Жанр: Боевик
День джихада. Зарево над Аргуном.
...лазами нашел.
Не скрывая восторга, фашистский подлец,
Заорал, завопил, орденами звеня:
- О, какой генераль Палачев молодец,
Расстрелял он Москву за себя и меня!
Певец не жаловался, не укорял, он просто думал вслух и заставлял вместе с
собой думать других.
Я на танке своем в сорок первом году
Наступал на Восток и под Кубинкой пал,
Но на том рубеже эстафету мою
Взял Евневич, лихой генерал.
Ты таманской дивизий герой-командир!
Ты есть наш боевой камерад,
Крест железный на твой генеральский мундир
Фюрер мой прицепить был бы рад...
Голос певца вдруг показался страшно знакомым. Полуян мучительно вспоминал
и вдруг угадал: пел Иван Крепаков - солдат его батальона, того самого, из-за
которого комбат отправился за решетку. Бог ты мой! Все же действительно не сразу
погнали вас на убой, ребята! Значит, командир что-то сделал для вас, заткнув
амбразуру начальственного безумия потерянной службой, своей честью и гордостью.
А Крепаков пел:
Ах, майн херрен! Танкисты у вас хороши,
Каждый выстрел без промаха - в цель!
Вам спасибо мое от фашистской души,
Вам хочу я в глаза посмотрель...
Покажите мне гордость грачевских полков,
Те, которые русских из пушек косили,
Герр Брулевич, Рудой, Поляков,
Господа! Вы есть выбор германский в России!
Со стороны к кружку солдат подошел офицер. Лица его Полуян не видел, но
обратил внимание, что никто из солдат не встал.
- Все поешь, Крепаков? - начальственный голос дрожал от бешенства. -
Допоешься, я тебе обещаю!
Один из солдат, вместе с другими слушавший песню, не вставая с лавочки,
спросил:
- Разрешите обратиться, товарищ капитан?
- Обращайся.
- Это правда, что под Шали солдаты замповоса шлепнули? В спину?
Полуян понял: капитан - это замповос, заместитель командира по
воспитательной работе, комиссар российской демократии в армейских рядах. Вопрос,
прозвучавший открытым намеком, явно адресовался ему.
- Нет, не слыхал. - Капитан явно не хотел обсуждать предложенную тему.
- А мне говорили, сволочной был человек. Вот его и...
Солдат щелкнул языком, изображая звук выстрела.
- Ты у меня допрыгаешься, Лагутин.
Замповос не сдержал раздражения. Солдат и это не согласился проглотить.
- Ой-ой! Будто везут на курорт и могут за непочтение к папочке высадить из
машины. Но мы не на курорт едем. Неизвестно, кто ещё допрыгается первым. Пуля,
она дура. Этому ещё Суворов учил...
Кто такой Лагутин, Полуян вспомнить так и не смог.
- Капитан Саранчин! - Издали донесся громкий крик. - К командиру
батальона! - И для ясности - уточнение: - Подполковник Терехов вызывает.
Полуян взялся за щеку, словно у него внезапно заныли зубы. Ну, скоты! Ну,
шкуродеры! Отдали батальон недоноску! Это же надо, куда сплавили дурака с
замповоса полка. Да за такое не только судить, без суда начальников стрелять
надо. Доверить столько жизней человеку, который в военном деле ни бэ ни мэ ни
кукареку!
Никто не посадит за руль автобуса того, кто не умеет водить машину, только
потому, что он лоялен президенту и трубит об этом на каждом углу. А выпускнику
педагогического института, ставшему в силу обстоятельств полувоенным трепачом,
вверили вдруг жизни десятков солдат, не обстрелянных, не каленных боем.
Почему же героический покоритель твердыни Белого дома полковник Мохнач не
рискнул поступиться чином, чтобы вместо полка в глубоком тылу принять под
команду батальон на поле боя? Почему комбриг Сергей Александрович Дымов не
подумал, что для пользы дела стоило не судить подполковника Полуяна, а дать ему
право подготовить солдат и возглавить их в сложном деле? Не потому ли, что всем
и каждому, кого демократия вытолкнула наверх, до судеб людских нет дела, о них
никого не гложет печаль? Главное - не утонуть самому. Проболтаться, выплыть.
