Жанр: Боевик
Московский полет
...Т ЗАЛОЖНИКАМИ СВОЮ СЕМЬЮ". Я открыл
дверь и вышел на крыльцо,
— Don't move [Не двигайся]---крикнул мне полицейский с дубинкой. --
Повернись! Руки к стене!
Я повиновался, а второй полицейский, с пистолетом, пробежал мимо меня в
дом. Наверно, он мчался спасать мою жену и дочку, которых, по словам Лизы, я
собирался убить. Но, обнаружив, что Лиза и Хана живы, полицейский
разочарованно вышел на крыльцо и уже без особого интереса ощупал мои
карманы. Конечно, это была замечательная сцена для соседей, которых развлек
приезд полицейской машины в наш тихий район.
Но поскольку оружия у меня не было, полицейский велел мне опустить руки
и войти в дом.
— So, что случилось? — спросил полицейский в комнате. — Он сошел с
ума и может нас убить, — сказала Лиза. — Я хочу, чтобы вы выбросили его из
дома. — Он вас ударил?
— Еще нет, но может. Он разбежался и стукнулся головой о стенку!
— Well.. . — полицейский посмотрел на меня с интересом.-
— Как ты себя чувствуешь?
— Я в порядке, — сказал я хмуро.
— А стенка?
— Стенка тоже в порядке, спасибо. — So!-- опять сказал полицейский.
— Итак, кому принадлежит этот дом? Вам или вам?-- Мы снимаем его, — сказал
я. --Хорошо. Кто снимает его? Официально?-- Мы оба, — сказала Лиза.
291
— В таком случае, леди, — сказал полицейский, — мы не можем
выбросить его отсюда до решения суда. Только судья может приказать выбросить
его из его дома. Мой вам совет: решить ваши действия с адвокатом.
— Но с ним опасно находиться в одном доме! Он — сумасшедший! --
сказала Лиза.
— Он не выглядит таковым, — заметил полицейский. — Но если вы
настаиваете, мы можем сейчас отвезти обоих к судье, и пусть он решает. Что
вы скажете? — и полицейские посмотрели на нас обоих — на меня и на Лизу.
— I'm ready [Я готов], — сказал я им и добавил Лизе по-русски: --Но
что будет с Ханой, если она увидит, что папу и маму увезла полиция?
— Lady, — сказал Лизе один из полицейских, — могу я поговорить с
вами наедине?
И они ушли на веранду, где, как я понимаю, полицейский стал объяснять
Лизе, что никакой судья ничего со мной не сделает, пока я не нанесу ей
реальных увечий. А второй стал рассматривать мои книги на книжных полках и
выяснять у меня, какие перспективы у русской перестройки. Я сказал, что
из-за этой е... перестройки вся моя жизнь пошла вверх тормашками, но развить
этот тезис не успел--Лиза и второй полицейский вернулись в комнату. Лиза
сказала, что к судье мы сейчас не поедем, но она завтра же найдет себе
адвоката. После этого полицейские уехали, а я сказал Лизе:
— Ты можешь взять себе хоть десять адвокатов, — я никуда от дочки не
уйду. Ради нее я хочу сохранить семью, и, если ты считаешь, что я псих, я
готов лечиться. Может, я действительно сошел с ума от этой факинг жизни! И
назавтра я отправился к психиатру.
Ее фамилия была Гальперина, и она была единственной в Бостоне
врачом-психиатром, которая говорила по-русски. Честно говоря, я ехал к ней
даже с каким-то радостным душевным подъемом. Я уже забыл о своих первых двух
визитах к гипнотизерам и снова верил в то, что могу купить себе чудо.
Московский полет
Пусть каждый визит к врачу стоит 150 долларов, но разве вы не заплатите
и полторы тысячи за семейное счастье? Я ехал к ней, заранее представляя себе
большой и роскошный, как в телевизионных soup opera, кабинет дорогого
врача-психиатра — с тихой приятной музыкой, с цветами и даже с пальмами в
больших вазах. Спокойная и внимательная женщина с веселыми материнскими
глазами наклонится ко мне и скажет нечто такое, что разом перенесет мою
жизнь с теневой стороны на солнечную, и я обрету, наконец, мир и покой в
своем доме.
