом, гортанью.
Мне хочется танцевать, выкрикивать эти фантастические слова, петь их,
сказать кому-нибудь!
Десять лет Лиза внушала мне, что я старый, нелюдимый и никому не нужный
облезлый пень. И — внушила! Я жил"как тень, как нелюдь, черные кошки
когтями рвали мне грудь по ночам. Но теперь вдруг — я вернулся к самому
себе, прошлому, и нет у меня никакой жены! И не было! Это был просто сон,
ночной кошмар, а теперь я проснулся! И светит солнце! Облака в небе! И я
дышу! И я иду по Москве!
Какая-то мятая консервная банка валялась на тротуаре, я саданул ногой,
она обрадованно покатилась по асфальту, звеня и подпрыгивая. "Звеня и
подпрыгивая" — писал я когда-то на школьной доске примеры с деепричастными
оборотами... Даже мятая консервная банка говорит здесь со мной на моем
языке!
Но через несколько кварталов мне пришлось обуздать свою эйфорию. Потому
что глаза и лица прохожих не отвечали на мою улыбку. Наоборот, я постоянно
натыкался на отчуждение в их взглядах и даже враждебность. В первые минуты я
еще недоумевал — почему они не улыбаются в ответ, почему отгораживаются,
как вакуумом, или даже со злостью отталкивают меня глазами и проходят, сухо
поджав губы? И только через несколько кварталов сообразил — я же для них
иностранец! На мне нет ничего модного, с бирками от Кардена или братьев
Бруке, но советским людям и не нужно этого, у них поразительно развито
чувство селекции на своих и чужих — даже по походке, по цвету лица они
запросто отличат иностранца от советского. Я и сам это делал когда-то с
первого взгляда. Это же легко: посмотрите, как все иностранцы держат плечи
— как люди, которым не приходится постоянно таскать в руках тяжелые сумки с
картошкой, луком, макаронами и другими продуктами из центра города на
окраину, из автобуса в метро и снова в автобус, а потом еще вверх по
лестницам, без лифтов. От этой ежедневной, многолетней, в любую погоду ноши
— навстречу снегу, пурге и слякоти — плечи советских людей выпячены
вперед, спины сутулы, головы набычены и глаза глядят исподлобья. А от
постоянной нехватки фруктов, овощей и лосьонов кожа их лиц суха, землиста и
пориста. А иностранцы? Я имею в виду тех иностранцев, которые могут себе
позволить путешествовать по миру. Гляньте на американских старушек туристок
— у них же фигуры, стать, походка, как у Майи Плисецкой, а лица — как
наливные яблочки...
Какую же реакцию может вызвать у обитателей, скажем, Гарлема
какой-нибудь богатый австралиец, который с идиотской улыбкой пойдет по
Amsterdam Avenue в районе 140-х улиц, восторгаясь разбитыми домами, мусором
на мостовой и нищетой местных жителей?
Усилием лицевой мускулатуры я убрал с лица улыбку. И, трезвея, увидел,
что Москва не совсем та, какой я оставил ее десять лет назад. Что-то серое и
неряшливое появилось в ее облике, как у уличной попрошайки возле
Пэн-Стэйшен. Да, с фронтонов домов исчезли гигантские транспаранты "НАРОД И
ПАРТИЯ ЕДИНЫ" и "ПАРТИЯ — УМ, ЧЕСТЬ И СОВЕСТЬ НАШЕЙ ЭПОХИ". Но, отпав, как
ночная косметика с лица проститутки, они обнажили осыпавшуюся штукатурку и
трещины на стенах, плесень, грязь и запустение. Многие старые и знаменитые
по русской литературе дома стоят теперь в ремонтных лесах, но толстый слой
пыли на окнах и полное отсутствие строительных кранов ясно говорят, что
никто эти дома не ремонтирует уже как минимум пару лет. И ветер несет через
эти руины какой-то сор, обрывки газет, пыль...
Господи, неужели и я так облез, постарел, опустился? Но вот я дошел до
Арбата, и душа моя снова воспарила. Потому что Арбат — это московская виа
Венето или Мулен Руж. Тут, в ресторане "Прага", в банкетном зале на втором
этаже, Аня нашла меня через год после нашего первого разрыва. Я отмечал свой
очередной день рождения, и за большим банкетным столом сидели все мои
киношные друзья: Семен, Михаил, Левка Толстяк, Эд и еще человек десять. А по
правую руку от меня сидела пышная юная брюнетка, жаркая, как грузинская
княжна. Она была дочкой какого-то ракетного генерала и очень хотела выйти за
меня замуж со всем причитающимся ей приданым — папиными дачами в Крыму и
под Москвой, роскошной квартирой на Фрунзенской набережной, машиной "ГАЗ-24"
и т.д. и т.п., которые полагались генералу ракетных войск в самый расцвет
брежневской эпохи застоя.
