Жанр: Боевик
День джихада. Зарево над Аргуном.
...ишел и наложил в
штаны. Вот чего ты добился.
- Требуем совсем немного. - Рахман обнажил в улыбке белые зубы. - Требуем
миллион долларов. Вертолет.
- Разумно, - Мацепуро не собирался на этом этапе торговаться. - Сейчас я
пойду и передам твои предложения.
- Требования, - поправил Рахман.
- Да-да, требования. - Мацепуро охотно согласился.
- Сообщай отсюда.
- Ты шутишь, Абдаллах? - улыбнулся полковник. - Я к тебе почти без штанов
пришел.
- Почему рацию не взял?
- Не мог, - ответил Мацепуро спокойно и твердо. - Мы с тобой не были
знакомы. Теперь пойду возьму. - Он поднялся. - Убери автомат.
Впервые Мацепуро участвовал в освобождении заложников пять лет назад. В то
время ни у кого не было опыта проведения подобных операций с малой кровью. И
начальству, и тем, кто должен был осуществить захват, предстояло определить
характер действий по ходу дела. Начальство выбрало жесткий, силовой вариант.
Теперь Мацепуро понимал, что разрядить накалившуюся тогда обстановку могли
только переговоры. Но как и для чего их вести, никто не представлял. И главное -
не умел. Полковник Бесчастнов, приехавший из Москвы к месту происшествия и
взявший на себя руководство операцией, считал, что лучшим выходом будет доклад в
центр об уничтожении террористов. Жизнь заложников, их безопасность в то время
во внимание не принимались. Бесчастнов отдал спецгруппе приказ атаковать
бандитов, захвативших самолет.
Вспоминать, что там было, Мацепуро и сейчас не мог без содрогания. В ходе
атаки на трех террористов, засевших в салоне, было убито шесть человек. Еще
одного пассажира, в ужасе выпрыгнувшего из самолета с высоты второго этажа,
внешняя охрана приняла за убегавшего бандита и расстреляла на месте падения.
Сейчас, неторопливо беседуя с главарем, Мацепуро оценивал ситуацию. В
первую очередь он постарался определить характеры и способности членов банды.
Все они располагались так, чтобы удобно было следить за пассажирами в салоне, и
их лица Мацепуро хорошо разглядел. "Сидят, как на скамье подсудимых", - подумал
он и даже улыбнулся пришедшей на ум мысли.
Террорист, расположившийся на ступеньке у передней двери, держал под
прицелом водителя и часть салона. Это был мужчина возрастом за сорок.
До самого недавнего времени он носил бороду, о чем свидетельствовали щеки
и подбородок, выделявшиеся своей бледностью на загорелом лице. Похоже, это был
боевик с опытом. Судя по хмурому лицу, плотно сжатым губам, по тому, как он
оглядывал заложников, - человек суровый, жестокий.
Второй боевик, сидевший у левого переднего окна, был очень молод - лет
восемнадцати-девятнадцати, не больше. Его переполняли эмоции, вызванные участием
в рискованной операции. Обстановка в салоне все время оставалась спокойной.
Заложники, оказавшиеся под дулами автоматов, находились в шоке. Никто не кричал,
и не возмущался. Сидели тихо. Молодой боевик между тем не мог успокоиться. Он то
и дело поводил стволом автомата из стороны в сторону. На его лице то вспыхивали,
то гасли багровые пятна.
Третий сообщник, двадцатипятилетний парень с зеленой лентой мусульманского
фанатика на лбу, был явной деревенщиной. Круглолицый, с тупым отсутствующим
взглядом, он пристально следил за своим командиром, ожидая, что тот прикажет.
Замедленность реакции, неспособность адекватно оценивать обстановку, делали его
не менее опасным, чем остальные.
Кроме того Мацепуро насчитал в автобусе пятнадцать заложников. Из них -
трое детей, две девочки и мальчик. Восемь женщин и четверо мужчин. Один, судя по
всему, глухонемой. Он изредка пытался обратиться к террористам: делал движения
руками и издавал громкие звуки. Вместо ответа молодой боевик наставлял на него
автомат, и мужчина успокаивался. Немигающий зрачок ствола обладает немалой
убеждающей силой.