Гальперина оказалась маленькой толстой жабой с холодными рыбьими
глазами. А ее кабинет на Becon street — - крохотной, как тюремная камера,
щелью в доме, на котором висела вывеска "Office space available". В этой
свежевыбеленной бетонной Щели помещались только письменный стол и два стула
— точно, как в кабинете какого-нибудь провинциального советского
следователя 30-х годов, только без портрета Сталина или Дзержинского на
стенах.
Сидя на стуле, на высокой добавочной подушечке и уперевшись в стол
толстыми и дряблыми локтями, Гальперина молча рассматривала каждого
посетителя неподвижным взглядом, словно очередную муху, которую предстояло
заглотить:-
Господи, подумал я, и вот перед этой жабой я должен сейчас совершить
стриптиз? Должен рассказать, какой я деспот в семье, как я живу с женой, как
по ночам меня терзает кошка величиной с пантеру и как я дошел до того, что
стал биться головой о стены?
Но почему — ей? Ведь она даже немой читатель, она не прочла ни одной
моей книги — врачам, как и адвокатам, некогда читать книги, ведь каждый
час, который они не спят, приносит им 150 долларов.
Но я преодолел в себе сопротивление жертвы. Я сказал: — Я хочу
сохранить свою семью. Поэтому сначала я расскажу вам о претензиях моей жены
ко мне. Чтобы вы знали обе стороны медали. Моя жена считает, что я псих и
алкоголик. Что я не уделяю ей внимания, не развлекаю ее и не
помогаю ей состояться как творческой личности. В России она была
известной актрисой, но в Америке нет русских театров, а она не хочет менять
профессию. А когда я говорю, что для ее же спасения ей нужно хоть где-то
работать, она отвечает: но ты же не стал страховым агентом. Так как же
спасти семью! Если вы скажете, что я шизофреник, — я готов пройти любой
курс лечения, потому что я не могу уйти от дочки, которую назвал в честь
своей матери!
И я еще долго рассказываю ей про свою семейную жизнь и про то, как
вчера с разбегу стукнулся головой о стену. А нормальному человеку, как я
понимаю, такое делать не свойственно.
— Это верно, — сказала Гальперина. — Но вы не шизофреник. Просто
ваша жена ревнует вас к вашим успехам. Там, в России, она была известной
актрисой, а здесь? Но никто из нас не умеет винить себя в поражении, мы
всегда считаем себя чьими-то жертвами. Она у вас — жертва эмиграции, а вы
— ее жертва, потому что больше ей не на ком отыграться. Пришлите ее ко мне,
я поговорю с ней.
Но Лиза к ней, конечно, не поехала. Это было ниже ее достоинства.
Семейное счастье, которое я хотел купить за 150 долларов, не
состоялось.
Теперь в хвосте советского самолета "Ил-52" американская журналистка
Дайана Тростер разлила по бумажным стаканчикам бренди из тонкой
металлической фляжки Роберта Макгроу и сказала мне:
— Теперь отвечаю на ваш вопрос. Я замужем шестнадцать лет. И скажу вам
откровенно: я понятия не имею, что такое семейное счастье и есть ли оно
вообще. Но я знаю одну притчу. Жили-были два дикобраза --он и она. Они
полюбили друг друга и летом сыграли свадьбу. Но пришла зима, все накрыло
снегом, подули морозные ветры. И они решили согреть друг друга собственным
телом. Но чем больше .они прижимались друг к другу, тем сильней и глубже они
ранили друг друга своими иголками. Так вот, говорят, что семейное
Московский полет
счастье зависит от того, насколько правильно муж и жена выбирают
дистанцию между собой. Хочешь еще бренди?
