Жанр: Боевик
День джихада. Зарево над Аргуном.
...ойный, вкрадчивый; в ненастье - разъяренный, ревущий.
Здесь постоянно дули ветры с севера, одинокие сосны, умостившиеся на
склонах сопок, росли с кронами, сбитыми набок, как береты портовых пижонов.
Командир батальона, подполковник Игорь Васильевич Полуян, морской
пехотинец с красным, выдубленным штормовыми ветрами лицом, появился в казарме
ранним утром. Настроение у него было хорошее. Впервые после целого месяца
хозяйственных работ в батальоне появилась возможность приступить к нормальному
обучению личного состава.
Задолго до развода взводов на занятия Полуян собрал командиров рот, чтобы
обсудить планы на ближайшие дни. Однако довести совещание до конца Полуяну не
дали. Посыльный из штаба полка без стука вошел в канцелярию. Остановился на
пороге, вскинул руку к черному берету.
- Товарищ подполковник, командир полка просят вас к себе.
Полуяна всегда умиляла такая форма обращения, напоминавшая знаменитое:
"Барыня уже легли-с и ждут вас".
- Доложи, я скоро. Посыльный моргнул виновато.
- Они сказали - срочно, как по тревоге. У них что-то к вам особое.
Три минуты спустя, отпустив офицеров, Полуян был у командира полка.
Полковник Мохнач - "морской орел", как его звали солдаты, явно сохранил гены
степняка - был широколиц, скуласт и довольно узкоглаз.
Пожав руку Полуяну, полковник хлопнул ладонью по бумаге, лежавшей перед
ним.
- Бери, читай.
Полуян взял стандартный лист с текстом, исполненным на пишущей машинке.
Военные приказы немногословны, часто на первый взгляд примитивны, но
главное - суть начальственных требований - понять из них не составляет труда.
За свою службу Полуян перечитал тьму-тьмущую подобных бумаг и каждый раз
расписывался на обороте документа, удостоверяя свое почтение к повелениям
вышестоящих. Глаза привычно скользнули по строкам.
Приказ... Номер... Дата. Краткое содержание:
"О передислокации батальона морской пехоты Отдельной Краснознаменной ПортАртурской
бригады". Содержание: "Во исполнение директивы Генерального штаба
(номер, дата) в двухдневный срок подготовить 2-й батальон для передислокации в
район Чечни... Службе тыла проверить... обмундировать... обеспечить. Службе вооружения
проверить... пополнить... в случае необходимости заменить, выделить, укомплектовать...
Начальнику штаба полка разработать... осуществить... обеспечить секретность.
Заместителю по воспитательной работе провести работу с личным составом...
разъяснить высокий смысл государственного задания... лично президента Ельцина
Бориса Николаевича... Командиру батальона подполковнику Полуяну с получением
приказа немедленно...".
Полуян положил приказ на стол текстом вниз. Посмотрел на командира полка.
Будничным спокойным голосом спросил:
- Расписаться?
Мохнач, ожидавший, более эмоциональной реакции, облегченно вздохнул.
- Да, и проставь время. Оно для тебя уже пошло.
Полуян неторопливо достал из кармана шариковую ручку, снял колпачок,
четким каллиграфическим почерком вывел слова: "ЧИТАЛ. ПОСЫЛАТЬ И ВЕСТИ В БОЙ
НЕОБУЧЕННЫХ СОЛДАТ ОТКАЗЫВАЮСЬ". Расписался. Поставил дату и время. Чтобы не
возникло сомнений, рядом с подписью печатными буквами вывел: "ПОДПОЛКОВНИК
ПОЛУЯН".
Повернул лист к Мохначу так, чтобы тот мог прочитать написанное.
Мохнач вперил взгляд в ровные синие строки. Лицо его стало медленно
наливаться краской. Он поднял глаза на Полуяна.
- Ты что, охренел?! Ты же приказ изговнял! Это что, теперь так шутят?
Полуян выдвинул из-под стола крепкий, сколоченный полковыми умельцами
табурет, устало на него опустился.