Когда капитан Саранчин отошел, Лагутин озорно вскрикнул:
- Кончай, Крепаков, грусть гонять! Давай веселую.
Гитарист щипнул сразу все струны. Гитара гулко ухнула, будто испуганная.
В нашем саде, в самом заде,
Вся трава примятая.
То не бык и не корова,
А любовь проклятая...
Батальон подполковника Полуяна ехал в Чечню. Отставленному командиру
оставалось надеяться, что какой-то незнакомый дядя (не дай бог им был замповос
Терехов, переквалифицированный в строевики) за три месяца после получения
приказа со словом "немедленно" подучил солдат их поганому ремеслу - убивать
других и выживать самим.
Грозный - официальная столица Чечни, разгромленный, выжженный огнем,
пропахший тротиловой гарью и тошнотворным духом мертвечины, встретил Салаха
неласково.
Мадуев сошел на станции Катаяма, намереваясь пешком пройти в Ташкалу, где
жили родственники. Но едва он двинулся по улице, его остановил патруль
внутренних войск - прапорщик и два солдата в бронежилетах поверх камуфляжа, с
автоматами на изготовку.
- Руки! - Ствол жестко воткнулся под левую лопатку Салаха. - Кому сказано?
- Надо бы хоть поздороваться, прапорщик. - Салах говорил спокойно,
стараясь передать свое настроение окружившим его военным. Он надеялся, что это
убавит их бившую через край агрессивность.
- Перебьешься! И заткнись. Иначе возьму и замочу.
Уголовный жаргон, на котором изъяснялся прапорщик, больно ударил по
нервам. В батальоне Салах старался отучить от подобных слов даже солдат, которые
опытом предшествовавшей жизни были научены лексике тюрьмы и зоны и приносили её
с собой в казарму.
- Руки! - Прапорщик ещё злей, чем прежде, повторил приказ.
Солдат, находившийся позади Салаха, снова ткнул ему в спину стволом.
- Шагай!
- Я свой. - Салах все ещё надеялся перевести разговор на мирный лад.
- Здесь за каждым углом свои. - Прапорщик говорил насмешливо. - И свои же
стреляют. Где надо, там разберутся, кто ты, радуйся, что живым ведем...
Салах не осуждал прапорщика и его солдат. Офицер, прошедший суровую школу
войны в Афганистане, знал, как меняется психология людей, оказавшихся, помимо
своей воли, в зоне боевых действий.
Достаточно один раз попасть под крутой обстрел, и ты начинаешь бояться и
ненавидеть противника. Один ненавидит больше, чем боится, и становится настоящим
воякой, умеющим смотреть в глаза опасности и не терять рассудка. Такие либо
выживают, став солдатами, либо умирают, но это всего один раз.
Другой боится сильнее, нежели ненавидит, и потому обречен умирать от
страха каждый раз, когда слышит выстрелы или неясные шаги за спиной. Прапорщик
явно относился ко второму типу вояк. Тем не менее приходилось учитывать, что
человек с автоматом в руках не имеет понятия о презумпции невиновности. Все
остальные, у кого оружия нет, в чем-то перед ним виноваты, чем-то ему обязаны,
что-то должны.
Если тебе испуганным голосом приказано: "Стой!", значит, лучше ляг и
заложи руки за голову. Может быть, и смягчится человек с автоматом, увидев твой
неподдельный испуг, и помилует. Может быть, хотя такое и маловероятно.
Трусливого солдата чужой испуг подвигает на жестокость. И вообще лучше не
спорить с вооруженными.
Спросили тебя: "Чья корова бродит там на лугу?" Если ты умный, ответь без
колебаний: "Наверное, ваша, господа солдаты-освободители". Глядишь, за счет
коровы спасешься сам. Ответишь неверно - кому нужен живой свидетель добычи мясца
на шашлычок?
Виноват ли в этом солдат с ружьем?
Будем честны и скажем: не очень. Именем государства ему дано право
стрелять и убивать. Властью правительства его самого сделали живой мишенью для
противника. И вступает в действие простая логика: хочешь остаться в живых,
вернуться домой с руками и ногами и опустить на выборах бюллетень во славу
президента? - значит, стреляй первым.