"Ситуевина", - подумал Мацепуро. Его пугала непредсказуемость террористов.
Судя по некоторым признакам, они пустились в авантюру, не продумав её детали до
конца, и теперь вожак по ходу событий импровизировал. Единственное, что он знал
точно, - это сумму выкупа.
Протиснувшись боком в узкий проход, Мацепуро направился к выходу. Когда
подошел к двери, Рахман костлявыми пальцами взял его за плечо.
- Еще хочу телевидение. Это тоже требование.
- Хорошо. - Мацепуро обернулся к террористу. - Баш на баш. Отпусти
глухонемого. Он сидит и ни хрена не понимает, что мы тут затеяли. И вон ту
девочку с мамой. Девочка совсем больная. Разве не видно?
- Зачем отпускать? - Рахман снова насторожился.
- Слушай, ты когда-нибудь заложников брал? - Мацепуро притворно
возмутился. - Ты требуешь миллион. Тебе его готовы дать. Требуешь вертолет. Тебе
обещают. Думаешь - задаром? Не было бы у тебя заложников и сидел бы ты со своими
молодцами в пустом автобусе, знаешь, что с вами сделал бы ОМОН?
- Знаю.
- Значит, все переговоры ведутся только из-за людей, которых ты захватил.
Каждая наша уступка тебе - это свобода людям, сидящим здесь.
- Э, Дудар! - Рахман махнул рукой одному из сообщников. - Отдай глухого. И
бабу с ребенком.
Полковник Кутин изображал перед Кагарлицкой гостеприимного хозяина,
открытого для гостей, а сам сидел как на иголках. Рассказывал подробности
захвата торговцев оружием, а мысль крутилась в другом направлении: что там у
Мацепуро? нет ли жертв? что требуют террористы? сколько их?
Наконец, взглянув на часы, Кутин решил закругляться.
- Вот так и работаем, Галина Яковлевна. Стараемся. Как говорят, стоим на
страже...
Полковник думал, что ставит точку в беседе. Вышло, однако, иначе.
- Ради бога, не надо рекламы, Валерий Борисович. - Кагарлицкая шутливого
тона не приняла. - От рекламы мы уже все опухли. Я прекрасно знаю цену вашей
конторе. Это раньше КГБ называли Госстрахом. После кизлярских событий и побед
генерала Барсукова над террористами иначе, чем Госсмех, вас уже и не зовут.
Кутин был честным служакой. Он выбился в начальство не по протекции или
происхождению. Он прошел все ступени оперативной службы, пока не обратил на себя
внимание тем, что всегда исправно тянул лямку, не щадил на работе здоровья и
сил. Обладая достаточной самокритичностью, Кутин видел множество прорех в
огромной сети, которую называли службой безопасности. Понимал, что
раздробленность и обособленность отдельных элементов, некогда составлявших
единую систему, конкуренция и взаимная неприязнь между ними не позволяют
действовать слаженно и эффективно. Однако, когда ему говорили об этом
посторонние, Кутин воспринимал правду как личное оскорбление, терял сразу и
чувство юмора, и объективность, начинал нервничать, злиться.
Но сейчас, когда критику в адрес конторы позволила себе Кагарлицкая, Кутин
все же сумел совладать с гневом. Сказал только:
- Госсмех, значит? Ха! И над чем смеетесь?
- Над чем? Хотя бы над тем, что чеченские боевики ходят по городу и никого
здесь не опасаются, наверное, считают, что служба безопасности ими занимается
только во время захвата заложников.
Кутин с трудом сохранил на лице доброжелательную улыбку. Неужели эта баба,
пройдоха в юбке, уже что-то пронюхала о террористах и теперь выложит на стол
свои козыри? А он-то, дурак, метал перед ней бисер, надеясь, что случившееся до
поры до времени удастся скрыть.