— "УХОДЯ ИЗ КВАРТИРЫ, ВЫКЛЮЧАЙТЕ ЭЛЕКТРОПРИБОРЫ ИЗ
ЭЛЕКТРОСЕТЬ--гигантские буквы этого транспаранта открывали панораму
Ленинграда при въезде в город со стороны аэропорта.
Сидя в автобусе, я переводил соседям вывески ленинградских магазинов и
плакаты "КПСС — партия мира!" и "Перестройка и гласность — путь к
социализму!". Стометровый транспарант "ВЫКЛЮЧАЙТЕ ЭЛЕКТРОПРИБОРЫ" американцы
не поняли, пришлось долго объяснять, что в СССР даже выключенные телевизоры
часто взрываются. Старушка Огилви старательно пыталась выговаривать за мной
эти странные русские слова: "Продмаг", "Прием посуды", "Соцстрах" и
"Ленинград--город-герой". А потом вдруг вытащила из сумочки какую-то брошюру
и сказала:
— Знаете, Вадим, мы с мужем хотим просить вашей помощи. Посмотрите эту
брошюру. Это о нашем колледже. Видите, здесь написано, что наш колледж --
самый старый в США. Он основан британским королем Вильямом и королевой
Марией, и вот, вы видите, у нас есть две копии их королевского указа от 1693
года об открытии нашего колледжа. То есть совершенно ясно, что наш колледж
— первый в Америке. Но пока мы не найдем оригинал королевского указа, мы не
можем официально именоваться "Первым американским королевским колледжем", вы
понимаете?
Вертя в руках брошюру, я кивнул, хотя совершенно не' понимал, какое это
имеет ко мне отношение.
— Well, — продолжала маленькая миссис Огилви, проводив взглядом
темную махину Исаакиевского собора и разбегающиеся от него ленинградские
улицы. --Этот город похож на Амстердам. Вы были в Амстердаме? - Да, --
ответил я и вернул ей брошюру.
— Подождите, — сказала она. — Единстваирна, почему мы с мужем
приехали в Россию, — это шшрпиал указа британского короля. — В России? --
изумился я. — Да. Видите ли, мистер Плоткин, в 18(ilWiwx у нас в Америке
была гражданская война. И "кццин и учителя нашего колледжа ушли воевать.
Ащшиьи русский студент по фамилий Коржавин решил сиоринад королевского
указан увез его в Санкт- Петербургский архив. И вот уже два года мы ведем
перепи^иро" Тарасовым, директором Центрального архииМою, и просим его найти
этот документ. А в субботу, зт,шд+ были у него в офисе. Он сказал нам, что в
Москищрого архива, что он в Ленинграде. Потому что,И1иет", раньше этот город
был русской столицей и вседшщри н принцы жили здесь. И мистер Тарасов
позвонил Лаирад, начальнице архива, и завтра в десять часов цпиде" встреча.
Не можете ли вы поехать с нами на этдийЭто очень важно!
И она просительно тронула меня за руку. Я оторопело посмотрел на
старого профепщв^ес-соршу. Они потратили шесть тысяч долларов и погодку,
чтобы найти листок бумаги семнадцатого ищв--1 СССР! В стране, где бастуют
шахты и железивд1р1Я,гд( рэкетиры терроризируют население и убиваюприки, где
парламент раскололся на фракции, где цеяирпцйакв митингуют по несколько
суток, требуя мяса и вмешательства и где войска входят в города --
именшзщшда тихих, маленьких, старых американских профаврщиал" сюда и нанесли
визит — кому бы вы думали? Haimflem-рального государственного архива
мистеру ТцииПому самому Тарасову, который вот уже три года инидиси
отбивается от атак всех московских газет и )iiB,ipfr бующих от него пустить
их в архивы Ленина, CmmJpon-кого, Бухарина, КГБ, МВД, ГУЛАГа и Совши Архив,
чтобы, наконец, сообщить народу правду одивия
Московский полет
КПСС, о массовом расстреле польских офицеров в Катыни, о пакте
Риббентропа — Молотова, о миллионах жертв коммунистического террора в
прошлом и о покушениях на Папу Римского, Амина и Георгия Маркова в последние
годы. Именно к этому человеку, которого издыхающая компартия поставила на
охрану всех своих ужасных архивов, приехали мистер и миссис Огилви!
