Жанр: Боевик
День джихада. Зарево над Аргуном.
...цательные глазки, аккуратный носик с чувственными ноздрями, яркие,
соблазнительные губы. Короче, девочка-куколка.
Она уселась перед полковником в вольной позе - закинув ногу на ногу. Кутин
всячески старался не глядеть на её круглые матовые колени, но его взгляд
автоматически на них фокусировался, и отвести его в сторону было трудно.
Тема беседы была банальной. Незадолго до их встречи ФСБ края провела
успешную операцию по раскрытию и задержанию подпольной группы торговцев
огнестрельным оружием. Основной товар - пистолеты ТТ ижевского производства с
удлиненным стволом, на конце которого имелась нарезка, позволявшая надежно
крепить глушитель. Последний также изготовлялся в заводских условиях и душил
звук выстрела до уровня хриплого вздоха. Пистолеты подобной конструкции
пользовались особым спросом у профессиональных наемных убийц как в самой России,
так и за рубежом.
Операция готовилась и проводилась в тайне. Однако при задержании один из
покупателей оружия, цыган по национальности, открыл стрельбу. Снайпер покончил с
ним с первого патрона, но три выстрела в квартире все же прозвучали.
По городу поползли слухи один страшнее другого. Говорили о террористах, о
готовящемся нападении чеченцев. Прояснить обстановку, рассказать горожанам о
том, что случилось на самом деле, взялась Кагарлицкая. Это стало главной
причиной, по которой Кутин не мог отказаться принять журналистку. Пресечь
распространение нелепых слухов - в его же интересах.
- Вы будете откровенны? - Гостья задала вопрос с чарующей улыбкой.
- Не совсем. - Таким ответом Кутин как бы подчеркивал свою откровенность.
- Вы ведь пришли ко мне с готовым мнением. Разве не так?
Кагарлицкая рассмеялась звонким, по-детски радостным смехом. В тот же миг
телефон, стоявший на столе Кутина, зашелся в истерическом писке.
- Простите.
Полковник поднялся из-за журнального столика, оставив гостью наедине с
бутылочками "пепси" и вазой с фруктами. Прошел к рабочему месту. Взял трубку.
- Валерий Борисович? - Громкий голос ударил в ухо визгливым дискантом.
- Минуточку. - Кутин перехватил трубку так, что указательный палец прижал
мембрану. Теперь он мог регулировать громкость звука - чтобы журналистка
ненароком не услышала слова его собеседника. - Говорите.
- Валерий Борисович, это Балясин. - Теперь голос звучал в тональности
комариного писка. - У нас захват...
Этот писк словно оглушил Кутина. Он стоял, не зная, что ответить, как
поступить. Отдавать распоряжения прямо отсюда, из кабинета, где сидела
газетчица, - значило с головой окунуться в дерьмо. Попросить её уйти - ещё
опасней. Баба вцепится в это дело мертвой хваткой, от такой ничего не скроешь.
- У нас захват, - повторил Балясин. - Валерий Борисович, вы меня поняли?
- Простите, Игорь Михайлович, я чуть было не забыл. - Кутин мысленно
усмехнулся, представляя, какое лицо в этот момент у начальника УВД Балясина. - Я
распоряжусь. Все будет хорошо.
Кутин повесил трубку и тут же нажал клавишу интерфона.
- Саныч, ты?
- Я... - Полковник Мацепуро, командир группы "антитеррора", которого Кутин
никогда не называл Санычем, слегка ошалел от такой фамильярности.
- Прости, дорогой, у меня сейчас пресса. Галина Яковлевна Кагарлицкая. Да,
та самая, знаменитая. А мы с Балясиным сговорились вместе пообедать. Третьим
приглашаю тебя. Ты прямо сейчас свяжись с ним, и обдумайте меню. По полной
программе. Повторяю - по полной. Не жмитесь. Все понял?
Мацепуро не понял ничего, кроме того, что шеф не имеет возможности
говорить открыто. Однако ответил:
- Понял!
Кутин тут же дал отбой. Отключив связь, повернулся к Кагарлицкой.
- Так с чего мы начнем? Спрашивайте.