Стараясь замаскировать свое замешательство, Кутин достал пачку сигарет
"Кэмел" и предложил гостье:
- Закурите?
- Спасибо.
- Как угодно, Галина Яковлевна. Так что же вы имели в виду, когда говорили
о террористах?
- Задело? Я так и думала. А все очень просто. Позавчера Вера Чайкина...
Надеюсь, вам известна эта фамилия?
- Телевидение?
- Боже мой! - Кагарлицкая всплеснула руками. - Даже это вы знаете!
Кутин не обратил внимания на откровенную язвительность реплики. Сказанное
Кагарлицкой заинтересовало его по иным причинам.
- Так что Чайкина?
- Позавчера, - Кагарлицкая не скрывала торжества, - Верочка встретила в
городе Рахмана Мадуева. Он шел по проспекту Победы с приятелями.
- Кто такой Рахман Мадуев?
- Не знаете? Впрочем, естественно. Откуда вам? Мадуев между тем боевик из
отряда Басаева. О Шамиле-то слыхали?
Кагарлицкая явно старалась "достать" Кутина, но тот терпел, не подавал
виду, что готов взорваться.
- Верочка в последней командировке встречалась с Мадуевым. Даже снимала
его и вела запись.
- Почему же, встретив бандита в городе, она не сообщила об этом в милицию?
- Валерий Борисович, дорогой, вы же умный человек. Пора перестать
надеяться, что журналисты станут добровольными осведомителями вашей конторы. Те
времена безвозвратно ушли. Верочке ещё придется ехать в Чечню. Зачем ей портить
отношения с боевиками? Этим вы уж занимайтесь сами.
- И она говорила с Мадуевым?
- Боже мой! Как я с вами. Разве вы прошли бы мимо знакомого, не поговорив
с ним?
- Когда Чайкина рассказала вам об этой встрече?
Что-то в тоне вопроса насторожило Кагарлицкую. В чем-чем, а в интуиции ей
нельзя было отказать.
- Почему это вас так заинтересовало?
Кутин грустно улыбнулся. Пригладил редеющие волосы.
- Скажу. Только ответьте на мой вопрос.
- Верочка позвонила ко мне в редакцию позавчера днем, после встречи.
Сразу. Ей хотелось с кем-то поделиться новостью. А что?
Кутин встал, прошелся по кабинету. Кагарлицкая следила за ним
настороженным взглядом.
- Что все-таки случилось?
- Случилось самое плохое, Галина Яковлевна. Вчера днем труп Чайкиной
обнаружили в городском парке. Ее убили выстрелом в затылок.
- Боже мой! - Испуг Кагарлицкой был искренним. - Как же так?! За что?!
- За что? У нас имелось две версии. Но вы помогли создать третью. И
наиболее вероятную.
Кутин остановился возле стола, вызвал по внутренней связи дежурного по
управлению.
- Иван Игнатьевич, передайте Соколову. Пусть срочно мчится на телевидение.
Надо изъять материалы, с которыми в последнее время работала корреспондент
Чайкина. Подчеркиваю - все и срочно. Пленки. Записи. Диктофон. Срочно. И еще...
Рыбкина посылайте в "Трансперелет". Надо просмотреть журнал регистрации
пассажиров, приобретавших билеты. Всех чеченцев - на карандаш. За последние
четверо суток.
Отдав распоряжение, Кутин обернулся к гостье.
- Галина Яковлевна, милая, вы можете считать меня хамом, долдоном, кем
угодно, но я не могу продолжать беседу. Даю слово принять вас в любое другое
время. А сейчас... Увы! И все это, учтите, во многом из-за того, что ваши коллеги
стараются скрыть информацию о знакомствах с террористами...
- Я понимаю...
Кагарлицкая, потрясенная новостью, действительно поняла чрезвычайность
обстоятельств и без возражений приняла предложение уйти. Она встала и начала
собирать в сумочку свое боевое снаряжение - шикарный электронный "ноутбук"
"Тошиба", диктофон "Сони", набор авторучек "Паркер" в красивом, дорогом футляре.
