Жанр: Боевик
День джихада. Зарево над Аргуном.
...дама с боками, которые уже наплывали на
бедра, а Полуян морщился: звучала реплика из чеховской "Чайки".
Однажды на пикнике, на берегу океана, лежа на привезенном из дома ковре,
Валентина поразила всех своим неожиданным суждением.
Глядя в небо, на журавлей, летевших в безоблачной синеве, она сказала:
- Мне кажется, человек должен быть верующим или должен искать веру, иначе
жизнь его пуста... Жить и не знать, для чего и куда летят журавли...
- Летят гнездоваться, - подсказал Полуян, на сей раз не угадав, откуда
явилась мудреная мысль.
- Скучный ты человек, Полуян, - возмутилась супруга. - Высокие чувства
тебя не трогают.
Значительно позже Полуян выяснил, что умные мысли Валентины и в тот раз
принадлежали не ей - она играла одну из героинь "Трех сестер".
Полуяну особенно запомнился их последний, достаточно мирный разговор.
Валентина пребывала в миноре.
- Время летит... Я смотрю на себя в зеркало и замечаю: вот у глаза легла
морщинка. Здесь, - она осторожно коснулась пальцем подбородка, - увядает кожа. Я
перестала смеяться, а мне нравиться хохотать. Ты это знаешь. Хочу быть на людях.
В компании. Я люблю жизнь. Но не всякую. Та, которую мы ведем, в которой
прозябаем, вызывает во мне отвращение. Я хочу жить в городе. А все гарнизоны -
это гребаные деревни. Конечно, хороших людей и здесь немало. Вот сгори наша
хибара со всем барахлом, люди будут сочувствовать, организуют складчину. Все
вроде бы хорошо. Но когда у нас жизнь идет нормально, тут единственное занятие -
перемывать соседям косточки. Обсуждать, у кого какой муж, какие кальсоны носит.
Кто на кого заглядывается. Злорадствовать. Язвить. А природа? Ты оглядись
вокруг. Океан? Да на кой он нужен? Здесь все провоняло дымом коптилен и рыбой...
Что мог ответить Полуян? Как возразить? Жена помоталась-таки за ним по
гарнизонам, хлебнула в полной мере невзгод неустроенного быта, пережила крушение
надежд, которые в молодости связывала с золотыми погонами мужа. Не обошлось и
без змея-искусителя в лице школьной подруги Людочки Царапкиной. Она в каждом
письме звала Валентину в Тверь, обещая тут же ввести её в "светское общество"
новых русских, умеющих жить и ценящих женскую красоту.
Может быть, уже и ввела? Что из всего этого для психологического портрета
российского офицера, который заступился за солдат, мог извлечь работник
прокуратуры?
Полуян подумал, что скорее всего жрец юстиции исповедовал веру в то, что
человек, рассорившийся с женой, способен изменить долгу и государству.
Что ж, у каждого свои заблуждения.
Мацепуро неторопливо пересек летное поле и вернулся в автобус. На него
вопросительно уставились множество глаз - глаза террористов и заложников.
Главарь встретил его у входа.
- Заждался, Рахман? - Мацепуро пристально посмотрел на чеченца.
- Почему ты сказал Рахман?
Глаза боевика хищно сузились. Он не ожидал, что его раскроют так быстро, и
эта оперативность изрядно его напугала.
- Разве Рахман не одно из имен Аллаха? Почему оно тебе не понравилось?
- Ты должен звать меня Абдуллах.
- Не надо, Рахман, не будем играть. - Мацепуро взглянул на Индарбиева и с
невинным видом спросил: - Верно я говорю, Дудар?
- Хватит! - разъярился Рахман. - Когда будут деньги? Когда вертолет?
- Рахман, ты когда-нибудь видел миллион долларов? Мне кажется - нет.
- Кто не видел?! - Рахман брызгал слюной. Да, он не видел миллиона
долларов. Он никогда не держал в руках даже тысячи. Что из того? Это разве дает
право русскому насмехаться над ним? Нет, не дает. Теперь у него будет миллион.
Сами ему принесут. И он увидит его. Увидит и пощупает.