- Вы часто обедаете по "полной программе"? - Газетчица, явно намекавшая на
банальную пьянку, считала, что очень удачно сострила.
Мацепуро, не медля, набрал номер Балясина.
- Игорь Михайлович? Мацепуро. Что случилось?
Балясин выругался.
- Он что, твой шеф, с утра поддатый? Я ему сообщил: захват. А он попер
ерунду...
- Захват?! - Мацепуро был готов услышать слово "захват" в любой момент,
однако не жаждал этого. - Спокойно, Игорь Михайлович. Я вас понял. Шеф говорить
не мог. У него сидит корреспондентка. Кагарлицкая.
Балясин снова разразился отборной бранью.
- Эта сучка что, за день чует жареное? Как запахнет где, она уже тут как
тут!
- Давайте не терять время попусту. - Голос Мацепуро зазвенел металлом. -
Где, что, когда?
Балясин изложил сообщение, переданное милицией из аэропорта.
Мацепуро задал только один вопрос:
- Какие у них требования?
- Дурные. Просят миллион долларов. Вертолет. Если денег и машины не будет,
они начнут стрелять по заложнику каждый час.
- Все ясно, выезжаю. Вертолет беру на себя. Вы ищите деньги. И еще...
Перекройте дорогу на аэропорт, главное - не пропустить прессу. Поставьте самых
рьяных гаишников. Пусть делают что хотят: проверяют техническую исправность
машин, документы. Они у вас это умеют. И отключите телефонную связь аэропорта с
городом. Начисто. Для всех.
Майор Терехов, проклиная в душе тех, кто отдал приказ гнать необученный
батальон в Чечню, а ещё больше - строптивого комбата, который встал на дыбы и
выполнять приказ не хочет, отправился в батальон. Полуяна он застал в штабе.
Подполковник что-то писал. Едва майор вошел, он убрал лист бумаги, сунул в ящик
стола.
- Агитировать? - спросил с ехидцей. - Предупреждаю, в подразделениях армии
политическая агитация запрещена.
- За президента можно. Он верховный главнокомандующий и стоит выше
политики.
- Это что-то новенькое для демократии, ну да ладно, валяй, комиссарвоспитатель,
кажется, так тебя комполка зовет?
Терехов пропустил колкость мимо ушей.
- Игорь Васильевич, как мужик с мужиком... Можно?
- Слушаю.
- Если честно, меня происшедшее удивляет. Вы человек умный, образованный...
- Добавь еще: с боевым опытом.
- Добавлю. И скажу: именно все это, взятое вместе, должно заставить вас
одуматься. Согласен: батальон не обучен. Воевать с ним будет трудно. Но можно.
Не боги горшки обжигают...
- Война, майор, не гончарное производство. Она не обжигает горшки, она их
бьет.
- Я хотел образно...
- А мне по душе конкретность. Ты сам-то хоть десять минут лежал под
обстрелом?
- Какая разница - лежал, не лежал? - Терехов обиженно покраснел.
То, что ему не довелось воевать, - не его вина. Просто не повезло. Так
разве он виноват в чем-то?
- Разница большая, комиссар-воспитатель. Я вот сам в жопу раненный.
Хочешь, покажу? И не потому, что убегал. Лежал в укрытии, а осколок мины меня
культурно пометил. Рваной раной и большим пролитием крови. Можно было бы
плакаться, а я доволен. После ранения у меня из задницы мозги переместились на
свое место. Туда, где им быть положено...
- Вы не имеете права со мной так разговаривать! Не имеете!
Чуткий на слово военный гуманитарий, Терехов сообщение о первичном
размещении мозгов Полуяна полностью принял на свой счет. И обиделся.
- Я разговариваю с тобой как с товарищем. Надеялся, что ты поймешь.
Наверное, зря. Тогда учти, майор, я не козел-провокатор.
- Это намек?
- Окстись! Просто широко известный факт.
- Не знаю...
- Я объясню. На бойнях всегда держат козла. Когда привозят на убой отару
овец, он встает впереди и ведет их в забойный цех. Козла, естественно, под нож
не пускают. Он нужен мясникам. Такого козла и называют провокатором.
