Жанр: Боевик
День джихада. Зарево над Аргуном.
...вать эмоции не позволяла вспылить.
- А у вас, мусульман?
- Опять хороший вопрос. Полковник. - Вадуд оживился. - У нас одна
признанная власть. Нет бога, кроме Аллаха.
- Допустим. И что это дает?
- Многое. Земным богам мы не поклоняемся. Душа отдана Аллаху, и другим
богам в ней нет места. Мы, горцы, воевали с вашим царем. Воевали со Сталиным.
Воюем с Ельциным. И пусть у вашего правительства больше силы, зато у нас больше
гордости. Вас, русских, каждая сволочь может обзывать, унижать, вы все терпите.
Даже пословица есть: "Хоть горшком назови, только в печь не ставь". Все и
называют вас как умеют.
- Вадуд, ты и в самом деле такой истинный верующий?
- Тебе интересно? Скажу правду - нет. Обрядов не соблюдаю. Молитву не
знаю. Не научен. Но считаю, что ислам нашему народу нужен. Это прививка против
иудейского вируса. Ты понял?
Скрипучая дверь камеры, открываясь, каждый раз возвещала сидельцам о
начале нового действия в их унылой однообразной жизни. Полуян от этого скрипа не
ждал для себя ничего особенного: неутомимый Трескун уже завершил следствие и
составил психологический портрет преступника. Оставалось ждать суда и гадать,
сколько тебе припаяют от щедрой души закона.
Тем не менее один из скрипов, царапнувший по нервам, как ножом по стеклу,
поверг Полковника в удивление.
- Полуян, на свидание!
Мысль мгновенно просчитывала возможные варианты. Пришли сослуживцы? Кто-то
из командиров? Жена?
Полуян тут же отвергал предположения.
Для сослуживцев, даже если кто-то из них понимал его правоту, общение с
человеком, который помечен клеймом уголовника - дело небезопасное. Такая встреча
будет расценена начальниками как вызов, как бунт со всеми вытекающими
последствиями. Нет, к нему они не придут.
Командиры, которые уже сказали свое слово о нем как о возмутителе законных
порядков, приносить ему сочувствия не будут.
Жена? Такое вообще невероятно.
В комнате для свиданий, такой же унылой, как и все остальное в казенном
доме, Полуян увидел Клавдию Ивановну Рудину, свою соседку по офицерскому бараку.
Она поселилась там за год до приезда четы Полуянов вместе с мужем - майором,
командиром роты морской разведки. Майор погиб в катастрофе флотского вертолета,
а Клавдия Ивановна, прекрасный врач-терапевт, осталась в поселке и приняла на
свои плечи фельдшерско-акушерский пункт. Ехать ей было некуда.
Отношения Полуянов с соседкой были самыми дружескими. Когда разлад в семье
подполковника обозначился достаточно ясно, Клавдия Ивановна искренне убеждала
Валентину не спешить с разрывом, советовала ей завести детей.
Особого отношения Рудиной к себе Полуян никогда не замечал. Она ни разу не
выдала своих чувств, хотя сосед ей нравился. Очень нравился, если быть точным.
- Клавдия Ивановна! Милая! Какими судьбами?!
Рудина поняла, что в данном случае "милая" не несло в себе особого смысла,
но все равно испытала приятное чувство.
- Вот, решила вас навестить.
- Как вам удалось добиться свидания?
- Все очень просто. Попросила разрешение в прокуратуре. Мне его дали.
Клавдия Ивановна лукавила. Да, разрешение на свидание ей дали, но не все
было так просто. Оставив дела, она с оказией добралась из гарнизона до флотской
прокуратуры. Два дня ушло на то, чтобы добиться приема у следователя. Майор
Трескун был крайне возмущен настойчивостью неожиданной просительницы. Его уже
издергали публикации в независимой прессе, содержавшие злые выпады против
прокуратуры и правосудия.
- Что вы все ходите? Вы кто ему - жена, сестра, мать?
- Теперь что, только жены и матери могут интересоваться судьбой
заключенных?