- Слушай, Тарас Григорьевич. Какие шутки? Я не министр обороны Грачев,
который с парашютно-десантным полком грозился Грозный взять. Мой батальон для
таких подвигов не годится. Хочешь правду? Впрочем, ты её и без меня знаешь.
Ехать сейчас в Чечню, значит везти туда живые заготовки для обратного груза
"двести". Чтобы не тратиться на перевозку гробов, я сейчас возьму автомат и
положу роту прямо здесь, на месте. Тебя это устроит?
Мохнач со всего маху врезал кулаком по столу. Срывающимся голосом
закричал: .
- Подполковник Полуян! Встать! Полуян взглянул на командира с нескрываемым
презрением. Ответил спокойно:
- Сядь-ка лучше ты сам. И давай подумаем, как не усугублять ошибок.
Мохнач, обычно нахрапистый, уверенный в своем праве в разговорах с
подчиненными постоянно брать верх, подрастерялся. В глубине души он понимал, что
это несложно - дать команду, построить ребят, погрузить в самолет - и айда от
океана к Кавказским горам. Потом - раз, два! - и вперед на убой. Все очень
просто. Элементарно. Многие из остриженных пацанов с большими, торчащими из-под
беретов ушами полягут в первой же стычке. Стрелять не научены. Взаимодействовать
не умеют. Другие "сломаются", попав под обстрел. Сдвинутся по фазе. И только
немногие, кому на роду написано выжить и не сломаться, станут волками. На всю
остатнюю жизнь злобными и беспощадными. Какими уже стали те, кто дерется на
другой стороне. И вряд ли возможны другие варианты, поскольку те, кого решено
бросить в бой, совершенно не готовы к войне.
Люди, построенные в шеренгу, - ещё не батальон, и чтобы сделать стриженых
пацанов солдатами, их надо учить и гонять, гонять и учить. В полку ещё даже не
проводились стрельбы. Взводные изнуряли солдат на огневой подготовке, обучили
прицеливаться по мишеням без патронов, "на сухую". Но Мохнач знал и другое: раз
приказ есть - умный или дурной, - его следовало выполнять. Беспрекословно, точно
и в срок. Кривя душой, чувствуя себя подлецом, он все же сказал:
- Брось, Полуян. У тебя ребята хорошие. - Мохнач делал все, чтобы
подчеркнуть свое миролюбие. - Что уж ты на них так?
- Точно, хорошие. С ними и пивка выпить можно и на заграничных языках
поговорить. "Шпрехен зи дойч"? "Ду ю спик инглиш"? Они это все проходили в
школе. Этого не отнимешь. Но воевать мы их не учили. Из трех взводных двое -
вчерашние студенты.
- Ладно, комбат, кончай дурить. Иди и приказывай собираться.
- Что значит дурить?! - взорвался Полуян. - Ты видел моих вояк? Видел?
- Не волнуйся. Научатся. Мы с тобой как начинали? Да, были учения. Потом
сразу Афган. И начались мучения. Все, чему учились, пришлось двинуть по боку.
Разве не так?
Мохнач зачем-то сгреб со стола на подставленную ладонь невидимые глазу
крошки. Ссыпал их в корзину для бумаг. Посмотрел на плексиглас, покрывавший
стол, дунул, словно сметал пыль.
- Так, да не так. - Полуян не собирался сдаваться. - Когда мучения идут
после учения - это терпимо. А вот посылать ребятишек сразу со школьной парты в
бой - это преступление. Мы взяли ребят из чьих-то семей. И посмотри, за два
месяца уже сумели превратить в доходяг. Столичное телевидение долбит по мозгам
рассказами о существовании райского наслаждения в виде шоколада "Баунти". О
десяти процентах бесплатного "Марса", который можно купить за одну и ту же цену,
что и старый батончик. А мы в казарме защитникам демократии и лично всенародного
президента не даем вдоволь поесть даже капусты.
- Но, но!.. - Мохнач указал пальцем на портрет, висевший за его спиной. -
Этих трогать не надо, понял?