- Выходит, я козел?! - Терехов вскипел, брызнул слюной.
- Нет. Все вы - в роли мясников. А козлом стараетесь сделать меня. Хватит,
я уже однажды сам себе такую роль отводил.
- И когда же это было? - Терехов думал, что именно так удастся перевести
разговор в конструктивную плоскость.
- У отца был приятель. Умер. У него остался сын, окончил Московское
общевойсковое училище. Получил назначение в Киевский военный округ. А парень
оказался молодой, дурной. Его потянуло повоевать в Афгане. Я ему, второй дурак,
помог туда попасть...
- Почему дурак? Для военного долг - святое дело.
- Потому, майор, что парню начальство долгом определило службу во
внутреннем округе. А я его вытолкнул на фронт. Не послал куда подальше, не
вправил мозги... и помог. И только потом понял, какую на себя взял ношу. Сидел и
ждал: останется он жив или нет.
- Остался?
- Да. На его и мое счастье. Но пока он вернулся, я себя все время казнил:
на хрен было парня в пекло толкать? Имел я на такое право?
- Понимаю. - Терехову показалось, что он нашел уязвимую точку в
рассуждениях Полуяна. - Вы определили - поехать воевать человеку или нет. Это
ответственно. В нашем случае все определили сверху. Не здесь, в бригаде, а в
Москве. - Терехов поднял палец к потолку. - Есть разница. Поэтому на вас,
товарищ подполковник, не ляжет никакого греха.
- Вот, оказывается, какая радость! А я, дурак, сижу голову ломаю: как
провести референдум матерей. На тему "Есть ли разница: посылает их сыновей
умирать с улыбкой на устах комбат Полуян или министр обороны Грачев из Москвы".
- Подражая майору, Полуян поднял палец вверх.
- Вы это всерьез? - Терехов растерялся.
- Что?
- Насчет референдума.
- Какие же могут быть шутки?
Терехов встал. Одернул полы кителя, пригладил волосы. Надел фуражку.
- Это... - Голос его звенел и срывался. - Это уже государственное
преступление, товарищ подполковник. Подстрекательство к мятежу.
- Ну, поехал!.. Добавь еще: Полуян - враг народа. Раздавим гадину...
Терехов круто повернулся через левое плечо и вышел из штаба.
За свою службу комбриг генерал-майор Дымов побывал и под огнем, и в огне.
Смелый в схватке, он был робок в отношениях с высоким начальством. Чужая пуля
может только убить. Начальственное неудовольствие - стереть в порошок, размазать
по стенке, лишить перспектив на будущее, выкинуть из привычного круга жизни...
Нет, иметь дело с начальством, особенно в эпоху, когда даже любимца президента
могущественного министра обороны Павла Грачева пресса то и дело кусает за
задницу, не просто опасно, а опасно смертельно.
Прикидывая в уме возможные последствия отказа Полуяна выполнять приказ,
Дымов решил, что замалчивание ЧП даже на период, пока Мохнач сам ведет
разбирательство, просто недопустимо. Встанет комбат в позу, упрется рогами,
выйдет конфликт за ворота полка - и все равно придется докладывать наверх
большому начальству. Но тогда сразу - а в этом Дымов не сомневался - ему скажут:
где же ты раньше был? Почему молчал? И он сам себя поставит первым в очередь за
взысканием.
В тот же вечер по закрытому каналу связи Дымов вышел на командующего
флотом.
Адмирал Антонов снял трубку сам.
- "Второй" слушает.
Все знали: "второй" - это командующий. Правила кодирования должностей
запрещают высшему чину присваивать себе первый номер. Иначе какое же это было бы
кодирование? А "второй" - уже маскировка. Впрочем, "первого" адмирал вообще в
таблицах переговоров ни для кого не оставил. Этим номером он в личных беседах
обозначал Главнокомандующего Военно-Морским Флотом. Выходило - "первый" в
Москве, "второй" - где надо.
- Здравия желаю, Андрей Алексеевич. Дымов докладывает.