Трескун смотрел на Рудину отчужденным взглядом. Сквозь зубы выдавил:
- Будь у меня побольше времени, я бы вам объяснил, кто, кроме жен и
матерей, интересуется преступниками.
Рудина сумела сдержаться. Только голос стал напористее и звонче:
- Думаю, майор, вы найдете время объяснить это мне чуть позже, когда
освободитесь от великих государственных дел. Я специально приведу сюда
журналистов. Надеюсь, им покажутся интересными ваши воззрения. А я буду
радоваться, когда фотографии умного служителя закона попадут в газеты.
Во дура-баба! Ведь действительно притащит прессу! И без того неизвестно, с
чьей подачи имя Полуяна уже прогремело по России, которая не желает воевать. И
пресса теперь так и рыщет, чтобы подловить на зуб очередную жертву. Дай новый
толчок проклятым газетным пиратам, от начальственного гнева уже не спасешься.
Спросят, кто это снова привлек внимание прессы к делу Полуяна? Майор Трескун?
Кто ему советовал это делать? Никто.
В армии умеют находить виновных. Приказ всегда идет сверху вниз.
Ответственность - наоборот. Прикажет маршал совершить глупость - за его ошибку
расплатится генерал. За промахи генералов карают полковников. За всех остальных
в ответе простой лейтенант. Так было испокон веков, так и остается. Потому что у
маршалов в друзьях состоят короли и президенты. А у лейтенантов? Короче, кто бы
ни допустил промах, крайним окажется он, майор Трескун.
Разрешение на свидание было дано. С кислым видом и строгим напутствием:
"Иметь при себе записывающие устройства запрещено".
- Я вам напекла пирожков. С капустой. - Клавдия Ивановна улыбнулась. - Вы
здесь газеты читаете?
Полуян усмехнулся.
- Не запрещают, но и не дают.
- Я пирожки и снедь завернула в газеты. Почитайте. Там "Правда",
"Советская Россия", "Независимая"...
- Обязательно.
- Как вы себя чувствуете?
- Словно ребенок, которого бросили родители. - Он виновато улыбнулся.
Рудина протянула через стол руку.
- Дайте вашу. Надеюсь, это не нарушит порядков острога?
Прапорщик, сидевший у двери, отвернулся.
Предложение показалось Полуяну слишком сентиментальным, опереточным, но он
выполнил просьбу. Его пальцы ощутили мягкое теплое пожатие. Внезапно для самого
себя он понял: в него жаркой волной потекла живая, трепетная сила. Это оказалось
столь неожиданным, что он замер в удивлении. Возникло желание закрыть глаза,
раствориться в неизъяснимом блаженстве. Клавдия Ивановна спокойно улыбалась.
- Вам лучше? Вы успокоились?
Полуян вздрогнул. Оказывается, он уже успел закрыть глаза и на какой-то
миг выпал из реальности.
Они встретились глазами. Клавдия Ивановна глядела на него с удивительной
доброжелательностью, её глаза казались глубокими, полными необъяснимой
таинственности.
"Что может сказать взгляд женщины?" - эта мысль пришла к Полуяну
неожиданно, и он тут же решил: "Женские глаза могут выразить все. Озабоченность,
восхищение, уважение, любовь, желание, наконец, неодобрение, ненависть".
И подумалось: если строить гипотезы о сотворении человека, то не адамы
первыми ступили на землю. Когда планета остывала от первородного жара, именно
женщина явилась сюда из космоса, осветила мир своим присутствием.
- Вы уже успокоились, Игорь Васильевич? Полуяну не хотелось выпускать руку
женщины, дарившую ему тепло и силу, но дольше держать чужие пальцы показалось
неудобным. И он, как школьник, смущенный первым прикосновением к однокласснице,
высвободил ладонь. Чтобы замаскировать это "бегство", полез за платком, утер
лоб.
Рудина с трудом удержалась, чтобы не улыбнуться. Этот большой и сильный
человек был ко всему чист и целомудрен. Точнее - не испорчен временем. И она
вспомнила разговор, который состоялся с Валентиной после одной из очередных
размолвок супругов. Уже тогда Рудина испытывала к Полуяну нечто большее, нежели
простое дружеское чувство, но умело это скрывала.