- Да плевать мне на высокие личности! ~ Полуян снова взорвался. - Давай о
тебе, командир. Вспомни, когда ты последний раз был в солдатской столовой? А
ведь ты перестал туда ходить потому, что там воняет, словно говно привезли, а не
жратву. Капуста, что нам поставляют, похожа больше на силос, а не на
человеческую еду. Солдаты синюшные, тощие, как кооперативные цыплята...
Мохнач почти не слушал комбата. Он больше беспокоился о том, как обуздать
своевольного подчиненного, заставить его выполнить приказ. Но как принудить
взрослого мужика, уверенного в своей правоте, в своей силе, отказаться от
собственного мнения?
Мохнач был неплохой психолог. Он знал, способ есть. Надо только
действовать "натурально".
Мохнач вновь ударил кулаком по столу. Покраснел в приступе гнева.
- Трус! Ты трус, Полуян! И боишься даже самому себе в том признаться! Ты
хочешь прикрыть свою шкуру заботой о солдатах? Не выйдет! Спаситель хренов!
Оскорбление ударило по самолюбию комбата сильно и больно. Не будь Полуян
обучен сдерживать свои эмоции, врезал бы командиру в зубы. И поскольку был
значительно крупнее, Мохнач наверняка влип бы в стену и не очухался даже при
счете "десять". Но холодный разум подавил эмоции, чуть было не захлестнувшие
комбата.
Нет, не о собственной чести и гордости шла речь. Эту честь он уже замарал
отказом выполнять приказ. Потому что нет для офицера позорней проступка, чем
отказаться идти в бой, и от такого вовек не отмоешься. Но сейчас для него
главное было не в том, чтобы выбраться из дерьма, в которое сам же залез. Он
хотел уберечь жизни ребят, необученных, не обкатанных ни на одном ротном учении,
спасти их, не дать поубивать до того, как они станут солдатами.
Да, все ребята играют в войну. В городах бегают по задворкам среди
мусорных баков, в селах - по огородам и пустырям, стреляют друг в друга из
палок. Орут истошно: "Пух! Пух! Ты, Васька, убит! Васька, падай! Пух! Пух!" И
все прекрасно, весело, горячо.
Но война настоящая, которую Полуян знал и видел, это не "Пух! Пух! Васька,
падай!". Это огонь и смерть, после которой не встают с земли ни Васьки, ни
Ахметки, ни Джоны. Это запах тлена, крови, пороховой гари. Вы его нюхали,
господин верховный главнокомандующий? Нет, конечно. И не вам приходится вести в
атаку, гнать под пули пацанчиков, которых не обучил за неимением времени, не
сделал солдатами офицер Полуян. Значит, погнать их в бой для Полуяна куда худшее
преступление, нежели отказ выполнять приказ.
И все же обойтись без ответного удара в такой оскорбительной перепалке
Полуян не мог. Позволить оскорблять себя? Позволить сделать из себя
тренировочную "грушу" для чужих кулаков? Такого он не мог позволить даже своему
командиру.
И он ударил расчетливо, хладнокровно, точно.
- Только не надо, Всеволод Яковлевич, орать про трусость, про чужой
мандраж. Мы тут все знаем, как ты делал карьеру. От тебя, полковник, прошу
прощения, дурно пахнет. Во всяком случае, не лучше, чем от меня сейчас.
Принюхайся...
Карьера... О тех, кто успешно взлетел к вершинам власти и благ, кому на
плечи возложили широкие погоны с большими звездами, говорят с придыханием: "Он
сделал карьеру". И звучат такие слова чаще всего с долей зависти и восхищения.
Зато слово "карьерист" несет в себе оттенок брезгливости и явного стремления
унизить того, в чей адрес это слово сказано. Некий ротный командир, капитан по
воинскому званию, чтобы стереть в порошок неугодного ему взводного, шесть лет
проносившего погоны лейтенанта, записал ему в аттестацию: "Пьянствует водку.
Склонен к карьеризму". И тем убил!
О том, как сделать карьеру, офицер начинает думать с того момента, когда
на его погонах появляется первая звездочка. Как делать?
Вопрос из трудноразрешимых. Никто не может сказать, кому на чем повезет. К
Мохначу удача привалила сразу вслед за большими неприятностями.