К аэропорту, к машинам своей группы, которые стояли под навесом для
рейсовых автобусов, Мацепуро шел не спеша. В затылок ему дул жаркий калмыцкий
суховей, но это был живой, движущийся воздух, не тот, что застоялся в
раскаленном автобусе, и потому он казался освежающим.
Глущак протянул начальнику руку. Мацепуро сжал её с силой, будто они не
встречались по меньшей мере месяц.
- Вы мои разговоры "пишете"? - Именно это в первую очередь интересовало
полковника.
- Пишем. Микрофончик - во! - Глущак дал оценку качества записи, подняв
вверх большой палец.
- Отлично. Теперь о других делах.
- Деньги?
- И много. Для начала - миллион.
- Долларов?
- Как догадался? Федор, ты просто поражаешь своей проницательностью. Да,
именно долларов.
- Ни хрена себе аппетит!. Они что, сдурели?
- Они сдурели, когда замыслили это дело. Твоя забота - достать миллион.
- Где его искать?
- Кончай стонать. Пусть наши "бугры" подумают. Им это не менее важно, чем
нам с тобой.
- Все?
- Нет. Передай Балясину: пусть подготовит прессу.
- Через Балясина долго. Я сам позвоню Маторину, он напрямую свяжется с
редакциями.
- Я те свяжусь! Прессы здесь быть не должно. Пусть Балясин пришлет своих.
Мужчину и женщину. С видеокамерами. Хорошо, если кто-то из них будет
"заворачивать" по-заграничному. Вроде "шпрехен зи дойч, майне херрен, их бин фак
ю, диар френдс". Только все должно выглядеть натурально. Никакой фальши. Чтобы
не вздумали присылать кого-то в форме. Они это могут учудить.
- Сделаем.
- Не торопись. Это - первоочередное. Дальше - не менее важное. В Ковыльной
стоит вертолетный полк. Звони Кутину. Пусть свяжется с командованием. Нужен
вертолет. Нужен срочно. Пусть вышлют самый лучший экипаж. Дело легким не будет,
нужны надежные мужики. С вертолета вооружение снять. Чтобы у террористов не
возникало соблазнов...
- Понял. - Глущак кивнул. - "Крылышки" сделаем. Все?
- Пока - да.
- Тогда кое-что скажу я. Кутин для нас уже расстарался. В агентстве
"Трансперелет" он узнал имена чеченцев, которые покупали билет на Питер. Сколько
у тебя в автобусе героев? Трое или четверо?
- Четверо.
- Тогда совпадает. Один - Дудар Индербиев. 1956 года рождения. Из аула
Аллерой Ножай-Юртовского района. Возможно, активный член одной из вооруженных
групп, действующих на востоке.
- Почему именно на востоке?
- Банды формируются чечами по территориальному принципу и по родственным
связям. Ножай - Юрт - это крайний восток Чечни. Горный район. Дальше - Дагестан.
- Следующий?
- Язид Шахабов. 1975 года. Из аула Саясан. Это примерно в трех километрах
западнее Аллероя. Короче, земляк, а возможно, и родственник Индербиева.
Мацепуро уже прикидывал в уме, кто есть кто из знакомых ему лиц. Дудар
Индербиев - скорее всего чеченец, недавно сбривший бороду. А круглолицый с тупым
мертвым взглядом - Язид. Иначе и быть не может.
- Дальше?
- Рахман Мадуев. 1964 года. Родился в ауле Шалажи Урус-Мартановского
района. С 1993 года проживал в Ташкале. Территориально это городская зона
Грозного.
Ай да Абдуллах! Раб божий! Мацепуро уже при первой их встрече не поверил,
что боевик назвался своим собственным именем. Но теперь стало ясно, что Рахман
выбрал псевдоним не случайно. Он знал, что такое Абдуллах, как русский Богданов
или узбек Худайбергенов знают происхождение своих фамилий. В обоих случаях
первая часть - слово "бог", вторая - "данность".
- И четвертый?