Когда звонят сверху вниз - это нормально. Если же - снизу вверх, значит,
сообщат о чем-то гнусном, испортят настроение либо начнут просить о чем-то. От
таких звонков, как говорил адмирал, у него "опухали пятки".
Дымов обстоятельно доложил о происшествии, постарался представить дело
так, чтобы командующий сразу понял все недостатки Полуяна - строптивость,
политическую незрелость, проявившуюся в условиях демократии, его сумасбродство.
Адмирал понял, единственное, от чего надо предостеречь Дымова, это от "привязки"
случившегося к политике и демократии. И он вразумляюще сказал:
- Мы, Вооруженные Силы, стоим вне политики. У нас все преступления только
уголовные. Так что ты политику этому Полуяну не лепи. Это может потянуть за
собой нежелательные последствия.
- Понял! - Дымов с энтузиазмом сообщил о своем согласии с адмиралом.
- Что решил? - Адмирал брал быка за рога.
Дымов рассказал о принятых мерах.
- Смотри, не переусердствуй. Впрочем, пока комбата не трогай. А батальон
надо отправлять. Никто приказ нам не отменял. Есть у тебя кем заменить Полуяна?
- Так точно. У Мохнача зам по трёпу - готовый комбат. Терехов. Майор.
Употребляя в отношении политработника, заместителя по воспитательной
части, определение "зам по трёпу", Дымов подчеркивал, насколько чутко он
воспринимает все, что исходит из уст любимого адмирала. Однажды Антонов в его
присутствии назвал проштрафившегося воспитателя именно так, и Дымов это крепко
запомнил.
Адмирал промолчал, но Дымов понял: его слова встречены благосклонно.
- Терехов потянет батальон? - Адмирал намеренно демонстрировал сомнение. В
случае чего - он припомнит свои колебания, и выйдет так, что поручился за
выдвиженца сам Дымов. Но комбригу терять было нечего.
- Конечно, полководец он ещё не готовый. Но дело знает.
Дымов с удовольствием подставил бы самого Мохнача - пусть бы поехал
повоевал, - но подставлять его опасался. Вдруг у полковника имелась крепкая рука
в Москве? У тех, кто повязан кровью, пролившейся на Арбате в центре Москвы, -
свой круг и своя порука. Не принимать этого во внимание просто глупо.
- Хорошо, верю. - Адмирал принял предложение. - Высылай представление. Мы
документы оформим быстро. Теперь дальше. В чем-то твой Полуян прав, и надо
хвосты в боевой подготовке быстренько подтянуть. Завтра, прямо с утра, начинай
усиленные занятия с батальоном. Патронов не жалейте. Я прикажу подкинуть.
- Это хорошо. Не мешало бы придумать что - нибудь с продовольствием.
Солдат уже задушили капустой... '
- Добро. Подкормим. Я дам команду, потрясем НЗ. И еще: Полуяна завтра же в
мой штаб. Я им здесь сам займусь.
Окончив разговор с комбригом, адмирал немедленно соединился с флотской
прокуратурой. Прокурора на месте не оказалось - выехал в островной гарнизон по
срочному делу. Пришлось говорить с его заместителем.
Антонов понимал: только крутость, беспощадность может успокоить московское
начальство, если весть о случившемся дойдет до столицы.
Адмирал ждал перевода в Москву. Хотя вопрос не был решен окончательно, но
друзья из Главного штаба уверяли - бумаги уже на столе у министра, вот вернется
он из очередной командировки и сразу все подпишет. Антонов терпеливо ждал.
В столицу адмирала влекло не честолюбие. Он уже давно прошел те ступени,
когда "шайбы" на его погонах быстро росли в числе и увеличивались в размерах, а
золотые "поленья" на рукавах черного кителя становились все шире и шире.
Изначально честный, Антонов в какой-то момент понял, что его силы на
излете, что слишком мало существует должностей, на которые он мог бы
претендовать, что теперь для задницы, давно "обросшей ракушками", надо искать
гавань с теплой водой, и поэтому не шел на обострение отношений с теми, кто имел
хоть какую-то подпору в высоких государственных сферах. Тихая гавань для
корабля, который не гудит при каждом маневре и не старается привлекать к себе
внимание, обозначилась довольно ясно: Москва, Главный штаб флота. Дом и служба в
столице гарантировали удобный отстой у пирса, до которого ещё предстояло
добраться, не сев на мель, не получив пробоины в днище.