И вдруг дверь банкетного зала открылась и вошла Аня — опять в желтом
платье, с полевыми цветами в руках и с близоруким прищуром русалочьих глаз.
И в тот же миг мое сердце и печенка ухнули вниз, как в скоростном лифте. И
весь банкет пошел вверх тормашками, и уже назавтра мы с Аней поселились у
Семена, улетевшего в киноэкспедицию, и прожили вместе... ровно две недели. А
через две недели Аня напилась, стала бить посуду и кричать, что подыхает со
мной от скуки, потому что я занят только своей пишмашинкой и своим е...
новым сценарием. И, хлопнув дверью, ушла, и я видел с балкона, как хмельным
движением руки она остановила такси. Я закурил, сварил себе чашку черного
кофе — тогда в СССР кофе было сколько угодно — и сел к пишущей машинке.
Работай!-- приказал я себе. Когда женщина уходит, ее нельзя останавливать.
А в час ночи раздался телефонный звонок. "Я звоню с Арбата, из
"Метелицы", и я жутко пьяная! Ты можешь за мной приехать?".
Конечно, я приехал за ней — вот сюда, в "Метелицу" Здесь — чуть
недракой — я отлепил от нее каких-то азербайджанцев — спекулянтов цветами,
а потом отвез ее на такси — нет, не к себе. А на Вторую Кабельную улицу, к
ее маме...
Да, в те годы Арбат был московским сочетанием Бродвея и 42-й стрит. А
сегодня, я считал, это Гайд-парк и Гринвич- Вилладж.
И вот я сворачиваю на Старый Арбат и жадно ищу приметы перемен. Ведь
именно про это торжество горбачевской гласности я должен написать в Tokyo
Readers Digest. Про этих художников, которые сидят по обе стороны улицы
возле своих картин в стиле русского лубка — сидят точно, как их итальянские
коллеги на пьяцца Навона, рисуют прохожих или продают свои работы
туристам-иностранцам. Про поэтов, которые наклеили свои стихи на забор возле
ресторана "Прага" — вы можете купить у автора по двадцать копеек за
страницу, такая свобода от цензуры намине снилась раньше! Про уличных
музыкантов, которые гремят гитарами и поют что-то громогласное и усиленное
самодельными динамиками. И про густую толпу, которая движется в обе стороны
Арбата, завихряясь вокруг музыкантов, ораторов и поэтов...
Но, Боже мой, Боже, разве это пьяцца Навона? Десять лет назад я, нищий
эмигрант, угнетенный безденежьем и незнанием всех до единого западных
языков, попал в Риме на пьяцца Навона. То был год, когда по Италии,
заклеенной красными плакатами с серпами и молотами, катились волны
коммунистических демонстраций, и нас, новоприбывших русских эмигрантов,
особенно шокировала — гигантская демонстрация римских медсестер, которые
шли по виа Венето с красными знаменами и транспарантом:
"МЫ ХОТИМ ЧТОБЫ НАМ ДАВАЛИ МЯСО ДВА РАЗА В ДЕНЬ, КАК МЕДСЕСТРАМ В
СССР."
И хотя мы как раз только что вырвались из этого мясного "рая", никто не
хотел нас слушать, даже водители римских автобусов (все до одного
коммунисты, конечно) презрительно кричали нам по-итальянски, что мы
предатели мирового пролетариата и клевещем на советскую жизнь.
Там, в Риме, я с ужасом увидел, что Западная Европа сама ложится в
постель к московскому медведю, и жуткое ощущение бессилия и отчаяния гнало
меня по римским улицам с утра до ночи, как еврейского отца, который сходит с
ума от того, что его единственная дочь влюбилась в гестаповца.
Именно в таком подавленном настроении я как-то Вечером набрел на пьяцца
Навона. И впервые в жизни увидел то, что называется праздником жизни. Я
увидел улыбки — не одну, не пять, не десять улыбающихся лиц, а сразу --
тысячу! Все улыбались друг другу, все гуляли по площади, слушали музыкантов,
позировали карикатуристам, ели цветные шары сахарной ваты, слушали какого-то
клоуна с говорящей куклой, аплодировали художнику, который на асфальте
рисовал Мону Лизу, и все — улыбались друг другу. То был пир беззаботности и
оголенных женских плеч, карнавал беспечности и ярких нарядов, фиеста еды и
музыки. Хотя я ни слова не понимал из того, что тут пели и говорили, и хотя
я пришел сюда с ощущением полного краха мировой историй и по нищете своей не
мог купить себе даже кусок пиццы--все равно эта волна жизни подхватила меня,
закружила и понесла по площади, как ребенка...