- Не обижайся, Рахман, - сказал Мацепуро примирительно. - Я тоже не видел
миллиона долларов. Можешь смеяться. - Мацепуро развел руками. - Но я подсчитал:
если тебе привезут сумму в банкнотах по доллару, чемодан потянет на сто
килограммов.
Рахман никогда не задумывался над такими пустяками, как вес добычи.
Сообщение Мацепуро его ошеломило: что, если и в самом деле ему припрут
стокилограммовый ящик?
- Ты говоришь правду? Почему русский миллион не много, а американский -
много?
Мацепуро пожал плечами.
- Потому, что у американцев нет бумажек по сто тысяч. Хочешь, будем
считать вес?
- Не надо. Я не возьму такой большой миллион. Давай поменьше. Не сто кило.
- Тогда придется долго ждать. Пока соберут сумму по сто долларов.
- Э! - Рахман замахал руками. - По сто не надо. Их американцы будут менять
на новые. Давай по пятьдесят.
- Хорошо-хорошо. Только доллары у нас не печатают. Придется ждать.
- Где вертолет?
- Слушай, ты где живешь? В какой стране? Думаешь, я суну руку в карман, а
там миллион баксов, суну в другой - там вертолет? Недавно запросили
"Трансперелет". Они обещали прислать машину. Снимут с сельхозработ.
- В Ковыльной у вас стоит вертолетный полк.
- Смотри, Рахман, ты все знаешь! Только военного вертолетчика я тебе не
дам.
- Почему? - Рахман закусил губу.
- Военного ты убьешь. Разве не так?
- Слушай, ты умный, да? - Рахман иронизировал.
- До этого ты считал умным только себя?
- Ага, только себя. Понимаешь, триста километров проехал, и на каждом шагу
- дерьмо: трусы, дураки, продажные души. Все рот открывают: баксы, баксы. А ты
сильный, умный. С тобой опасно.
- Давай кончим об этом. С тобой опасно не меньше. Поэтому получишь
вертолетчика из сельхозгруппы. Скажу честно: парень вас боится. Молодой, не
воевал. Но я его уговорю хорошо лететь. Будет проще, если ты дашь слово не
причинять ему вреда.
- Ха! - Рахман всплеснул руками. - Ты меня удивляешь, командир. Как ты
можешь доверять слову бандита. Так меня считаешь?
- Не обижайся, Рахман, но вопрос твой глупый. Я предложил переговоры. Ты
согласился. Я пришел сюда. Вот, - Мацепуро уже в который раз показал раскрытые
ладони, - без оружия, с голыми руками. Пришел не из-за тебя, а из-за детей и
женщин, которых ты захватил. Теперь подумай, какой смысл нам вести переговоры,
если ты не веришь мне, а я не буду верить тебе? Ты от кого-то слыхал, чтобы я
действовал обманом?
- Э... - Рахман поморщился. - Сейчас никому нельзя доверять. Где твоя рация?
Говори с ними. Пусть торопятся.
- Не могу. - Мацепуро развел руками. - Рацию мне не привезли. Надо идти
самому.
- Ты хочешь меня разозлить?
- Не сердись. Я говорю правду. Сейчас пойду - будет. Обещали привезти. Ты
же не предупредил, когда будешь делать захват - я не приготовился. - Мацепуро
вывернул карманы брюк и оттянул их в стороны. - Видишь, я пустой.
Над летным полем с тяжелым грохотом пролетел вертолет. Темная тень
скользнула по земле и умчалась в сторону аэропорта.
- Пойду, - сказал Мацепуро. - Надо с вертолетчиком поговорить. И деньги
потороплю.
Русский вел себя так странно, что Рахман не успевал соображать. С одной
стороны, тот не повышал голоса, не выдвигал никаких требований, принимая все,
что требовал Рахман. С другой - поражало его поведение: ни тени страха в глазах,
ни попытки заискивать. Рахман ожидал другого. Прикидывая в уме операцию, он
готовился ветретить человека, который будет постоянно прижимать его
ультиматумами, и поэтому заранее обдумал, как держаться, что отвечать. Теперь
вся продуманная схема не срабатывала, а перестраиваться на ходу Рахман не умел.