В дни, когда из Германии, из Западной группы войск, выводились российские
войска, предприимчивый подполковник Мохнач загнал два новеньких автомобиля "ЗИЛ130"
богатенькому пану-поляку, заменил их списанными, а денежки - американские
доллары - положил в карман.
В батальоне, которым Мохнач командовал, его боялись: строг был командир,
ой, строг! Но боязнь не отбила у кого-то из подчиненных тайного стремления
подложить начальнику свинью. И Мохначу её подложили. Огромную, вонючую и
визгливую. Кто-то послал донос в военную прокуратуру.
За донос охотно зацепилось следствие. В то время пресса уже орала о
воровстве генералов, и надо было показать всем, что военная юстиция бдит.
Закрутилось следствие. Однако вскоре воинскую часть, в которой служил Мохнач,
расформировали. Подполковника представили к увольнению в запас до того, как
окончилось следствие.
За решением своей судьбы Мохнач приехал в Москву в Главное управление
кадров. Явился в здание на Хорошевке. В первый день его не приняли - не было
нужного начальства, но зато выдали направление в гостиницу Московского военного
округа. Она располагалась в Чапаевском переулке, неподалеку от метро "Сокол".
Унылое трехэтажное здание, окрашенное в казенный охристый цвет, с улицы
прикрывали деревья. У входа красовалась вывеска: "Гостиница ордена Ленина МВО".
Через улицу - парк. Вытоптанный, замусоренный, загаженный собаками. В
первый же вечер Мохнач решил пройтись, подышать воздухом столицы.
В парке, за высоким валом из земли, бетонных "отходов", погнутой
металлической арматуры, виднелись останки какого-то сооружения.
Его то ли не достроили, то ли наоборот разрушили.
Послонявшись по парку. Мохнач заговорил с мужиками, выгуливавшими псов.
Сперва спросил о породах собак, что всегда доставляет удовольствие хозяевам.
Многие заводят четвероногих только для демонстрации их родословных. Мол, хоть мы
сами не из родовитых дворян, зато псы у нас королевских кровей, и нате вам
пятизначную цифру в долларах, за которую куплен верный друг.
Наслушавшись похвальбы собачников, Мохнач поинтересовался, не знает ли
кто, каково происхождение странных развалин.
Один из собачников, владелец дога, ничего определенного сказать не смог.
Второй же - любитель бультерьеров - сказал, что обитает в районе недавно и ещё
не успел разобраться толком, что здесь к чему.
И только третий хозяин беспородной дворняги, судя по брюкам с голубыми
кантами, военный пенсионер из авиации, услышав, о чем идет речь, подошел к
беседующим.
- Это вы насчет достопримечательности? - спросил он.
И пустился в пространные рассуждения, какие обожают все знающие ветераны.
Мохнач узнал, что когда-то в далекие времена царский сын и великий князь
Василий Сталин, сын знаменитого Иосифа, будучи командующим авиацией Московского
военного округа, решил соорудить грандиозный спортивный комплекс. Бетон под
фундамент заливали высококачественный. Строили на века, но, как водится у нас,
не достроили. Умер папа Сталин. Сталину-сыну дали пинка под зад. И осталось
здание брошенным, никому не нужным. Затем умер и великий князь. Фундамент зарос
бурьяном, но не крошился, не поддавался воздействию времени.
Мохнач несколько раз подходил к развалинам, пытаясь представить контуры
сооружения, которые видел в проектах зодчий. Мохнач думал, что сюда стоило бы
привозить вождей действующих и претендующих на власть, чтобы осознали они,
насколько бренны слава и могущество.
В гостинице подполковник проторчал три дня, боясь далеко отходить от
телефона. Его предупредили, что будут звонить.
Впрочем, сидение в номере имело и преимущества. Кончался сентябрь
девяносто третьего года. В столице до крайности обострилось противостояние
парламента и президента. По телевидению то и дело передавали последние новости.