- Ты бы знала, какой он унылый. Ни высоких интересов, ни пылких чувств. -
Жаловалась ей Валентина на мужа и закрывала лицо ладонями. - Грубый,
невоспитанный человек.
Последние слова были репликой Наташи из "Трех сестер", но Рудина тогда не
оценила ни игры актрисы, ни пафоса произнесенных ею слов.
- Не знаю, - сказала она буднично, - мне кажется, ты просто
привередничаешь. Игорь Васильевич мужик нормальный. Хороший.
Валентина засмеялась язвительно.
- Ты мне, Клава, сейчас напомнила анекдот. Из Рязани приехали бабы в
Москву. На вокзале возле мусорных баков лежал поддатый мужик. Одна посмотрела на
него и говорит: "Совсем охалпели москвички. Такого мужика на помойку выбросили.
Да если его помыть..."
- Игоря Васильевича мыть не надо, это ты зря.
- Ты все о нем, да о нем. Нравится он тебе, что ли? Тогда знай: не в нем
дело, а во мне. - Валентина тронула левую грудь, потом поправила бретельку
бюстгальтера, чтобы придать бодрый вид увядавшему естеству. В целом она все ещё
оставалась красивой, однако безделье, пристрастие к мучному и сладкому уже
наложили отпечаток на некогда складную фигурку - поплыли вниз тяжелеющими
складками бока, ослабели и на ходу стали жидко подрагивать некогда упругие
ягодицы. - Не нужен мне больше Игорь. - Помолчала, подумала. - Вот уеду, забирай
его, отмывай...
Рудина отогнала воспоминание. Печально сказала:
- У нас осталось немного времени, Игорь Васильевич. Поэтому я телеграфно.
В газетах, которые принесла, материалы о вашей истории. О вашем поступке и
аресте сообщило также московское радио. Комитет солдатских матерей проводит в
Москве пикетирование Белого дома. Женщины требуют вашего освобождения и
прекращения войны. У меня скопилось уже более двухсот писем в ваш адрес.
Полуяна известие ошеломило. Он и представить не мог, что кто-то помнит о
нем и заботится.
- Почему вы не сказали об этом сразу?
Клавдия Ивановна дружески улыбнулась.
- Мне приятно было помолчать с вами. И потом - хотелось, чтобы вы
успокоились, пришли в себя.
- А что в гарнизоне?
- Все хорошо. Приезжала московская комиссия. Отправку батальона в Чечню
задержали. Организована боевая учеба...
- Откуда обо мне стало известно прессе?
- Какая разница, Игорь Васильевич? Нашлись люди, сообщили в газеты.
Полуян посмотрел на Рудину и вдруг понял все, о чем она не собиралась ему
говорить.
- Клавдия Ивановна! Милая! Это вы! Теперь слово "милая" прозвучало иначе,
чем в начале их беседы.
Прапорщик, сидевший в стороне, поднялся.
- Свидание окончено.
Клавдия Ивановна протянула руку.
- До встречи, Игорь Васильевич. Главное для вас сейчас - выдержать
экзекуцию. И еще. Учтите, что во время суда трибунал будут пикетировать.
Солдатские матери. Семьи погибших в Чечне...
Прапорщик, провожавший Полуяна в камеру, загремел у двери ключами. И вдруг
глухо проговорил:
- Вы хороший человек, товарищ подполковник. Вот у меня сына забрили.
Боюсь, на убой погонят...
В камере пирожки и газеты пошли нарасхват.
Полуян просмотрел информацию, которая касалась его дела. Сообщения и
комментарии были разными, как разным является все в этом мире, расколотом на
богатых и бедных, на тех, кто обязан умирать в окопах, и тех, кто огражден от
солдатчины деньгами папаш, справками о воинской непригодности и студенческими
билетами. И все же многих возмущала война, затеянная президентом внутри страны.
Особенно смело звучали голоса матерей, потерявших в Чечне сыновей, и тех, чьи
дети в данный момент ожидали участи быть убитыми. Имелись и другие мнения.