- Пацан. Юсуп Гехаев. Или, как у них говорят, Юпа. Восьмидесятого года. Из
аула Гехи. Тоже Урус-Мартановский район, как и Мадуев. От Шалажей на северовосток.
Километрах в двадцати. Опять два земляка.
Теперь Мацепуро знал всех четверых по именам и в лицо. Неплохо.
Когда известно, с кем ведешь переговоры, работать легче.
Уяснив указания командующего флотом и получив в руки живой "рабочий
материал" в виде подполковника Полуяна, майор Трескун погнал дело "на вороных".
Он отличался глубоким пониманием своего предназначения. Он знал: врач ценится
тот, который за время врачевания спас больше людей, чем его коллега. Летчик,
который сумел долетать до пенсии, не разбившись и ни разу не
катапультировавшись. Начальник тюрьмы, сумевший не допустить ни одного побега
из-за стен, которые охранял. Прокурор же хорош тот, который умеет угадывать,
чего требует начальство, и находит в законе именно ту статью, которая позволяет
соблюсти видимость законности и устраивает тех, кто отдает офицера под суд.
Хороший процесс необходим был и самому Трескуну, потому что он уже давно
разочаровался в жизни и службе. Время шло, время летело, годы уходили, а
карьера, о которой мечталось с юности, не давалась в руки. Не был Трескун особо
умен (только кто в этом даже себе признается?), а удача упорно обходила его
стороной. Что ему не везет, Трескун ни от кого не скрывал.
Отец Трескуна был генералом. В Москве. Казалось бы, что для карьеры сына
может быть лучше? Но коли прет невезуха...
Генерала Трескуна смыло волной так называемой "горбачевской перестройки",
унесло в небытие, именуемое отставкой. Сохранись ещё на какое-то время командная
пирамида, в основании которой Трескун-старший был не последним из кирпичей,
казалось, плакаться не стоило бы. Однако строение, создававшееся усилиями
нескольких поколений для себя и под себя, в одночасье рухнуло с оглушительным
грохотом. И не нашлось среди пузатых, самодовольных, отягощенных собственным
весом чиновников с большими звездами на погонах ни одного, кто бы крикнул: "За
мной, комиссары!" и бросился защищать свою комиссарскую власть. Да и комиссары
были уже не те. Не сверкали у них глаза, не поблескивали наганы в руках. На
места революционных энтузиастов, веривших в то, что они творят благие дела,
пришли люди новые, яростно жаждавшие почестей, орденов, казенных дач,
персональных автомашин, спецтелефонов.
Вымели новые старое, и остался Трескун-младший на обочине успеха. Над его
головой нависло проклятие в виде фамилии Трескуна-старшего. "Ах, это сын того,
который..." И все. А молодой ни в чем не был и виноват. И на прошлое с его
порядками и делами ему было наплевать. Он жаждал служить, продвигаться,
отличиться и быть замеченным. А ему как назло даже дела попадались банальные,
удручающие, бесцветные. "О промотании мичманом Пушкиным трех казенных бушлатов".
"О пьяной драке лейтенантов Петрова и Иванова"...
Так, может, на этот раз фортуна заметила Трескуна и подбросила настоящее
дело? Впрочем, оно с самого начала вызывало сожаления о далеком прошлом. Трескун
с неудовольствием думал о том, что из материалов, оказавшихся в его руках,
сегодня нельзя состряпать грандиозный политический процесс, хотя для этого все
имелось в наличии.
Во времена, которые ныне принято называть сталинскими, тоталитарными,
окажись перед следователем Полуян, из него, не стесняясь мифического
общественного мнения, слепили бы классного "врага народа". Заставили бы
подследственного рассказать значительно больше, чем он сам знал, показания бы
приперчили, подсолили, и первые полосы всех газет украшали бы огромные
заголовки: "ПОСЛЕДЫШ ТРОЦКОГО НА СКАМЬЕ ПОДСУДИМЫХ".
Это ничего не значит, что сам Трескун о троцкизме ничего толком не знал.
Процесс он бы подготовить сумел...