Единственное, что его успокаивало, - заложники у него под надзором, и любая
попытка не выполнить требования обернется кровью.
- Иди, - Рахман махнул рукой, обозначая путь к выходу.
- Девочки, пошли. - Мацепуро поманил пальцем девчушек, одна из которых
судорожно прижимала к груди куклу.
- Э-э! - подал возмущенный голос лупоглазый Язид. - Куда?!
- Шахабов, ты сиди! - Мацепуро повысил голос. - Твое дело телячье.
- Постой, девочек я не пущу. - Рахман всем своим видом выражал
непреклонность. - Моим людям это не нравится.
- Кто здесь командир, ты или они? - Мацепуро отошел от двери в глубь
салона. - Если они, мне всех вас жаль. Без командира даже сто человек с оружием
- не отряд. Пропадете. Бойцы воюют, командир думает. Здесь думать обязан ты. Не
хочешь думать, давай помогу я. Вот вас всего четверо, а вы поставили раком
великое государство. Приспустили ему штаны...
Краем глаз Мацепуро отметил, как засветились удовлетворением лица
боевиков. Они никак не ожидали от русского такого признания, и оно прозвучало
как похвала их смелости, ловкости, дерзости. Улыбнулся и Рахман.
- Ты хорошо сказал. Моим ребятам это понравилось.
- Хорошо, да не все. - Мацепуро отверг похвалу. - Слушай дальше. Ты
потребовал миллион. Тебе его дадут. Вертолет? Получишь. Теперь подумай. Приду я
к своему начальству, меня спросят: "Что ты, кроме уступок их требованиям,
сделал?" Я скажу: "Ничего". Тогда мне скажут: "Ты дурак. Вместо тебя пойдет
другой". Теперь думай, тебе это нужно, Рахман?
- Забирай! - Что-то в рассуждениях Мацепуро задело Рахмана. - Забирай две
девочки и мальчик. Иди!
Возле машин спецназа Мацепуро встретил Глущак. Посмотрел на командира, на
детей, которых тот привел с собой.
- Все в порядке?
Глущак видел: командир жив, невредим, но он прекрасно знал: во время таких
переговоров надломы образуются не снаружи - внутри. Поэтому хотелось услышать,
как себя чувствует полковник. Мацепуро улыбнулся.
- Все путем. Давай мне вертолетчика. Сам сходи к машине. У меня в кейсе
есть Коран. Достань и принеси.
Пилот вертолета капитан Чигирик без труда угадал офицера в высоком
мужчине, к которому его подвели. Тот не сутулился, держал спину ровно, широко
расправлял плечи, ступал, вынося ногу легко, и главное, ставил ступню прямо,
словно шел строевым шагом.
- Слушаю вас.
Чигирик мог бы, не опасаясь промашки, назвать собеседника "полковником",
но тот счел необходимым представиться сам.
- Полковник Мацепуро. Григорий Александрович.
Чигирик по привычке отдал честь - как-никак сам он был при погонах, но
Мацепуро удержал его руку.
- Не надо, обойдемся без церемоний. - И сразу взял быка за рога: - Вам уже
объяснили задачу? Хреновая она, если честно. Постараемся обойтись без стрельбы.
- Это уж как у вас выйдет. - Чигирик не собирался кривить душой.
Дело ему не нравилось, и он не скрывал этого.
- Обойдемся, если вы поможете.
- Как?
- Вам передадут две бутылки "пепси". Одну початую, вторую - закрытую
пробкой. Поставьте их на видном месте в кабине. Из открытой пейте. В присутствии
террористов как можно чаще.
Чигирик догадался, в чем дело.
- Вы их отравите?
Мацепуро посмотрел ему прямо в глаза.
- Я похож на отравителя?
- Нет. - Чигирик смутился. - Однако как угадаешь?
- Не надо угадывать, капитан. Травить я никого не буду. И главное,
держитесь с ними спокойно. Погоны снимите. В случае чего - скажете, что старший
лейтенант...
- Это нужно?
- Да. И помните, о вашей безопасности я договорился. По обычаям гор.
Обязательства они не нарушат.
Взяв у Глущака Коран, Мацепуро обнял майора за плечи.
- Спасибо, Федор. Мне пора возвращаться. К своим чайникам. Там жара - как
бы не закипели...