Группа так называемых "ветеранов", считавших, что отдать жизнь за родину - это
высокая честь, возмущалась поступком "изменника", требовала расправы.
Прочитав это открытое письмо в свой адрес, Полуян так и не понял, какую
славу погибшим может принести гражданская война.
С интересом принялся за газеты Вадуд. Он читал вслух то, что привлекало
его внимание, и тут же комментировал. Начал с "Правды". Эта газета в застенки не
попадала и потому оказалась самой интересной. .
- Э, Тэтэ, послушай. "Группа террористов во главе с ранее судимым Рахманом
Мадуевым захватила автобус, объявив пассажиров заложниками. Благодаря умелым
действиям антитеррористических подразделений заложники освобождены, террористы
задержаны. Против террористов возбуждено уголовное дело".
- Мадуев? - Тэтэ оживился. - Рахман? Так мы его знаем, Вадуд. Помнишь?
- Потому и прочитал тебе. В школе его звали Маду...
Полуян, окунувшись в полудрему, к чужому разговору не прислушивался. Но
слово "Маду" он услыхал. И оно разбудило неожиданное воспоминание.
Маду - так в военном училище звали его друга.
Маду...
Черт возьми! Из-за всех этих хреновых передряг он забыл, что в нынешнем
году исполняется семнадцать лет со дня их выпуска из училища. По уговору должны
были собраться ребята. Собраться и помянуть минувшие дни, опрокинуть по рюмке
чего-либо покрепче да подешевле (дорогое господам офицерам в наши дни не по
карману). Конечно, если соберуться, то вспомнят и отступника Полуяна.
Выпуск... Бывают в жизни каждого человека и события, которые стоит помнить
по-настоящему. Это рождение и смерть. Но так все устроено, что ни первое, ни
второе событие в памяти люей не остается и не воспринимается их чувствами.
Родился ребенок, все вокруг знают об этом, а сам новорожденный не ведает
ничего. О смерти близкого знают немногие. Они переживают, волнуются. Только
виновник горя не ведает, что с ним произошло. Предадут его земле или бросят в
огонь, а может, останется он где-то на поле на радость шакалам - мертвому все
равно.
Памятные даты на жизненном пути люди создают сами себе. Выпуск из школы,
женитьба, окончание высшего учебного заведения. Особенно торжественно последний
ритуал научились проводить в Вооруженных Силах. Пережил такой вдохновляющий,
радостный миг и Полуян.
Выпускники в новенькой, подогнанной по фигурам офицерской форме с
вожделенными лейтенантскими погонами на плечах стояли на плацу училища под
боевым знаменем. Все те, кто продолжал учебу и был обязан дальше тянуть тугую
лямку курсантской службы, хотя и стояли рядом, в том же строю, но уже были
отделены от выпускников незримой чертой. Ее между ними проложило офицерское
звание.
Гремела музыка. Звучали слова поздравлений. Вручались значки и дипломы.
Казалась, все мелочное, суетное позади, а впереди только солнце и радости...
Маду - Салах Мадуев - и Полуян стояли в строю плечом к плечу и, скосив
глаза, могли видеть на своих погонах маленькие, много обещавшие в жизни
звездочки. Лейтенанты были друзьями.
Рослый, крепко сложенный курсант-чеченец Салах Мадуев был прекрасный
гимнаст, крутил на перекладине "солнышко", пробегал за одиннадцать секунд
стометровку, вверх прыгал на метр девяносто, вниз - с двенадцати тысяч метров.
Железный мужик. "Десантура", одним словом.
Кровати Полуяна и Салаха в казарме стояли рядом, но друзьями они стали не
сразу. По-настоящему их побратала кровь, которая не пролилась.
Шли учебные прыжки на точность приземления на летном поле училища. Полуян
в порядке, определенном командиром, скакнул в бездну первым. Приземлился не
очень точно - в полуметре от центра мишени.
Расцепил замки, снял парашют и глянул вверх - кто там летит за ним?
Глянул и замер в оцепенении. Вниз падал десантник со "схлопнувшимся"
парашютом. То летел навстречу гибели Салах Мадуев. Он несся вниз, раскинув руки,
а за ним кишкой тянулся бесполезный живому человеку шелковый хвост.