Не накормили тебя командиры скудным армейским пайком? Какой ты, к черту,
солдат, если не можешь добыть себе пропитание могучей солдатской рукой? У тебя
автомат. Средство боя и убеждения. Увидев что-то понравившееся тебе, предложи
хозяину сделать, простой выбор: или жизнь, или то, что тебе, солдату, надо.
Помни: все рейтинги в твою пользу. Действуй!
- Вперед! - Крут, черт возьми, прапорщик. Такого бы в роту да старшиной,
вот бы порядки навел!
Салах кхекнул, прочищая горло, зашагал, подталкиваемый стволом.
- Куда вы меня?
- А ты не знаешь? - Голос прапорщика полон насмешки, открытой издевки:
чего ему бояться, если такой умный?
- Нет.
- Ах, какие вы все здесь несмышленыши! Вот запустим тебя в фильтрацию,
водичкой ополоснем и посмотрим, много ли мути сойдет. - Уж извини, не я порядки
тут устанавливал!
Вот оно что! Волна "демократии", плеснувшая ему брызгами в лицо ещё на
Курском вокзале столицы, поволокла, втянула в омут и затягивает на фильтрацию.
Причина та же: кавказская национальность! Было время, в анкетах писал: "Не
состоял. Не привлекался. Под судом и следствием не был". Демократия отменила
пункт пятый анкет: "национальность". Теперь не надо писать "еврей", унижая себя.
А кавказца и без анкетной записи ни с кем другим не спутаешь.
Два часа ожидания в предбаннике. Духота, запахи пота, грязных ног. Унылые
люди. Молчаливые. Погруженные в себя, не желающие ни с кем общаться. Ничего
хорошего для себя не ожидающие.
Обшарпанная дверь открылась.
- Мадуев.
Вошел в тесную, насквозь прокуренную комнату.
Ни стула, ни табурета. Пришлось стоять.
За столом, заваленным бумагами, майор в очках и мятом камуфляжном
обмундировании. Лицо усталое, безразличное, глаза красные.
- Фамилия?
- Мадуев.
- Однофамилец или родственник?
- Кому, вам?
- Оставьте шутки, Мадуев. И не придуряйтесь. Я имею в виду Рахмана
Мадуева.
- Рахмана? Он двоюродный брат.
- Семейка бандитов? Весьма типично. Какая нужда привела вас в Грозный?
- Уволился из армии. Приехал к родственникам.
- Ладно, примем как версию. Спрашивается: зачем? Ты же здесь не жил.
Внезапный переход на "ты" неприятно задел Салаха.
- Вы, - подсказал он терпеливо. Майор посмотрел на него, как смотрит
человек на камень, о который споткнулся и зашиб ногу.
- Пошел ты! Если выйдешь отсюда благополучно, я с тобой буду говорить на
"вы", а пока ты для меня никто.
- Очень приятно. - Салах начал заводиться. - Мои два ранения в Советской
Армии. Два ордена к ним. Это все ничего?
- Я не Советская Армия. И не я орденами тебя награждал. А будь у меня
такое право, подумал бы, кого отмечать наградами. Ты думаешь, у Джохара Дудаева
нет орденов? А у Масхадова? Значит, мне их тоже называть на "вы"? Ну уж нет! К
бандитам здесь отношение однозначное.
- Я не бандит.
- Обязательно проверим. А пока ты обычный подозреваемый.
- На каком основании?
- На основании подозрительности. Что ты делал в зоне боевых действий?
- Слушай, майор! Здесь что, идет война?
- А ты не знаешь!
- Почему же о ней не слыхал президент? Он говорит: в Чечне войны нет.
- Хороший вопрос. Я тебе предоставлю возможность вволю над ним подумать.
Посидишь недельки две-три, поразмышляешь. Договорились?
Два мрачных служивых без знаков различия, в камуфляже и бронежилетах
отвели Салаха к большому железнодорожному пакгаузу у бетонированной погрузочной
площадки.
- Входи!
Открылась узкая калитка в большой металлической двери.