Я посмотрел на них и подумал, что если бы рядом со мной сейчас оказался
Левка Толстяк, он воскликнул бы со своим обычным вдохновенным энтузиазмом:
"Старик,-- это же потрясающий сюжет для co-production! Два американских
старичка ищут какую-то бумажку в революционной России! Вокруг творится
черт-те что, гражданская война, а они ходят от одного нашего чиновника к
другому и наконец добираются до самого Горбачева. Но даже он не может
помочь, потому что у него нет уже никакой реальной власти. Это же гениальный
сюжет для комедии! Давай быстро напишем заявку и продадим в Голливуд!".
Но Толстяка не было рядом со мной, и я, вздохнув, сказал старичкам:
— Вы приехали сюда в самое подходящее время... --Да, теперь мы
понимаем,--произнес мистер Огилви. Кажется, впервые за все наше путешествие
я услышал его голос.-- Но именно поэтому мы подумали: если бы вы могли
поехать с нами завтра...
Я не мог сказать им, что собираюсь через несколько часов нелегально
"покинуть Ленинград, но я не мог обидеть их своим отказом. Я сказал:
— Я думаю, что есть только один способ найти эту бумажку в советских
архивах. И вы это можете легко сделать без меня. Больше того, мое
присутствие может только испортить все дело...
— Вы думаете, мы должны дать взятку? — сказала миссис Огилви, сухо
подобрав свои губки и как бы заранее отталкивая меня осуждающим взглядом. --
Ни в коем случае! — ответил я. --Взятку они у вас не
возьмут. Не потому, что они не берут взяток, а потому что взять взятку
у вас они побоятся. Но я вам советую сказать начальнице архива вот что.
Скажите ей, что, как только найдется этот документ, она будет персонально
приглашена на церемонию переименования вашего колледжа в "Первый
американский королевский колледж". И даже получит какой-нибудь почетный
диплом или докторскую степень. Уверяю вас, что ради поездки в Америку она
лично, своими руками перероет все царские архивы!
— Вы так думаете? — с некоторым сомнением произнесла миссис Огилви.
— Абсолютно! Больше того — я даже думаю, что, если такой бумаги нет в
русских архивах, она все равно найдется
— Как это? How come? — захлопала глазами миссис Огилви.
— Они ее сделают сами, — ответил за меня полковник Сэм Лозински. И
сказал мне: — Ты знаешь, Вадим, я тоже имею приватную цель в этой
поездке...
— Well, — сказал я. — В этом я не сомневаюсь. Тебя интересуют
секретные документы Генштаба Советской Армии. Как раз здесь, в Ленинграде, у
меня есть одна знакомая девочка. Она работает секретаршей командующего
ленинградским военным округом и одновременно является любовницей начальника
Балтийского военно-морского флота. --Ты шутишь!--почти поверил мне Лозински.
Я посмотрел на Джона 0'Хагена: — А как насчет тебя? Тебя не интересуют
секреты колхозного производства пшеницы? Я дорого не возьму.
— Нет, спасибо, — усмехнулся Джон. — But as a matter of fact I do
have my own goal. [Но у меня тоже есть цель в этой поездке]. В Таллинне у
меня назначена встреча с мэром города. Мы ведем с ним переговоры о том,
чтобы наши города стали городами-побратимами.
Я вопросительно глянул на Нормана Берна, но он сказал: --Я свою миссию
уже выполнил.
Московский пояет
— Какую миссию?