- Стол! - Полуян впервые в жизни ощутил в себе командирскую строгую волю.
Голос его прозвучал в напряженной тишине громко и властно. И сразу, как ни
странно, ему подчинились даже два офицера, стоявшие рядом. Замысел курсанта
третьего курса поняли сразу все.
"Стол" - длинное брезентовое полотнище, которое расстилали на земле для
укладки парашютов, - мог смягчить удар падения. Пожарники натягивают брезент,
чтобы кто-то мог выпрыгнуть на него из окон горящего дома. Почему же нельзя
попробовать этот метод в данном случае?
Два десятка рук подхватили стол, растянули, бросились с ним бежать к
месту, куда падал парашютист.
Говорят, что многие люди, оказавшиеся в положении Салаха, достигают земли
уже мертвыми. Сознание неизбежной гибели парализует чувства и волю. Сердце не
выдерживает ужаса. И все... Оно замирает и останавливается.
Салаху не на что было надеяться, но он ни на миг не закрывал глаза,
принимая все происходившее за данность.
Ветер бил в лицо, свистел в ушах. Земля, огромная и зеленая, быстро
набегала, покачиваясь из стороны в сторону.
Салах вдруг заметил людей, бежавших по полю к месту, куда его несло. Он
увидел полотнище, которое тащили с собой товарищи. И понял, что собираются
сделать ребята. Понял и стал помогать им, движениями рук корректируя точку
падения.
Он угодил точно в середину туго растянутого "стола". Правая нога пробила
суровую ткань. Удар опрокинул Салаха на спину. Несколько курсантов, старательно
растягивавших брезент, пообломали ногти, но ткани из рук не выпустили.
- Во, блин! - Салах ошарашенно глядел на товарищей. - Ну, я попрыгал,
ребята!
Даже в тот момент он не облегчил душу курсантским забористым матом,
которым большинство ребят владеет со школьной поры.
С ранних лет Салах испытывал отвращение к бранным словам. Неподалеку от
места в Казахстане, где он рос, находился поселок Боккайнат. В переводе с
казахского название звучит вульгарно: "говно кипит". Кстати, по-казахски в
полном ладу с нормативной лексикой повелительное "не матерись" звучит как
"боктама", то есть по-русски - "не говнись", "не марай рот дерьмом". Салах очень
образно воспринимал это выражение и поганью рта не пачкал. Мат к нему не
прилипал. "Во, блин!" - было самым крепким выражением в его ненормативном
словарном запасе.
- Во, блин! Ну, я попрыгал, ребята!
Взвывая сиреной - так положено в подобных случаях, - подкатила "скорая
помощь". Дюжие молодцы - врач и санинструктор, уложили Салаха на носилки.
Впихнули в глубь машины.
Салах пытался сопротивляться, доказывал, что с ним все в порядке, но врач,
носивший погоны майора, прикрикнул:
- Лежать, курсант!
Команде пришлось подчиниться.
Ему прямо в машине впороли укол, потом продержали в санчасти, свозили в
госпиталь на рентген и, наконец, выписали в роту.
Командир капитан Лапшин, носивший на кителе парашютный голубой значок с
золотой накладной цифрой 1000, осторожно завел разговор о планах курсанта. После
того, что пережил Мадуев, далеко не каждый рискнет подниматься в небо и прыгать
в бездну, снова доверяя жизнь парашюту.
Салах сразу понял беспокойство капитана. Ответил весело:
- Дважды в одну воронку снаряд не попадает. Верно? Я теперь в воронке.
Лапшин протянул ему руку, красную и крепкую, как клещи.
- Молодец! Наш человек!
Командование училища представило Мадуева к медали "За отвагу". Но в
награждении отказали. Кто-то из высоких чинов не подписал представления. "О
какой отваге может идти речь? - спросил он. - Человек спасал свою жизнь. По
такой логике надо награждать тех, кто утопает, а не их спасающих".