И вот, на тебе! Придурок из морпехоты. Не моряк, а какое-то
беспозвоночное. Сапог, приписанный к морю, ставит судьбу его, Антонова, в
зависимость от своих закидонов.
Сколько ни вспоминал адмирал, но не мог припомнить случая, когда бы
кадровый офицер, всей жизнью и службой подготовленный к войне, отказался идти в
бой и вести за собой подчиненных. А эти два сухопутных сапога - Мохнач и Дымов -
не могут понудить строптивого недоноска выполнить приказ, отданный Москвой.
Вообще-то, адмирал невысоко ценил московское сухопутное начальство. Во
времена красных околышей Антонов охотно озадачивал друзей простой загадкой: "Не
хер, не морковка, а красная головка". Ответ: "Пехотный генерал" - валил с ног
черноштанную морскую братию, хватавшуюся за животики. Не лучшего мнения о
"сапогах", хотя те уже переобулись в ботинки, адмирал оставался до сих пор.
Совершенно беспомощные выдвиженцы демократии - генералы Кремля, бездарный
Грачев, названный президентом, словно в насмешку, "лучшим министром обороны в
истории", - все они разлагали Вооруженные Силы. Хреновы "сапоги" из Министерства
обороны считают себя настоящими вояками. Обвешались академическими значками... А
вот чеченцы, спустившиеся с гор пастухи, врезают этим стратегам по мозгам, да
так, что теперь офицеры, кто поумней, соваться в Чечню отказываются.
Вопреки всему, что думал, адмирал принял решение:
- Пора кое-кого судить! По всей строгости!
Зампрокурора флота майор Трескун, который за время службы командующего
флотом видел лишь издали, а уж говорить с ним не имел чести никогда,
почувствовал, что язык прилипает к горлу, когда в трубке раздался командирский
рокочущий голос.
Ацмирал говорил с юристом тоном, каким отдавал приказы: "Выход в море - в
три часа. Подход к месту десантирования - в пять. Высадка - в пять ноль пять".
Только задачи перед Трескуном ставились другие: "Выдать постановление на арест,
возбудить уголовное дело. Мера пресечения - содержание под стражей. Следствие
провести в сжатые сроки - день-два. Отдать под суд".
Окостеневшим языком Трескун успевал только вставлять слово "есть!" после
каждой телеграфно краткой фразы командующего. Ему бы сказать: прокуратура будет
руководствоваться законом и постарается во всем разобраться, но на такой подвиг
майор не решился.
Кто такой командующий флотом? Эверест. А майор юстиции со всеми своими
кодексами в руках? Всего лишь песчинка на склоне этой горы. Величины
несовместимые...
Хорошо хоть под конец адмирал предоставил прокуратуре свободу маневра:
"Статью подберите сами. И весь юридический гарнирчик за вами".
"Глубокое понимание законности", - подумал Трескун. Однако воздержался от
проявления эмоций.
Полуяна арестовали прямо в приемной командующего флотом, когда он ожидал
приема.
Чувство опасности возникло сразу - едва Полуян в назначенный час появился
в адмиральском "предбаннике". Обычно здесь можно было встретить по меньшей мере
двух контр-адмиралов и нескольких чинов пониже, дожидавшихся аудиенции. Теперь
же не было никого, кроме капитан-лейтенанта, помощника Антонова. И в коридоре,
которым Полуян прошел к кабинету, никто ему не попался навстречу. Даже в курилке
на лестничной площадке между этажами, отмеченной табличкой "Курить здесь", не
толклись любители табака.
Когда Полуян вошел, капитан-лейтенант лишь на мгновение оторвался от
бумаг. Жестом сигнальщика, семафорившего флажками, махнул рукой в сторону
стульев у стены.
Сесть Полуян не успел. В приемную вошли трое - низенький худенький
флотский майор и два рослых морских офицера - капитан 3-го ранга и капитанлейтенант.