— Well... Пожалуй, теперь я могу сказать. Я привез IBM для московской
синагоги. Со шрифтами на идиш и на иврите. Теперь они смогут сами печатать
еврейские книги.
Черт возьми! — подумал я. Я был уверен, что все мои спутники — просто
праздные туристы-журналисты, и только я со своей затаенной идеей найти свой
фильм и увидеть главную женщину моей жизни — особый случай и оригинальное
исключение. А оказывается... Вот тебе и еще один сюжет для фильма: заурядная
вроде бы группа туристов едет в СССР, но у каждого — своя цель, своя
секретная миссия...
Два интуристовских автобуса — в первом мы, а во втором наш багаж --
прокатили по мосту через Неву. Я перевел взгляд на полковника Лозинского. --
Конечно, Сэм, я пошутил. Но скажи мне свою цель. --Уфф! — он с облегчением
выпустил воздух. --You gave me a hard time, Vadim [Ты мне задал задачку].
Если бы твоя девочка была реальной, у меня бы уже не было выбора. Well.
Anyway... Моя цель, конечно, скромней. Хотя не легче. Просто я нумизмат, а
во вторник у нас по расписанию посещение Эрмитажа. И, как я знаю, только в
Эрмитаже есть полная коллекция крестов Мальтийского ордена... --Тут на
всегда холодном, как стилет, лице полковника вдруг появился какой-то
внутренний свет. И он спросил меня дрогнувшим голосом:--Ты думаешь, есть
какой-нибудь способ получить разрешение сфотографировать эту коллекцию? Я
подался всем телом вперед и заглянул Сэму в глаза: — Ты прилетел сюда с
Гавайских островов, чтобы сфотографировать коллекцию крестов Мальтийского
ордена???
— Ты не понимаешь, Вадим! — ответил он, явно волнуясь. — Фотографий
этих крестов нет ни в одном каталоге! Наш бригадный генерал — самый крупный
в мире коллекционер орденов и медалей, но и он имеет только один мальтийский
крест! Если бы в Эрмитаже они позволили мне сфотографировать их коллекцию!..
— 0'кей, полковник, — сказал я. — Как ты думаешь, ГРУ серьезная
организация?
-Держу пари, что да,-- ответил он. --So, comrade colonel, от имени
Главного разведывательного управления Советской Армии вот какое есть
предложение. За каждый секретный документ Шестого американского флота мы
будем платить вам настоящими мальтийскими крестами. Прямо из Эрмитажа. Как
вам такая сделка?
— Go то hell [Иди к черту]! — сказал полковник и ушел вперед по
автобусу флиртовать с Мичико Катояма.
В гостинице "Прибалтийская" --- огромном стеклянно-бетонном монстре,
построенном на каком-то пустыре вдали от центра города, — администратор
отметила каждого из нас в своем списке, забрала наши паспорта и в обмен
выдала нам картонки — пропуска в гостиницу. Ощущение очередной утраты
американского паспорта было не из приятных, но теперь я был свободен. Однако
сразу ехать на Московский вокзал не имело смысла: было только пять вечера, а
поезда из Ленинграда в Москву уходят в полночь. Кроме тогб, нужно было
что-то придумать насчет билета — меня беспокоило предупреждение Толстяка,
что на вокзале я не достану билет. И тут я вспомнил о человеке, для которого
достать билет на самолет, поезд или пароход — сущий пустяк. О Косте Зайко
— гениальном директоре моей последней картины, который, если нужно было для
съемок, мог достать даже эскадрилью военных "МИГов" последней модели.
Конечно, в номере, который я опять делил с Робертом Макгроу, телефонной
книги не было. Я спустился вниз, к администратору, но оказалось, что меня
уже опередил Джон 0'Хаген. Правда, Джон пришел сюда по другому поводу: по
дороге из аэропорта в гостиницу из его чемодана пропали джинсы и блок
сигарет.
--Я тут ничего не могу поделать! — нервно сказала Джону
администраторша. — И почему вы думаете, что они пропали в Ленинграде? С
таким же успехом они могли пропасть в Москве или в самолете!