Мацепуро протянул майору раскрытую ладонь. Тот шлепнул по ней пятерней.
Оба - и полковник, и майор - не верили ни в бога, ни в черта. Они никогда не
читали дурацких гороскопов и не считали, что звезда Сириус или планета Марс
могут повлиять на исход любой операции. Но оба строго блюли ритуал прощания,
отправляясь в неизвестность. И было в этой традиции разумное начало: подобные
действия, повторяемые из раза в раз, укрепляют уверенность человека в
благополучном исходе рискованного дела, помогают создавать и поддерживать
душевное равновесие.
Рахман нервничал. Он стоял у окна, прикрытого занавеской, и жадно курил.
Теперь уже он не смог бы продемонстрировать свое спокойствие, вытягивая перед
собой руки: пальцы, державшие сигарету, дрожали. Пребывание в духоте и
томительное ожидание измотали боевиков. Мацепуро подумал: если этих людей сейчас
отпустить с миром, они уже вряд ли согласятся повторить подобную авантюру. Это
только кажется, что стрессы изматывают тех, кто борется с террористами. Сами
бандиты нервничают не меньше. Разница в том, что трясущийся от ярости, брызжущий
слюной и размахивающий автоматом террорист - это нормально, а вот представитель
закона не может позволить себе такую роскошь - "завестись".
- Скоро? - Этот вопрос уже не волновал, а прямо-таки изводил, терзал
боевиков.
- Скоро. Уже есть вертолет. Военный. Сельхозный не дали. Но я должен
обеспечить безопасность летчика.
- Хорошо, обещаю. Вертолетчика не трону. Согласен?
- Нет, Рахман. Скажи так: вертолетчика не трону ни я, ни мои люди.
- Ты что, юрист, так формулируешь?
- Нет, просто хочу, чтобы ты соблюдал договор.
- Ни я, ни мои люди вертолетчика не тронем.
- Хорошо. Вот Коран. Он на русском, но Книга Аллаха на любом языке его
Книга. Или ты считаешь по-другому?
Мацепуро вытащил из кармана книгу размером в ладонь.
- Коран - всегда Коран, - согласился Рахман.
- Тогда смотри сюда. Видишь эти строки? Читай за мной. Во имя Аллаха
милостивого, милосердного! Клянусь солнцем и его сиянием, и месяцем, когда он
следует за ним, и днем, когда он его обнаруживает, ночью, когда она за ним
следует, и небом, и тем, что его построило, и землей, и тем, что её
распростерло, и всякой душой, и тем, что её устроило и внушило ей распущенность
и богобоязненность, что мы не причиним вреда вертолетчику.
Рахман с торжественным видом повторил клятву. Снял руку с Корана.
Улыбнулся.
- Ты защитил вертолетчика лучше, чем мулла.
- Верю.
- Теперь я хочу, чтобы ты нас не преследовал.
- Мы договорились говорить друг другу правду. Так?
Рахман посмотрел на Мацепуро удивленно: какая правда возможна, если имеешь
дело с врагами? Однако ответил утвердительно:
- Договорились.
- Тогда скажу. От тебя, Рахман Мадуев, я не отстану. Так что готовься к
худшему. С вертолетом все будет честно: куда скажешь, туда тебя доставят. В
воздухе огня открывать не станем. Но там, где ты окажешься, я тебя найду и буду
преследовать. Если, конечно, ты снова кого-то не купишь и мне не прикажут
свернуть операцию.
Рахман засмеялся нервным смешком. Он понял всю серьезность предупреждения,
но виду подавать не хотел.
- Не веришь, командир, что куплю? Да? А я куплю. Все вокруг - сволочи. У
меня будет миллион баксов. Кому покажу тысячу - рот раскроют. Как крокодилы... Они
тут у вас все жадные, как собаки.
Дверь кабинета командующего флотом распахнулась, и на пушистый красный
ковер, устилавший пол от плинтуса до плинтуса, решительно ступил вице-адмирал
Леонтьев, шеф органов воспитательной работы на флоте. В руке он нес папку для
бумаг в сафьяновом зеленом переплете.
- Добрый день, Андрей Алексеевич!