Прямо из училища Полуяна и Салаха Мадуева направили в Туркестанский
военный округ командирами взводов в Ферганскую воздушно-десантную дивизию. Перед
самым вторжением в Афганистан соединение, которое долгие годы готовили к боевым
действиям в условиях гористой местности и жаркого климата, было расформировано.
Опытные кадры стали "рассовывать" по другим частям и военным округам.
Лишившихся мест Полуяна и Мадуева зачислили в штат отдельного батальона
офицерского резерва. После краткосрочной прожарки на каракумском солнце обоих
отправили командирами взводов в Афганистан. Там в одном из рейдов Салах отдал
долг приятелю.
Два взвода - старшим группы назначили Полуяна - получили задание в пешем
порядке перевалить через скалистый хребет Сейяхкерм и усилить роту, державшую
скальный проход.
Ночь первого дня пути застала взводы в горах. Устроились на ночевку на
голых камнях. Утром Полуян пробудился от холода, открыл глаза. Над ним стояло
небо, усыпанное угасающими звездами. Ветер, обдувая лицо, шевелил волосы и
путался в усах, отчего все время хотелось чихнуть. Полуян облизал губы,
обожженные солнцем, и ощутил соль, выступившую на верхней губе. Хотелось пить.
Он присел, обхватив колени руками, огляделся. Его солдаты лежали на
камнях, образовав нечто вроде ритуального круга. Каждый заранее лег так, чтобы
при нужде создавалась позиция, пригодная для круговой обороны. У гребня,
скрываясь в тени утеса, маячил часовой. По фигуре Полуян узнал ефрейтора
Божкова. Одобрительно подумал, сколь удачно назначил человека на последний,
самый трудный этап караула. Божков - мужик двужильный, как телефонный провод:
тонкий, а порвать не порвешь - основа стальная.
Взяв автомат и махнув рукой часовому, чтобы не беспокоился, Полуян
двинулся вверх по крутому хрусткому склону. Тревожить людей, будить Мадуева не
стал. Знал, как дорога каждая минута сна, выпадающая ненароком солдату. Ведь
спят-то они вполглаза.
Из-за далеких хребтов сочился бледный свет. Легкий туман в лощинах быстро
редел, рвался в клочья. Постепенно все явственнее прочерчивались контуры
каменных утесов. Небо распахивалось, раскрывалось над миром новым днем войны.
Чем выше поднимался Полуян, тем шире становился обзор. От камней,
остудившихся за ночь, тянуло холодком.
Взобравшись к прогибу седловины, Полуян залег, чтобы не маячить на гребне.
Приложил к глазам бинокль. На той стороне кряжа должен находиться ключ -
"сарчашма", - от которого рождался и сбегал в долину неглубокий ручей - "джой" -
со вкусной горной водой. Вести туда людей с вечера Полуян без разведки не
рискнул, знал, что тропа, на которой есть источники воды, привлекает в равной
мере и людей, и зверей.
Приближенный мощной оптикой, дальний склон словно надвинулся на
наблюдателя тяжелой массой. Круча вздымалась вверх рыжими уступами, которые в
скалах вырубили ветры и перепады температур. За дальним гребнем вздымались
хрустальные вершины могучих пиков Гиндукуша. Безмолвные, безучастные к делам
людским, они стояли, олицетворяя вечность мира, его незыблемую прочность.
Внизу, метрах в сорока ниже места, где лежал Полуян, темнела чаша родника,
обвалованная камнями. Желание напиться стало нестерпимым. Не обнаружив ничего
подозрительного, Полуян спустился к источнику. На всякий случай держал автомат
наизготовку.
Близкая опасность обостряет инстинкты, заставляет работать чувства,
которые притупляются в мирной городской жизни. Потянув носом воздух, Полуян
вдруг явственно ощутил - пахнет опасностью. Он поначалу и сам не понял, что его
встревожило, но ощущение близкой беды заставило замереть и прислушаться. В этой
глуши, забытой даже Аллахом, в этот час быть никого не могло, но кто знает, чем
не шутит дьявол?