Московский полет
Я вспомнил, что в Москве, в "Космосе", при посадке в автобус мы так
тщательно сопровождали свои чемоданы, что грузчики бросили наш багаж и ушли.
Теперь я понял причину их раздражения. А вот ленинградский сервис оказался
значительно деликатней: нас везли в одном автобусе, пассажирском, а наш
багаж--в другом, в грузовом. Это позволило ленинградским грузчикам за сорок
минут пути от аэропорта до гостиницы спокойно и без свидетелей проверить все
наши чемоданы и дорожные сумки. И те из них, которые были без замков, как у
Джона 0'Хагена, понесли некоторые потери. Но не такие значительные, чтобы
эти иностранцы поднимали серьезный шум. Например, Джон 0'Хаген, услышав
ответ администраторши не стал вступать с ней в спор из-за пары джинсов, а
пожал плечами и ушел.
— Будьте любезны, дайте мне, пожалуйста, телефонную книгу, — сказал я
этой администраторше по-русски.
--У нас телефонная книга только для служебного пользования! — был ее
русский ответ.
--А мне как раз для служебного пользования. Я корреспондент японского
журнала Tokio Readers Digest.
Администраторша посмотрела мне в глаза, потом — на бирку INTERNATIONAL
PRESS, которая висела на лацкане моего пиджака, потом снова мне в глаза. --
Вы что-- из той же делегации? --Так точно.
Она сунула руку куда-то вниз, под крышку своего письменного стола,
достала оттуда потрепанную телефонную книгу и, не сказав больше ни слова,
швырнула ее передо мной на стойку. В ее жесте было столько ненависти, что ее
хватило бы на ракетный удар и по Токио, и по Вашингтону, но, по счастью,
телефонная книга оказалась привязанной к стойке толстым шнурком.
Я открыл эту книгу на букву "3", обнаружил там шестнадцать фамилий
"Зайко", но слава Богу, Константин Зайко был только один. Порывшись в
карманах, я нашел "никел", — десять американских центов, и подумал, что еще
никто,
наверное, не совершал такого дикого обмена — десять американских
центов за две советские копейки!
Оказалось, что в отличие от всей советской экономики, советские
телефоны-автоматы уже готовы к переходу на западные рельсы — автомат охотно
проглотил мой "никел", и после первого же гудка я услышал в трубке женский
голос: --Алло!
--Здравствуйте. Будьте добры, Костю. — Наконец! — воскликнул голос.
— С приездом! Это вы, Вадим?
--Я... — оторопел я.-- А как вы узнали, что... — Ну как же! — сказал
голос. — Я же звонила вам в "Космос"! Вы получили мою записку? — Так вы...
Так вы и есть Карина? — сообразил я.
— Ну да! В какой вы гостинице? Костя приказал мне немедленно привезти
вас к нему живым или мертвым. Вы как предпочитаете? --А где он? На съемках?
— Что вы! На каких съемках? Он в больнице, у него инфаркт.
— У Кости инфаркт?--не поверил я. --А что вы удивляетесь, ему же сорок
два года! Господи, подумал я, а ведь Косте, и правда, уже сорок два года. А
я-то все представлял его юным киноадминистратором. Но инфаркт! У Кости???
— В какой он больнице? — я посмотрел на часы. Было полшестого, я
вполне успевал его навестить.
— Если вы скажете мне, в какой вы гостинице, — ответил голос, — я
заеду за вами через пятнадцать минут. Вы в "Европейской"?
— Нет, в "Прибалтийской", — сказал я и усмехнулся, вспомнив свои
прежние визиты в Ленинград. — В "Европейскую" меня мог устроить только
Костя.
0'кей. В "Прибалтийской" я буду через семь минут, это мне еще ближе.
Ждите меня у входа, бай! — И в трубке раздались гудки отбоя.