Антонов культивировал в штабе старинную морскую традицию - обращаться друг
к другу по имени-отчеству, не взирая на звания и должности. По опыту он знал,
что такой подход ни в коей мере и ни в малой степени не ослабляет дисциплину, но
в то же время создает в боевых коллективах атмосферу некоего офицерского
братства.
- Здравствуй, Вячеслав Петрович. Садись.
Адмирал, не подавая руки, указал на мягкое кресло с левой стороны большого
стола. Леонтьев возник в неурочный час и без приглашения, но Антонов знал: вицеадмирал,
не будь у него особо важного дела, сюда бы не заявился.
- Что собрался сказать?
Леонтьев, краснощекий, круглолицый пузырь с серебристым ежиком коротко
остриженных волос, уселся, положив на колени папочку. Раскрыл её. Командующий
уже заметил - вице-адмирал чем-то сильно расстроен. Участливо поинтересовался:
- У тебя что-то стряслось?
Леонтьев со сдержанным раздражением ответил.
- Скорее, у нас. Во всяком случае, если полетят сверху шишки, то обоим
достанется. Так что зря ты меня сразу не поставил в известность.
- О чем? - Антонов действительно не понял, что волнует Леонтьева.
- Тебе известна фамилия Полуян?
- Ах, вот оно что! - Сердце Антонова неприятно ёкнуло. - А в чем,
собственно, дело?
- А дело в том, что я узнаю об офицерской самодеятельности на флоте не от
командующего, а из прессы.
Антонов с треском всадил в пластмассовый стаканчик синий карандаш, который
по привычке крутил в руках. Случилось самое худшее, то, чего он больше всего
опасался.
- И что ты узнал из прессы?
- Вот, - Леонтьев выхватил из папки газету и передал адмиралу. - Ты
читаешь "Правду"?
- Не читаю. - Адмирал тоже стал "заводиться". - Уже два года в руки не
брал, - добавил он с вызовом.
- Это, конечно, твое дело, Андрей Алексеевич, но тебя "Правда" за два года
забыть не успела. Вот заголовок. "Преступление или подвиг?" Взгляни. Я думаю, у
министра обороны и в аппарате президента статьи такого рода прочитывают
внимательно. Доложат им и о том, что Комитет солдатских матерей перед Белым
домом устраивает демонстрации. Дамочки ходят с плакатами: "Наши сердца с тобой,
Полуян!" Короче, мы в дерьме. Оба. По горло. Надо срочно отмываться. Думаю,
следует провести пресс-конференцию для газетчиков. Изложить события в нашем
понимании.
- Сиди, не дергайся! - Антонов повысил голос. - Никаких пресс-конференций.
Ты мне ещё самому Полуяну устрой презентацию! Неужели не понимаешь, что собаки
звереют, когда боятся их лая? Пусть эта свора борзописцев и дур-матерей поживут
без комментариев. "Правду" мы не читаем. Этого мало?
- Боюсь, такие вещи раздражают Москву.
Адмирал встал, поправил китель на животе.
- Не пори горячку. Надо выждать.
Разговаривая с замом, Антонов едва сдерживался. Нельзя сказать, что он
побаивался Леонтьева, но в том, что остерегался его, сомневаться не приходилось.
Историю возвышения вице-адмирала Леонтьева Антонов знал хорошо и во всех
деталях. Его зам не проходил всех ступенек службы - от командира боевой части до
высокого поста в штабе| флота. Леонтьев был не столько водоплавающим, сколько
амфибией, предпочитавшей воде сушу и солнышко.
После окончания военного училища Леонтьев несколько лет прослужил
помощником начальника политотдела военно-морской базы, затем поступил в Военнополитическую
академию имени Ленина. Здесь отлично успевавшему слушателю
присвоили звание капитан-лейтенанта. Активный коммунист, глашатай партийных
идей, он стал постоянным политинформатором на московской табачной фабрике
"Дукат", где пламенно пропагандировал среди рабочих идеи патриотизма и
интернационализма.
Старание и рьяное стремление выслужиться были замечены. "Делу
Коммунистической партии предан" - так записало начальство в очередную аттестацию
Леонтьева. И кроме того: "Проявил способности к творчеству и научному поиску".