О служебном предназначении двух последних красноречиво говорили их
крепкие дубленые шеи и широкие развитые плечи. Капитан-лейтенант - несмотря на
то, что было тепло, - держал в руке темный матросский бушлат.
- Подполковник Полуян? - спросил майор, задирая вверх острый чисто
выбритый подбородок. - Игорь Васильевич?
- Да. - Полуян уже понял, к чему надо быть готовым и что сейчас
произойдет.
- Вы арестованы.
- Есть постановление прокурора? - Полуян задал вопрос таким тоном, будто
уже имел солидный опыт подобных задержаний.
- Есть разрешение командующего, - майор держался уверенно, высокомерно -
так говорят милиционеры с задержанными карманниками, - а прокурор я сам.
- Сдайте оружие. - Капитан 3-го ранга старался не глядеть Полуяну в глаза.
- Съездить за ним в гарнизон? - У Полуяна достало выдержки, чтобы
пошутить.
Никто даже не улыбнулся. Неужели ждали, что подполковник кинется в
рукопашную?
- Руки перед собой!
Полуян выполнил требование. Щелкнули браслеты наручников. Капитанлейтенант
набросил на оковы бушлат. Так они и шли по коридору к выходу: впереди
майор, за ним Полуян с бушлатом на руках, позади два крепких морских офицера -
авианосец в сопровождении эскадры охранения...
Высоко в бледно-сером небе над аэропортом плавилось, истекая яростным
жаром белое солнце. Со стороны калмыцких степей - с востока - дул иссушающий
суховей.
Автобус, захваченный террористами, в одиночестве стоял посреди летного
поля.
Мацепуро огляделся.
- Что ж, неплохо.
- Что? - Заместитель Мацепуро майор Глущак не сразу понял мысль командира.
- Хорошо стоит, говорю. На самом пекле. Это полезно.
- Бронежилет? - Глущак хорошо знал привычки командира, но не спросить его,
как всегда, не мог.
- Нет, перебьюсь. - Мацепуро понимал, что боевое облачение неизбежно
вызовет у террористов ненужные подозрения, усилит и без того повышенную
нервозность.
- Все, я пошел. - Он глубоко вздохнул и протянул Глущаку руку - ладонью
вверх. Тот звонко шлепнул по ней пятерней.
На переговоры Мацепуро шел, надев белую тенниску и широкие вольного покроя
брюки. Ни оружия, ни защиты. Лишь вместо пуговки над ширинкой - жучок-микрофон.
Мацепуро в душе никогда не считал себя смельчаком. Знал, что такое страх,
и всячески старался преодолеть его проявления.
Мальчишкой, ныряя в пруд, Гриша пугался темноты, которая густела в глубине
у самого дна. И в то же время страстно хотел туда занырнуть. На берегу пруда
стояла водокачка, гнавшая воду на колхозные огороды. И Гриша стал спускаться в
глубину, перебирая руками по трубе водозаборника. Он нырял с открытыми глазами и
в страхе смотрел, как над головой красная торфяная вода становилась темнобагровой.
Вылетал на поверхность пробкой, жадно хватал ртом воздух и с ужасом
вспоминал тишину таинственного подводного мира, думал, что никогда больше не
станет подвергать себя такому испытанию. А уже минут через десять-пятнадцать,
отдохнув и погревшись на солнце, снова подплывал к водозаборнику и нырял,
погружался все глубже и глубже. Так продолжалось до тех пор, пока он не достиг
дна и, пошарив рукой в густой илистой "подушке", не нашел что-то твердое.
Выскочил из воды, держа в руке эмалированный горшок с дырявым днищем. Поднял
трофей над головой, показал товарищам. До него достать со дна доказательство
своего там пребывания никто не сумел, хотя своей храбростью хвалились многие.
По мнению Гриши, самым неприятным во всей этой истории было то, что он
стал легко добираться до дна, но ни разу, находясь в таинственной темноте
глубины, не испытывал чувства радости. Смутная и необъяснимая тревога не
оставляла его до тех пор, пока он не оказывался на поверхности и не делал глоток
свежего воздуха.