- Во дела! - Салах очумело качнул головой. - Дома в плен попал!
Он вошел в пакгауз, прошел в угол, осмотрелся. Взял из кучи гнилой соломы
несколько охапок посуше. Натрусил на пол и сел. За ним внимательно наблюдали
десятка два внимательных глаз. Никто не проронил ни слова.
Салах прилег и растянулся во весь рост. Усталость, не столько физическая,
сколько нервная, давала о себе знать ноющей тяжестью в пояснице. Все же в момент
злополучного прыжка и в то же время удачного приземления он стронул с места
позвоночные диски. Это изредка напоминало о себе тупой пульсирующей болью.
Из небольшой кучки чеченцев, располагавшихся в противоположном углу
напротив двери, к нему двинулся высокий бородатый мужчина. Подошел. Тронул его
ногу носком ботинка. Спросил по-чеченски:
- Ты кто?
- Человек. - Салах сел. По всем повадкам подошедший был явно с уголовной
выучкой и прошлым. Чтобы вести с таким разговор на равных, надо не показывать
растерянности, всегда находиться в готовности дать отпор.
- Откуда ты, человек?
- Оттуда. - Салах показал на окно, забранное решеткой. - Шел по лугу.
Солдаты решили, что я бык, и загнали в сарай.
Мужчины, сидевшие в сторонке, засмеялись. Ответ им понравился.
- Как тебе здесь показалось?
- Хорошо. - Салах постучал ладонями по соломе. - Мягко. Тепло.
- Тогда лежи, отдыхай. - Бородатый подумал и произнес слово "айкх" -
предатель. Понятие ненавистное в любом сообществе - от интеллигентского до
бандитского. - Если ты предатель, пощады не будет. Понял?
- Хьяйн бехк сох ма акха. - Салах ответил небрежно. - За свою вину отвечай
сам, на меня её не вали.
И лег, закрыв глаза.
- Гордый! - Бородатый обращался к своим. - Это хорошо. Похоже, наш
человек.
Он отошел, и тут же к Салаху приблизился и сел рядом другой мужчина -
седобородый старик.
- Ты откуда родом, сынок? Салаху снова пришлось садиться.
- Из Казахстана, отец. Старик оживился.
- Значит, из настоящих чеченцев? Как твоя фамилия?
- Мадуев.
Сразу несколько человек приблизились к беседующим. Встали кружком.
- Рахман Мадуев не родственник?
- Брат.
Стоявшие рядом дружно загомонили.
- Давно его не видел? - Вопрос задал худой, явно больной чеченец с
головой, перевязанной грязным бинтом.
Салах не любил вести разговоры на личные темы с людьми незнакомыми, но в
голосе спросившего он уловил нечто большее, нежели простое любопытство.
- Давно. Я только что приехал из Казахстана.
Салах слукавил. Делиться с кем-либо тем, откуда он появился на самом деле,
рассказывать, что его вышибли из армии, а здесь, по приезде, те, кого он считал
своими боевыми товарищами, схватили и законопатили в фильтрационный карантин, он
счел ненужным и даже постыдным. Начни такое, и в голосе невольно прозвучит
обида. А это не то чувство, которое украшает мужчину.
- Ваттай! - Собеседник удивился и всплеснул руками. - Ну и ну! Наверное,
не знаешь о брате?
- Давно ничего не слыхал.
- Его схватили русские. Он взял заложников...
Сидевшие кружком чеченцы сочувственно зацокали языками.
- Заложников?! - Салах удивился совершенно искренне. Он никогда не замечал
у брата преступных наклонностей. Известие потрясло. - Давно случилось?
- Э-э, - собеседник поднял глаза к потолку, зашевелил губами. Должно быть,
что-то подсчитывал в уме. - Два месяца назад.
- Почему нигде не писали?
- Русские пишут, когда что-то не удается скрыть. А с Рахманом все обошлось
тихо. Говорят, они своих бандитов на него напустили.