Московский полет
Я с удивлением повертел в руках трубку. Судя по голосу, этой Карине не
больше двадцати, аразговаривает она с той же веселой стремительностью, что и
Костя. Но откуда Костя узнал, что я в СССР?
— Да очень просто! — сказала Карина, она оказалась стройной и высокой
тридцатилетней шатенкой в форме-стю-ардессы международных линий "Аэрофлота",
а ее голубой "жигуленок" был украшен импортными финтифлюшками с
эмблемами-зайчиками "Плейбоя". — Им же там нечего делать в больнице! Вот
они и смотрят телевизор с утра до ночи. А вчера днем показывали заседание
нашей парламентской оппозиции.в Доме кино. И вы там в вестибюле
разговаривали с Ельциным. Костя, когда увидел... у него чуть второй инфаркт
не случился! Ну, а дальше вы понимаете. Костя посадил меня на телефон, и я
обзвонила пол-Москвы. Дело в том, что у Кости есть ваш фильм.
— Какой фильм? — спросил я рассеянно, отвлеченный воистину золотым
ленинградским закатом. Закат словно извлек из грязной советской мишуры
былую, петербургскую красоту этих прямых и широких проспектов, царственное
спокойствие Невы и зеленые просторы императорских Марков. Действительно,
этот город был похож на Амстердам, Париж, Рим. Или они--на него...
— Что значит "какой фильм"?--сказала Карина, лихо пролетая прямо под
носом трамвая. — Ваш фильм, который вы делали^ Костей. "Зима бесконечна".
--Что-о-о???
— Ага, дошло! — улыбнулась она. --А вы думаете, почему он велел
привезти вас к нему живым или мертвым? — Но ведь фильм смыли! Я виден акт
рязанской фабрики! Тут Карина повернулась ко мне и спросила: — Ну и что? Я
тоже была замужем, когда встретила Костю. И, между прочим, за советским
атташе в Бонне. Но разве вы не знаете Костю!
Оказалось, не знаю.
Вместо спортивно-худощавого теннисиста, всегда элегантно одетого и
по-юношески стремительного в движениях, передо мной стоял седовласый толстяк
в блекло-полосатой больничной пижаме. Правда, на его одутловатом лице были
серые Костины глаза и у него был прокуренный Костин голос.
— Старичок, — сказал он, как только Карина ушла (оказалось, что она
через час улетает в Осло и до последней минуты ждала моего звонка, весь день
не выходя из квартиры). — Старичок, дай сигарету, быстро!
— Еще чего! — возмутился я, помня, что всего неделю назад у него был
инфаркт. Мы стояли на зашарканной больничной лестнице, куда Карина провела
меня с помощью небольшой взятки в виде плитки норвежского шоколада, которую
она сунула в карман дежурной медсестре. В обмен на это медсестра выдала нам
два халата, застиранных до асфальтовой серости и без единой пуговицы, но
зато точно с такими же черными штемпелями, какие были на простынях в
гостинице "Армения" десять лет назад, в самую волшебную ночь моей жизни.
"Б-ца No6 Ленгорздравупр Минздрав СССР"--извещали штемпеля на этих халатах.
— Странно, что они их еще не нумеруют, — сказала Карина, брезгливо
набросив один из халатов на свой чистенький аэрофлотский пиджачок, а второй
я набросил себе на плечи. Потом я взял у Карины одну из авосек, в которой
были яблоки и кастрюлька с овощным супом, а вторую авоську-- с винегретом и
котлетами — Карина понесла сама.
Мы прошли с ней по длинным и пустым, с жутким запахом карболки
коридорам и попали в холл — "красный уголок", набитый ходячими больными и
больными в инвалидных колясках. На всех больных были одинаково блеклые
больничные пижамы и тапочки на босу ногу, и все они, подавшись телами
вперед, напряженно смотрели в черно-белый экран телевизора, поднятый на две
больничные тумбочки. По телевизору шел прям
...Закладка в соц.сетях