К чему приведет конфликт, Мохнача беспокоило мало. Он убеждал себя, что, чем
круче "загуляют" события, тем быстрее забудутся его прегрешения, и тогда, может
быть, дело обойдется без суда. Мохнач все ещё побаивался бумаг, которые из
прокуратуры могли переслать в Москву.
Долгожданный звонок прозвенел тридцатого сентября. В трубке прозвучало
всего несколько фраз:
- Подполковник Мохнач? Вас ждут в министерстве. Пропуск заказан. В бюро
пропусков вам объяснят, как и куда пройти.
От "Сокола" до Арбата Мохнач доехал на метро с одной пересадкой. Обойдя
вокруг белое министерское здание, он нашел бюро пропусков. Его документы изучали
за амбразурой выдачи долго и придирчиво. Наконец выписали квиток разового
пропуска и объяснили, куда пройти.
"Господи, только не суд", - думал Мохнач, проходя в широкие двери.
При обстреле под Хостом во время афганской войны, когда мины ложились
вокруг квадратно-гнездовым тыком, Мохнач не вспоминал Господа; уткнувшись носом
в каменную крошку, он "крестил" матерей тех, кто стрелял с той стороны. В его
атеистической душе слово "Господи" связывалось с понятием "Страшный суд" под
казенными потолками министерства. Здесь было так чисто, что казалось: не может
быть в этих стенах, в кабинетах за одинаковыми дверьми с блестящими ручками
людей жуликоватых, нечестных, подлых, продажных.
Ноги подполковника сделались чугунными. Подрагивали колени.
Пройдя длинным пустым коридором. Мохнач нашел нужный кабинет.
- Разрешите?
Маленькая лысая голова без плеч, торчавшая прямо из широких генеральских
погон, как кукиш из кулака, приподнялась; шея же так и не обозначилась. На
Мохнача нацелились два глаза - холодные, пронзительные, приученные видеть
насквозь.
- Товарищ генерал-полковник, подполковник Мохнач...
- Ладно, не тянись.
Стало ясно: в министерство уже ворвался и вовсю гуляет по нему дух
времени, называемый демократией.
Генерал с громким хлопком закрыл папку, судя по всему далеко не
перегруженную бумагами. Затем поднялся. Невысокий. Широкий в поясе, с грудью,
начинавшейся от пупка, он казался воплощением стабильности и неколебимости
армейских порядков. Мохнач обратил внимание на лицо генерала, землистое, словно
припудренное пылью и по виду явно растерянное, опрокинутое. Было очевидно, чтото
очень беспокоит кабинетного полководца, а решения проблемы он пока не
находит.
Генерал протянул Мохначу руку, но не по обычному - ребром, а по-поповски -
ладонью вниз, будто подставляя для целования.
Рука была холодная и влажная. Генерал представился - но так, словно рот
его был набит картофельным пюре: невнятно, гнусаво. Мохнач уловил лишь окончание
фамилии "ович". И все. Зато остальное генерал произнес громким командирским
голосом, излагая мысль по-военному лапидарно, - произнес, словно пролаял:
- Требуется боевой офицер. Для важного задания министра обороны. И,
возможно, президента. Мы предложили вас. Вы готовы?
Мохнач почувствовал, что его вдруг высоко подняли над землей, подняли в
тот самый момент, когда он ждал, что его столкнут в яму. Язык его зашевелился
сам собой.
- Так точно!
- Без отказов? - Генерал смотрел на подполковника с таким недоверием,
словно предлагал ему пойти "грабануть" сейф в Сбербанке.
- Так точно, - повторил Мохнач.
- Тогда распишитесь...
Генерал раскрыл красную папку и вынул из неё листок с отпечатанным на
машинке текстом.
Мохнач, даже не читая, расписался.
Генерал облегченно вздохнул.
Лощеный капитан появился из боковой двери, едва лишь генерал нажал на
клавишу на панели интерфона. Он провел Мохнача в просторный светлый зал. Там уже
находилась группа офицеров в званиях от майоров до полковников, в основном
офицеры с эмблемами авиации и десантных войск. Сам же зал походил на вокзал, где
люди томились в ожидании опаздывающего поезда. Сидели группами по три-пять
человек. О чем-то беседовали.