Чеченец, знавший о беспомощности российских силовых структур в борьбе с
теми, кто брал заложников, искренне верил, что успешную операцию против боевиков
могли провести только профессиональные бандиты. Тем более, никаких подробностей
о захвате террористов в прессу не просочилось. Никто не слыхал стрельбы, не
видел открытых признаков противостояния, а группа Рахмана Мадуева тем не менее
была захвачена. И где сейчас его люди, никто не знал.
Салаху не стоило большого труда сопоставить даты, события и сделать
неожиданное открытие - скорее всего фамилия и родство с Рахманом в глазах
бдительных армейских кадровиков перевесили двадцать лет его верной службы,
участие в боевых операциях, ранения и награды.
Зло стукнул кулаком по соломе, на которой сидел. Подлость всей процедуры,
когда человеку даже не объясняют, почему и за что дают пинка в зад, возмущали до
глубины души. Даже верный пес не прощает хозяина, который причиняет ему боль.
Человек - тем более.
Взаперти Салаха держали трое суток. Наконец грязного, со щетиной на лице,
которая доставляла немало неудобств человеку, привыкшему ежедневно бриться, под
конвоем привели в "служебку". На этот раз его пропустили в другую комнату, где
за столом сидел не майор, а капитан.
- Подполковник Мадуев? - "Фильтратор" приветливо улыбнулся. - Садитесь.
Салах словно нехотя опустился на табуретку. Шевельнулся и ощутил, что
сиденье не шелохнулось - оно было привинчено к полу.
- Слушаю вас.
- Вот, взгляните. - Капитан протянул листок размером чуть больше ладони.
Салах взял бумажку, не зная, что в ней - обвинение или оправдание.
"Командиру в/ч... На ваш запрос № 0438 от... сообщаем... подполковник Салах
Мадуев приказом министра обороны № 020 от... уволен из кадров армии в запас.
Никакими сведениями о его местонахождении и поведении после убытия с места
службы мы не располагаем. Полковник С. Капто..."
- И что? - Салах небрежно бросил бумажку на стол капитана.
- А то, подполковник, что отнеслись к вам боевые начальники по-свински. У
меня, - капитан положил руку на папку, полную каких-то бумаг, - собраны писульки
на каждого из попадавших к нам боевиков. Вот, к примеру...
Капитан раскрыл папку, взял бумажку, оказавшуюся сверху. Начал читать.
"Настоящим свидетельствую, что гражданин Хициг Терлоев, 1960 года
рождения, уроженец аула Элистанжи, является шофером-экспедитором акционерного
общества открытого типа "Аршты". К работе относится добросовестно. Участия в
действиях бандитских формирований на территории Чеченской республики не
принимал..." И так далее, и тому подобное...
Салах вспомнил Терлоева - того самого изможденного недугом соседа по
пакгаузу, который ни от кого не скрывал, что если освободится, то снова уйдет в
горы и продолжит воевать, воевать...
- При чем тут Терлоев?
Салах действительно не понимал, чего добивался от него капитан,
рассказывая чужую историю.
- А то, подполковник, что Терлоев уголовник-рецидивист. Две судимости.
Шесть лет содержания в лагерях общего режима. Доказано его участие в
террористических акциях в Грозном. И какая характеристика! В то же время вас,
боевого офицера, который честно служил...
- Наверное, не очень честно, - Салах огрызнулся, - если так пишут.
Слова капитана больно резанули по его самолюбию.
- Честно, подполковник. Мы запросили часть, где вы до увольнения служили.
Нам ответил полковник Лебедев. Он дал вам отличную аттестацию. На телеграмме
есть виза командира дивизии: "Согласен". Так что вы свободны. Мы дадим вам
справку - на будущее...
- Спасибо. А где ваш коллега - майор?
- Мишаков? Отбыл в командировку.
- Передайте ему привет и мою благодарность за хлеб, соль и гостеприимство.
Мыши в пакгаузе меня не съели. Ухожу, слегка обогатившись. Вшей, знаете ли,
приобрел. Тухлой водички попил. Лечебная, говорят...
- Я так понял, что в случившемся с вами вы вините майора? - Капитан сложил
бумажки в папку, закрыл её, - Ваше дело, конечно. Ваше. Однако скажу: запрос
командиру полка посылал не я, а майор. Вот, пожалуй, и все.