Сначала Полуян заметил темное пятно под кустом терновника. Пятно
отличалось по цвету от грунта, лежавшего вокруг, подойдя к кусту, присел и начал
принюхиваться. Запах табака, который он поначалу ощутил как слабое дуновение,
вдруг стал гуще и резче. Приглядевшись, Полуян заметил под кустом белое пятно,
светившееся под колючей ветвью. Пальцем тронул землю и понял: лежит окурок.
Вынул нож, вонзил лезвие в землю и выковырнул недокуренную сигарету с фильтром,
с золотистой каемкой у края.
Теперь Полуян понял и значение темного пятна у куста. Кто-то, куривший
европейские сигареты, топтался на камнях, справляя малую нужду. Стараясь ничем
себя не обнаружить, Полуян ушел за гребень. Он даже не попробовал воды, которая
так соблазнительно журчала в чистом каменистом ложе.
Солдаты поднялись по команде мгновенно. Без шума и разговоров. Не туристы
- разведчики, тени гор. Выглядели все достаточно свежими - сон стряхнул
усталость, возбудив в каждом свирепый голод и желание двигаться.
- Завтракать некогда. Пожуйте галеты. Проверьте оружие.
Подошел Салах. Полуян рассказал о странных следах, обнаруженных за
гребнем.
- Нужно послать разведку, - предложил Салах.
- Сержант Рогов, рядовой Прошин. - Полуян взглянул на часы. - Ждем через
двадцать минут. Всем остальным занять позицию на гребне. Головы не высовывать.
Разведчики вернулись раньше - через пятнадцать минут.
- В лощине, метрах в двухстах от родника, - душманы, - доложил Рогов. -
Семь человек. Охраняют груз. Все сидят у костра, метрах в сорока от склада.
Видимо, ждут караван или носильщиков. Греют еду. Судя по поведению, не
торопятся. Значит, караван не скоро.
- Что за груз? - насторожился Салах. - Может, боеприпасы?
- Трудно сказать. Штабель большой. Прикрыт брезентом.
- Что будем делать? - Салах смотрел на Полуяна, ожидая его решения.
- Их семеро. Мы пойдем пятью парами. С охватом.
Когда солдаты приготовились, Полуян подал команду:
- Двинули!
Сам же поудобнее перехватил автомат и ощупал магазины в карманах
нагрудника. Затем вытащил нож, прижал клинок к запястью. Пригнулся и ускоренным
шагом пошел вверх по склону. У гребня задержался. Прислушался. С той стороны
склона не доносилось ни звука.
Миновав перевал, вместе с Салахом добрались до каменистой зубчатой
гребенки, которая выпирала из недр и надежно прикрывала тех, кто находился в
лощине.
Отыскав удобное место, Полуян глянул вниз и сразу же увидел груз, который
покрывала зеленая прорезиненная накидка, "украшенная" коричневыми камуфляжными
пятнами. Никого рядом не было. Моджахеды полагали, что в этих местах никто,
кроме них, не может оказаться.
Полуян, глянул на Салаха, - тот залег, приготовившись к бою, - и по склону
крадучись приблизился к складу. Никого рядом не было. Отогнув полог, заглянул
под него. Тесно сдвинутые один к одному на камнях лежали тюки, обшитые
парусиной. На тюках чернели иероглифы китайской маркировки. И тянуло сладковатым
конопляным духом.
- Вот зараза, - прошептал Полуян. - Наркота...
За спиной хрустнули камни и раздался негромкий голос:
- Салам!
Мысли работали четко, телеграфно. Салах даже при желании выстрелить не
сможет. Моджахед, скорее всего, мужик смелый, сильный. Иначе бы сразу воткнул
меж лопаток нож. Стрелять не будет, раз не сделал этого сразу... Русский нужен ему
живым... Так он будет стоить дороже... Сейчас возьмет захватом сзади... Придется
бросать противника через плечо.
Полуян глянул через плечо и увидел стоявшего сзади человека в потрепанных
кедах и серых брюках, едва прикрывавших щиколотки.
В следующее мгновение моджахед схватил противника за горло. Однако
смельчак допустил промах, упустил свой шанс. Его хватка вдруг ослабела, руки
сползли с плеч Полуяна. Тот оттолкнул от себя нападавшего, и моджахед
...Закладка в соц.сетях