В углу зала стояли накрытые столы. На тарелках лежали бутерброды с
ветчиной, колбасой-салями, сыром. В открытых консервных банках виднелись шпроты,
сайра, маслины. Теснилась батарея бутылок с "Боржоми" и "Нарзаном". Стоял
электрический самовар, рядом - пакетики чая. На металлическом подносе стояли
стаканы, перевернутые вверх донышками.
Увидев еду, Мохнач почувствовал голод, но сразу же подойти к столу
постеснялся: кто его знает, кому это все предназначено и на чьи аппетиты
рассчитано? Он прошел к свободному креслу и уселся, закинув ногу на ногу.
Огляделся. Рядом с ним, сдвинув кресла в кружок, беседовали три полковника
воздушно-десантных войск. На Мохнача они внимания не обратили. Раз Ц вошел -
значит, допущен. Коли допущен - свой.
(Есть анекдот об американском разведчике, который сумел проникнуть в одно
из управлений советского Генштаба. Месяц спустя он послал в ЦРУ донесение:
"Ничего выяснить не удается. На службе офицеры говорят только о бабах". В ответе
Центра содержалась рекомендация: "Устрой вечеринку с девицами. На таких встречах
советские офицеры болтают только о службе".)
Прислушавшись к разговору полковников, Мохнач понял, что речь шла вовсе не
о бабах. Уже через несколько минут ему стало ясно: это беседуют люди, которых
объединяло нечто большее, нежели служба. Все они вращались в сферах, напрямую
связанных с высокой политикой, знали нечто, скрываемое от посторонних глаз,
понимали один другого с полуслова, угадывали нечто большое и сложное, таившееся
за пустяками. Они не называли фамилий, ограничиваясь именами и инициалами. Смысл
Мохначу приходилось угадывать, иногда успешно, иногда нет.
- Борис требует силового решения. Жмет на ПС, - сказал один из полковников
озабоченно.
"Борис - скорее всего, сам президент, - после некоторого раздумья решил
Мохнач. - Но кто такой ПС?" Перебрав в уме различные варианты, пришел к выводу,
что это, скорее всего, министр обороны Павел Сергеевич Грачев.
Догадку подтвердил второй "полкан".
- Он жмет не на одного Пашу. Давит на всех силовиков. Говорит, что решил
навсегда покончить с советской властью в России.
- Подонок. - Третий полковник, грузный и изрядно облысевший, был предельно
откровенен и резок в суждениях. - Выросли все у советской кормушки, теперь
затеяли передел. Терпеть не могу...
- Брось, Андрей. - Первый полковник старался успокоить товарища. - Кем бы
Борис ни был, мы поставили на него. А раз так, то придется поработать. Золотые
лапти, - полковник похлопал ладонями по обоим погонам сразу, - того стоят. Разве
не так?
Чтобы не показалось, что он подслушивает чужие разговоры, Мохнач встал и
прошел к столу. Он уже заметил, что рейды к бутербродам делают многие. Видимо,
это был один из способов скоротать время.
Еще раз с критически настроенным "полкашом" Мохнач встретился на
Новоарбатском мосту, неподалеку от магазина "Природа", куда группу находившихся
в министерстве офицеров привезли на машинах.
На противоположной стороне реки, как огромный красивый корабль, возвышался
Белый дом - здание парламента России. Двигались по золоченому циферблату
золоченые стрелки, приближая время трагической развязки конфликта.
Полковник был чем-то расстроен. Он собирался прикурить зажатую в зубах
сигарету, и руки его заметно дрожали.
- Что там у нас? - Мохнач уже истомился от неопределенности ожидания, и
ему хотелось хоть с кем-то поговорить.
Полковник пыхнул дымом, повернувшись к Мохначу, вгляделся внимательно.
Должно быть, вспомнил лицо, которое видел на инструктаже в министерстве. Значит,
свой. Удрученно махнул рукой. Выругался смачно, с виртуозностью слесаряводопроводчика.
Сплюнул на асфальт, растер плевок ботинком.
- Соб-баки! Хотят сделать из нас карателей! Мы так на них надеялись, а
они... - Полковник разразился трехэтажным матом.