Салах неожиданно вспомнил горькую и вместе с тем поучительную байку,
которую ему в давние годы рассказал старший лейтенант милиции Чигирик. Вроде бы
по Сибири летел воробей. Замерз на лету, упал на землю замертво. Шла мимо
корова. Подняла хвост и навалила на воробья жаркую кучу. Отогрелся воробьишко,
замахал крыльями. Мимо бежала кошка, выудила воробья из дерьма и сожрала.
Мораль? Не всегда враг тот, кто навалит на тебя кучу дерьма. И не всегда друг
тот, кто из этой кучи тебя вытащит.
Полковник Капто в новенькой с иголочки форме, сшитой на заказ в Доме
военной одежды, шел по коридору главка с кожаной папкой в руке. Навстречу
животом вперед, заметно подросшим за последний год, солидно плыл генералполковник
Ерашов. Рядом с ним, мелко семеня и стараясь попадать в ногу, тянулся
к начальственному уху и что-то вполголоса говорил генерал-майор Лямкин -
восходящая звезда управления. В конторах, как бы они ни именовали себя снаружи,
внутри свои законы и правила. Здесь не спрячешь тайные пружины, движущие
внутриконторский прогресс, и потому тех, кого начальство облагодетельствовало
приближением к своему телу и уху, знают все. Лямкина Ерашов привечал давно, и
генерал-майор был уверен, что скоро станет замом у шефа. Надо только дожевать
генерал-лейтенанта Архипова, который потерял влиятельность в главке вслед за
уходом в отставку благодетелей из аппарата министра и теперь висел высоко над
пустым пространством, ожидая, когда обрушится с высоты, с которой падать не
только страшно, но и очень неприятно. Во всяком случае, несколько
предшественников Архипова, ушедших на пенсион, так и не получили своего первого
пособия на старость - умерли в одночасье, ощутив ненужность и неумение жить, как
живут все люди вокруг.
Капто со старанием новобранца, недавно освоившего азы строевой подготовки
и теперь щеголявшего выучкой, вытянулся в струнку, прижался спиной к стене,
чтобы начальству было удобно проследовать мимо, не натолкнувшись животом на
препятствие. Но генерал Ерашов не прошел мимо. Он задержал шаг, протянул руку
Капто. Блеснул своим знанием подчиненных в лицо.
- Здравствуй, Савелий Игнатьевич. Как дела?
- Благодарю, товарищ генерал. - Капто не сумел скрыть радостного волнения:
ещё бы, от генерал-полковника его отделяли целых три карьерные ступени. До конца
службы только при страшном везении он сможет подняться ещё на одну. Не больше, а
вот Ерашов его помнит...
Не зная, чем окончить разговор, Капто спросил:
- Кстати, товарищ генерал, вы помните фамилию Мадуева?
Ерашов помнил, но не знал, что собирался ему сообщить старательный
полковник, и потому не захотел подставляться. Вместо ответа солидно задумался.
Генерал Лямкин с обожанием глядел на шефа.
- Тот Мадуев, - подсказал Капто, - у которого брат оказался террористом...
- И что? - Генерал все ещё не знал, стоило ему ответить "помню" или лучше
воздержаться. Капто это вдруг понял.
- Хочу признаться... Я тогда ещё сомневался... Вы дали приказание представить
подполковника к увольнению... я засомневался... И вот теперь убедился: вы были во
всем правы... как всегда, товарищ генерал.
Ерашов довольно хмыкнул.
- Значит, все же сомневался? И что тебя переубедило?
- Пришел запрос из контрразведки. Мы только уволили Мадуева, и он сразу
оказался в фильтрационном блоке в Грозном...
Генерал-полковник дружески положил ладонь на погон полковника.
- Хорошо, что понял. Такие вещи надо просекать сразу. Мы здесь не должны
сидеть и протирать штаны. Вот. - Ерашов коснулся пальцем седеющего виска. - Вот
чем работать надо. Так?
Кто мог ответить иначе или попробовать возразить?
- Так точно! - Голос Капто прозвучал радостно.
- И что же ты сообщил фильтраторам? - Ерашов задал вопрос, который в
данный момент интересовал его больше всего.