...Подходя к автобусу, Мацепуро вытащил из кармана брюк носовой платок,
обтер потный лоб и помахал рукой. Потом стянул с себя тенниску.
Из открытой двери автобуса донесся гортанный крик:
- Заходи, гостем будешь! - Террористы шутили, демонстрируя свою
решительность и твердость духа.
Мацепуро вошел в салон - и словно оказался в духовке. Металл накалился,
воздух стал сухим и горячим. Подумал с удовлетворением: "Это ладно. Жара быстро
измотает боевиков, и говорить с ними будет проще".
- Оружие есть? - На полковника в упор смотрел ствол автомата.
Мацепуро уже успел разглядеть террориста. Молодой - лет тридцати-тридцати
пяти, крутые плечи, на левой щеке узкий белый шрам, черные волосы, крупный с
горбинкой нос. Глаза карие, белки красноватые от бессонницы. Серо-зеленая
куртка-ветровка топорщилась на груди. Судя по всему, во внутренних карманах
запасные магазины к автомату.
Автоматы же - "борз". Дерьмо полукустарного производства. Часто дают
перекосы, "жуют" гильзы.
На голове черная шляпа с засаленной лентой.
Линялые джинсы, на ногах - белые замызганные кроссовки. "Парься, парься,
дружок, тебе это полезно".
Характер, судя по разговору и поведению боевика, горячий, легко
возбудимый, с некоторой долей параноидальности. Короче, для переговоров партнер
не самый удобный, но при таких обстоятельствах, когда выбора нет, придется
работать с ним.
- Можно, я надену рубаху? - Мацепуро потряс тенниской, показывая, что в
ней ничего нет.
- Зачем снимал? - Рахман был полон подозрительности.
- Чтобы ты видел - у меня нет оружия.
- Я вижу.
- Ты нервничаешь? Успокойся.
Боевик сверкнул глазами.
- Не нервничаю. - Он вытянул перед собой руку. Пальцы чуть подрагивали. -
Видишь? Совсем спокоен.
- Отлично. Может, присядем? В ногах, говорят, правды нет.
Стоя беседовать с террористом, который не убирает пальца со спускового
крючка, - дело малопродуктивное.
Было очевидно: боевик колеблется. В каждом движении, в любом предложении
парламентера он пытался угадать опасность и старался её избежать.
- Боишься? - громко спросил Мацепуро - так, чтобы слышали остальные
террористы. - Я пришел с миром. Один. Вас много...
- Садись.
Террорист кивнул на заднее сиденье. Девочек, недавно игравших там, он
успел пересадить вперед, поближе к старухе.
Мацепуро протиснулся к окну. Боевик сел у прохода и приставил ствол
автомата к боку полковника - все же чего-то опасался.
- Удобно? - спросил он, неожиданно улыбнувшись. При этом больно ткнул
Мацепуро стволом под ребра.
- Спасибо, - ответил тот невозмутимо. - Как тебя зовут?
- Зачем?
- Хочу с тобой поговорить как с человеком. А у каждого человека есть имя.
- Абдулла.
- Раб божий.
- Что сказал? - Боевик насторожился.
- Сказал, хорошее имя. По-арабски Абд - Аллах, значит раб Аллаха. Раб
божий по-русски. Не волнуйся.
- Хватит, начальник. Давай по делу. Рахман вернулся к своему обычному
состоянию "заведенности". Опять пришлось его успокаивать.
- Постой, Абдаллах. Я тебе не начальник. Я просто порядочный человек. Как
у вас по-чеченски? Тайна стаг? Верно?
- Так, - согласился Рахман, подтверждая свое чеченское происхождение. - Но
хороший человек мне не нужен. Мне надо начальника.
Было видно - сейчас снова заведется.
- Ты думаешь, к тебе приедет генерал? В погонах, со звездами? Тогда скажи,
ты видел генералов, которые ходят на такие переговоры?
- Имеешь полномочия?
- Имею. Говори, что требуете?
- Я уже говорил. Мальчик к вам ушел.
- Ты должен все сказать сам. Кто такой мальчик? Он пр
...Закладка в соц.сетях