Мохнач впервые услыхал слова, которые мысленно уже и сам произносил.
"Каратели"... Должно быть, такие же чувства мучили здесь многих, не только его.
Армия, поднявшая оружие против своего народа, никогда в истории не носила иного
названия. Оставалось неясным, кто они, те, на которых "так надеялись". Пришлось
спросить:
- А на кого надеялись-то?
- На "Альфу" и "Вымпел", естественно.
Заметив недоуменный взгляд Мохнача, полковник раздраженно пояснил:
- Это спецподразделения по борьбе с терроризмом. Им поставили задачу
ворваться в Белый дом. Такие ребята с этим справились бы в два счета. А они
отказались. Саша в панике...
- Кто? - Мохнач видел, что полковнику хочется выговориться. И значит, он
мог бы приподнять уголок занавеса, чтобы можно было хоть издалека, хоть украдкой
взглянуть за кулисы политического театра.
- Саша. Коржик. Сейчас Зайчика уговаривает сам Боря.
Задавать очередной вопрос Мохнач не рискнул - иначе выглядел бы совсем уж
сапогом из провинции. И только значительное время спустя он узнал, что Саша
Коржик - это Коржаков, начальник охраны Ельцина.
На предложение взять на себя карательные функции и атаковать Белый дом
командир спецотряда "Альфа" Зайцев ответил отказом. "Воевать с машинистками и
секретаршами - не наше дело". Он заявил это твердо, прямо в лицо тем, кому
обязан подчиняться. Пришлось вступать в переговоры самому "дяде Боре" -
президенту Ельцину.
Каждые несколько минут приходили какие-то известия, и их передавали друг
другу шепотом.
- Дело вроде сдвинулось. - Оказавшийся рядом майор сообщил это с видимым
облегчением. - Подходит Евневич.
Встретив непонимающий взгляд, пояснил с охотой:
- Таманская дивизия идет, придворная.
- Ну их в задницу, - сказал лысеющий полковник, когда майор отошел. - Не
буду я в этом участвовать. Ухожу.
И тут снова подошел майор, словоохотливый и осведомленный.
- Савилов вышел в район сосредоточения...
Полковник взялся за щеку - так иногда стараются унять зубную боль.
Пробормотал:
- Воздушно-десантная жандармерия! Поганцы!
Сверху, от моста, легкой рысцой бежал к офицерам капитан. Усталый,
небритый, - видно, совсем замотался. Пошарил глазами.
- Товарищи офицеры, нужен подполковник Мохнач.
Мохнач по привычке одернул китель, сделал шаг вперед.
- Слушаю, капитан. В чем дело?
- Быстро! - Капитан заметно нервничал. - Быстро к министру!
Небрежно козырнув, капитан куда-то убежал. Мохнач, ещё раз одернув китель,
подошел к группе генералов, которые с видом заговорщиков собрались в кружок. Он
остановился за спиной того, кого знал как министра обороны Грачева, приложил
руку к козырьку.
- Подполковник Мохнач прибыл. Министр, краснолицый и нервный, мигом
обернулся. Дохнул перегаром.
- Погоди, полковник. Сейчас...
Мохнач стоял рядом с министром и всей кожей ощущал свой недостаток -
слишком высокий рост. Он был на целую голову выше генерала, и тому, чтобы
посмотреть на подполковника, приходилось вскидывать вверх подбородок. Чтобы
сгладить такое неудобство, Мохнач даже пытался подогнуть ноги в коленях. Теперь
он стал понимать, почему говорят, что в армии субординация порой требует от
офицера стоять перед начальством на полусогнутых.
Министр был раздражен; он сильно нервничал. Его руки не находили себе
места, на щеках румянились красные пятна. Ко всему генерал был в подпитии, хотя,
судя по некоторым признакам, мог взять "на грудь" весьма солидную дозу. Каждое
свое начальственное распоряжение он приправлял отборным матом.
Мохнач не осуждал генерала за сквернословие. Он и сам бы лаялся без
остановки, будь у
...Закладка в соц.сетях