- Передал, что Мадуев из армии уволен, и мы за его действия
ответственности не несем. Пусть решают на месте, как с ним поступать, если
натворил что-то противозаконное.
- Вот и ладно, Савелий Игнатьевич. Все правильно. Пусть сами...
Генерал на прощанье подал полковнику руку, которую тот пожал с большим
чувством, затем двинулся к выходу. За ним засеменил Лямкин и опять что-то стал
наговаривать шефу через плечо с широким погоном.
Разобравшись на месте в обстановке и прикинув, что надо сделать, чтобы
пикет превратить в полноценный блокпост, Полуян явился к Сурмило.
- Два вопроса, Степан. Приятный и не очень. С какого начать?
Сурмило почесал переносицу, сделал вид, что думает. Принял решение:
- Гони с неприятного. Авось не помру.
- Попроси директора КЖИ дать мне разрешение на вывоз с их полигона
бракованных блоков.
КЖИ - комбинат железобетонных изделий - некогда снабжал строительными
материалами домостроение двух районов. Когда началась приватизация
государственных предприятий, строительство в крае сократилось и никто не захотел
вкладывать деньги в приобретение материалоемкого и малорентабельного
производства. Комбинат медленно догорал. Работа на нем фактически прекратилась.
Деньги рабочим не платили уже восьмой месяц. На полигоне, где хранилась готовая
продукция, скопилось огромное количество нереализованных стеновых блоков,
бетонных потолочных перекрытий, блоков фундамента.
Выслушав Полуяна, Сурмило облегченно вздохнул. Просьба не содержала
трудностей. Директором КЖИ был его большой приятель Малахов и вряд ли мог
отказать в просьбе, которая служила общему делу.
- Записал. Думаю, уже завтра получишь положительный ответ. - Сурмило
вальяжно откинулся на спинку стула. - Излагай приятное.
Полуян спрятал улыбку.
- Я знаю, тебе нравятся сотрудники, о которых с первого взгляда можно
сказать: это страж порядка. Так?
- Ну, - согласился Сурмило, ещё не понимая, куда клонит собеседник, -
нравятся.
- Ты классику помнишь? Что говорил Чехов? Он говорил: в милиционере все
должно быть прекрасно...
- Точно: и обмундирование, и душа.
- Встречу Алевтину, попрошу поставить тебе пятерку. В аттестате у тебя
вроде бы, до сих пор четверка?
Алевтина Сергеевна в их школе преподавала литературу. Худая желчная дама
почему-то симпатизировала Полуяну и недолюбливала Сурмило. Впрочем, и было за
что. Степан отличался ленью, не читал рекомендованных программой книг, на уроках
плел несусветную чушь. На одном из уроков, с подсказки шутника Корнея Дремлюги,
он сообщил, что роман "Как закалялась сталь" посвящен трудовому подвигу
строителей Магнитки. Аттестат Сурмило об окончании средней школы украшала жирная
тройка по литературе, но Полуян из такта повысил оценку на один балл.
Степан вздохнул:
- Если бы! Мне этот божий одуванчик трояк влупила.
- Жаль, а то бы ты помнил, что Чехов имел в виду под прекрасным
обмундированием. Это бронежилеты СК-БТ, шлемы "Скиф 2М4"...
- Не выйдет. - Сурмило заметно скукожился, помрачнел. - Что бы там ни
писал Чехов, у меня на эти вещи лимит.
- Отлично, кого же ты собираешься экипировать ими в первую очередь?
Постовых у пивбара? Разумно.
- Нет, но...
- Вот именно "но", мой дорогой начальник. У тебя сейчас нет первой линии
обороны. Вспомни Буденновск. С чего начинался налет? С атаки на отдел милиции. А
теперь прикинь, если у тебя будет блокпост, он не позволит банде прорваться в
станицу безнаказанно. Это я гарантирую.
Сурмило поскреб затылок.
- Хрен меня дернул сидеть с тобой за одной партой! Да, кстати, Турченко
подал рапорт об увольнении. Мои бабы приняли это спокойно.
- Я прошу снаряжение...
- Считай, договорились. Людей подбираешь
...Закладка в соц.сетях