Выпущенный с "красным" дипломом отличник Леонтьев на флот не попал. В
звании капитана 3-го ранга он стал адъюнктом академии и начал писать
диссертацию. Ее название звучало торжественно: "Советский патриотизм - движущая
сила военного подвига".
Политические перемены в обществе, начатые Горбачевым, показались Леонтьеву
удобным трамплином для продолжения карьеры. Законченная им диссертация получила
новое название: "Миф о советском патриотизме как прием коммунистической
пропаганды".
В этой работе Леонтьев полностью проявил свои способности к
перевоплощению. Из мелкой гусеницы он обратился в куколку, и никто не знал, что
из неё разовьется.
Скрытый от посторонних глаз период жизни Леонтьев провел в "команде"
молодого политика-демократа, восходившего вверх под крылом Ельцина. Найти это
теплое местечко ему помог его наставник по военной науке генерал Волкогонов.
Леонтьев принялся писать для своего нового патрона речи, клеймившие
коммунистов, тех, которые не умели по два раза в день менять свои убеждения. Он
понимал, что создается новая теория: мол, существуют коммунисты хорошие -
Ельцин, Черномырдин, Гайдар - и в противовес им - коммунисты плохие, считающие,
что разворовать добро, созданное народом, - преступление.
Находясь в состоянии куколки, Леонтьев очень скоро почувствовал близость
пожара, в котором начал гореть его шеф. И вовремя сменил хозяина, оказался в
команде вице-президента России генерала Руцкого. Это было недолгое, но яркое для
Леонтьева время. Рукопожатия видных политиков, их попытки перетащить писучего
кандидата наук в свои "команды" - все это позволяло точно оценить обстановку и
сделать новый поворот в карьере. Леонтьев стремительно вознесся в контрадмиралы.
Куколка превратилась в бабочку, крылышки которой чутко уловили: между
президентом и Руцким пролегла невидимой змейкой трещина. Его научный
руководитель генерал Волкогонов ещё раз помог своему выученику - приблизил к
особе президента. Это и стало настоящим трамплином, благодаря которому Леонтьев
оказался в кресле заместителя командующего флотом.
Антонов прекрасно понимал: хотя отношения с замом у него нормальные,
человек, привыкший лавировать в интересах карьеры, не мог не "капать" на своего
шефа. Главное - кому и в какой степени язвительности. Случай с Полуяном, и без
того неприятный, мог положить конец многим надеждам. Так что форсировать
конфликт не стоило.
- Оставь "Правду", я почитаю. Ишь, правдолюбцы! Целят в нас, а бьют по
президенту.
Эти слова прозвучали как клятва верности власти, и, судя по реакции
Леонтьева, тот все понял.
В тюрьмах все устроено так, чтобы человек, переступивший порог узилища,
сразу же почувствовал себя скотиной, попавшей в загон.
Полуян, заложив руки за спину, шагал по длинному коридору с зелеными,
изрядно облупившимися стенами, с полом, выложенным красно-белой кафельной
плиткой. На полу зияли проплешины, залитые цементом, - плитки повыпадали, и
никто не счел нужным уложить их на свои места. Проще было заляпать дыры, что тут
же и сделали.
В тяжелом воздухе висели запахи хлорки и давно не стиранных носков.
Возможно, это было что-то другое, но воняло именно так. Позже, разобравшись, что
к чему, Полуян понял: так пахнет человеческое несчастье.
Позади заключенного, весело поигрывая резиновыми дубинками, шагали два
коренастых краснолицых прапорщика, в которых, как думалось Полуяну, даже на
пляже в голом виде можно было угадать тюремщиков.
Один из них, благоухая запахами лука, то и дело подавал команды: "Прямо.
Направо. Лицом к стене".
Пока прапорщик гремел связкой ключей, выбирая нужный, Полуян успел
заметить, что у стража - обвислые щеки, седые виски и узловатые пальцы,
пораженные какой-то кожной болезнью.
Дверные петли давно не смазывались. Когда старший конвоя потянул ручку
двери на себя" металл противно завизжал. Полуян вошел в камеру, воздух оказался
ещё более густым, чем в коридоре, - воняло острым мужицким потом и газами. Букет
тюремных ароматов включал в себя и запахи параши - тяжелой железной бадьи,
служившей для маленьких нужд больших преступников.