Теперь, через десять лет, судно истории остановило всемирную
катастрофу, Запад устоял перед московским медведем, а я пришел на московскую
пьяцца Навона — на Старый Арбат. Я все тут понимал по-русски, и я мог за
доллары купить тут что угодно Но не было ощущения праздника. Потому что
вокруг — ни одной улыбки. Густая толпа двигалась мне навстречу, но она
состояла из серых и угрюмых лиц, сделанных из нераскрашенного папье-маше.
Она одета в серые платья и обута в серую и стоптанную обувь, которая шаркает
по серому и пыльному асфальту. Художники без улыбок, словно охранники, сидят
под своими картинами. Голые до пояса музыканты гремят на гитаре и орут такую
похабень, что мне захотелось тут же забыть русский язык. А украинские
католики-униаты, собирающие подписи под письмом в ООН и Горбачеву, выглядят,
как нищие у Пэн- Стэйшен в Нью-Йорке даже их плакаты с требованием
легализации их униатской церкви написаны черным углем на обрывках серого
картона.
И все это угрюмое, ожесточенное, серое движение змеилось, как сухая
поземка, в колодце староарбатских домов с осыпающейся штукатуркой, с
выбитыми окнами.
Сумгаитская резня не имеет отношения к азербайджанскому народу! Это
была провокация армянских экстремистов...
Возле знаменитого Вахтанговского театра, тоже окруженного ремонтным
забором, стоят человек тридцать, слушают оратора-азербайджанца. Оратору лет
сорок, мягкое интеллигентное лицо, темные кавказские глаза, черные волосы,
приличный костюм. Я протиснулся через кольцо слушателей и спросил:
Если Азербайджан выйдет из СССР, вы будете резать русских?
Да что вы! — воскликнул он. — У нас нет никакой вражды ни к русским,
ни к армянам. И вообще, мы не собираемся выходить из СССР. Зачем нам
выходить?
Ну как же так? — сказал я. — Еще пятнадцать лет назад, когда я
приезжал в Баку, меня там называли оккупантом, А сейчас там — сумгаитская
резня, зеленые Знамена и портреты Хомейни на бакинских демонстрациях — мы
же видим по Телевидению! Или этого нет?
Ну, это какие-то мелкие хулиганы! Я представляю партию национального
возрождения Азербайджана, но, поверьте, у нас нет никакой ненависти к
русским.
Я отошел в полном недоумении, потому что резня армян в Сумгаите
поразительно совпадала с одним из эпизодов гражданской войны в моем романе
"Выбор России". Когда я писал этот роман, Горбачев только-только начал
перестройку, а я стал думать, что же из этого получится. И два года я
раскладывал этот русский пасьянс, но ничего, кроме гражданской войны, у меня
не получалось. А этот азербайджанец уверяет меня, что — нет, ничего
подобного!..
И лишь через двадцать шагов я догадался, что только что сам, лично
участвовал в фильме "КГБ сегодня". Идиот! — сказал я себе. Этот оратор
такой же представитель азербайджанского национального возрождения, как я
член PLO. Гэбэшник он, вот кто! Гэбэшник и провокатор, посланный успокоить
русское население, — таких успокоителей, должно быть, тут не меньше сотни.
И в поисках скрытой гэбэшной кинокамеры я даже посмотрел вверх, на
крыши и окна соседних домов.
И вдруг из толпы, окружившей другого оратора, я услышал громкий голос,
почти крик:
А что будем делать с коммунистами?
И ответ оратора — крепкого мужика с лицом тамбовского пахаря.
А коммунистам объявим амнистию! Не уподобляться же нам им, не посылать
же нам 18 миллионов коммунистов в сибирские лагеря! Да, они грабили нас и
награбили миллионы. Так пусть купят на эти деньги трактора и пашут землю! Мы
дадим им землю, как всем!..
Я замер от изумления. Сквозь ожесточение, серость и плебейство Арбата
на меня вдруг глянула другая Россия — та, по которой я когда-то, в 1962
году, пешком прошел почти тысячу миль — от Кирова до Астрахани. Эта
многострадальная, голодная и разоренная Россия — сочиняя "Выбор России", я
был уверен, что, как только Горбачев развяжет ей руки, она начнет вешать
коммунис
...Закладка в соц.сетях