Полуян был уверен: как в любом загоне, где собраны звери разных пород, ему
сразу же постараются определить подчиненную роль, чтобы он привык к своему
положению и не рыпался. К такому приему Полуян был готов. Много раз он видел
проявления тюремных нравов в кинофильмах, читал о них в книгах и никогда не
воспринимал это как нечто "опереточное". Тюрьма - темный лес, в котором
сохранить свою честь и порядочность трудно, если подчиняешься сильным.
Едва дверь за ним закрылась, с верхних нар сполз небритый тип с круглой
мордой и сопливым носом. Он приблизился к Полуяну, выставив вперед два пальца
"козой", как бы пугая новичка.
- Ты кто такой?
Из его рта потянуло запахом гнилых зубов. Полуян понял, что перед ним
далеко не самый большой "авторитет" криминальной компании. Паханы обычно не
опускаются до мелкого шантажа и запугивания. Перед ним обычный "шестерка",
придурок, играющий роль привратника в этой клоаке.
- Слушай ты, Сопля! Со мной у тебя, как в кино, не получится. Там ногой
десять раз по башке врезают, а драка продолжается. Мне одного раза хватит. Не
веришь? - Он говорил это не столько для типа, которого назвал Соплей, сколько
для сведения тех, кто наблюдал за происходившим с нар.
В следующее мгновение Полуян схватил Соплю за лацканы куртки, притянул к
себе. Затем едва заметным движением руки толкнул его от себя. Сопля кулем осел
на пол и опрокинулся на спину.
С нар легко соскочил высокий черноусый красавец с типичным лицом абрека
Кавказских гор. Подошел к Сопле, ткнул его носком ботинка в бок. Тот не подавал
признаков жизни.
- Ай, молодец! - Абрек протянул Полуяну руку. Тот подал свою, на всякий
случай приготовившись к неожиданному рывку.
Абрек пожал его руку, но агрессивных намерений не проявлял.
- Люблю, когда работают чисто. Клянусь, без обмана. Ты десантник?
- Морская пехота.
- Значит, полковник.
- Нет, подполковник. - Полуян не любил такого рода закидоны: звание есть
звание, и он не новоявленный казак, чтобы лепить себе звездочки на погоны по
собственному желанию.
- Не спорь. Там, - абрек махнул рукой в сторону окна, - ты можешь быть кем
угодно. Здесь - полковник.
Полуян понял: его приняли в этот изолированный мирок и по неписаному
закону пометили кличкой. Спорить - что дуть против ветра.
Черноусый ухмыльнулся.
- Какая статья? Полуян махнул рукой.
- Все равно ты не знаешь.
- Скажи.
- Двести тридцать восьмая.
- Э, Тэтэ, иди сюда. Ты слыхал, двести тридцать восемь?
Что-то в голосе абрека не понравилось Полуяну. Он сделал полшага назад,
прижался спиной к сырой склизкой стене. На всякий случай. Внешняя
доброжелательность кавказца его не обманывала.
Он знал: при любых обстоятельствах надо быть готовым отразить нападение.
На него могли налететь с одной лишь корыстью - "обломать новичку рога", научить
уважать "авторитетов", отбить охоту к сопротивлению.
С нар спрыгнул и вразвалочку подошел к беседовавшим второй абрек, ростом
пониже первого и, судя по всему, пониже его рангом. Он был раздет до пояса.
Поигрывал демонстративно мускулатурой.
Если будет драка, решил Полуян, надо первым ударом выключать именно этого
- Тэтэ. Он покрепче, значит, опасней первого. Коли его "выбить", дальше все
пойдет проще.
- Двести тридцат восем? Я такой не слыхал, Вадуд.
- Я же говорил, - с усмешкой заметил Полуян. - С такой здесь не сидят.
- Мы узнаем, - сказал первый абрек, которого, как понял Полуян, звали
Вадудом. - Сейчас узнаем. - Абрек повернулся к нарам. - Эй, Юрист! Иди с
...Закладка в соц.сетях