Подследственный вошел в комнату допросов, слегка сутулясь. Необходимость
при передвижениях держать руки за спиной, а также давление казенных потолков на
плечи, хотя эти потолки могут быть и высокими, заставляют людей опускать головы,
втягивать их в плечи. Трескун чувствовал себя на высоте: солиден, серьезен,
строг.
- Садись, Полуян.
Главное - сразу же дать понять вошедшему, что он - всего лишь таракан,
попавший под сапог закона.
Но Полуян был не из тех, кто позволял вытирать о себя ноги.
- Слушай, майор, и запомни. Есть устав, который даже для прокуратуры никто
не отменял. И тебе, - Полуян сделал ударение на этом слове, - тебе никто не
давал права обращаться ко мне на "ты".
Трескун скривил губы в презрительной усмешке: дурак он, что ли, Полуян?
Неужто не понимает: когда с тобой говорят через стол, да ещё в военной
прокуратуре, тот, кто не может отсюда выйти, должен знать свое место и со
следователем отношений не портить. Это там, в полку, на плацу, он, Трескун,
должен был бы стукнуть копытами и спросить у подполковника разрешения
обратиться. Здесь, где окошки в клеточку, все иначе. Только дурак такое понять
не в состоянии.
- Что предлагаете? - Трескун старался говорить язвительно, но от обращения
на "ты" все же отошел.
- Я не предлагаю, а требую обращаться ко мне, как записано в уставе:
"Товарищ подполковник".
- Вы не маленький, - Трескун начинал злиться, - и понимаете:
подполковником вам ходить недолго.
- Когда покажете мне приказ о разжаловании или изгнании из армии, тогда
называйте Игорем Васильевичем и на "вы". А пока, даже здесь, я для вас
подполковник.
- Здесь вы подследственный. Вот так!
- Да пошел ты! Либо обращайся ко мне как положено, либо беседуй с кемнибудь
другим!
- Хорошо, товарищ подполковник. Вы знаете, какого рода преступление
совершили?
- Слушайте, майор, здесь не место играть в шарады. Установить, какого рода
преступление я совершил и совершал ли его вообще, - ваше дело, а не мое. Даже
если я что-то и сделал не так, на себя клепать не стану.
Трескун скорчил недовольную гримасу.
- Хорошо, объясняю. Мы имеем дело с неповиновением. - Майор пододвинул к
себе Уголовный кодекс в замусоленной обложке. Открыл страницу, отмеченную
закладкой. - Неповиновение, то есть открытый отказ от выполнения приказа
командира, а равно иное умышленное неисполнение приказа, совершенное в военное
время или в боевой обстановке, карается смертной казнью...
- Вы, законник, - вспылил Полуян, - покажите мне документ, в котором
сказано, что в стране объявлено военное положение, что страна ведет войну.
Майор смутился. Захлопнул книжку.
- А как вы назовете то, что происходит в Чечне?
- А что там происходит?
- Не делайте вид, что ничего не понимаете. Вы же знаете, что там и как.
- Знаю. Но предоставьте мне документ, в котором зафиксировано, что в
стране введено военное положение и я нахожусь в боевой обстановке. Вы можете это
сделать?
- Ладно, прекратим дискуссию. - Трескун явно спасовал. - Давайте по сути
дела.
- Нет уж, позвольте. Запишите в протокол, что подследственный потребовал
показать ему документ об объявлении войны в Чечне. Ведь о смертной казни вы
заговорили не случайно... Пытаетесь меня запугать?
- Что вы ещё потребуете? - Трескун не собирался сдаваться, хотя и вынужден
был признать: подполковник сразу нащупал самое слабое звено в возможной цепи
обвинений.
- Пока ничего. А дальше - посмотрим.
- Подполковник Полуян, вы женаты?
- Какое это имеет отношение к делу?
- Самое прямое. Обязанность следователя не просто доказать факт
преступления, но и создать психологический портрет преступника. - Трескуну явно
нравилось рассуждать, и он изрекал свои мысли с апломбом, хотел казаться
человеком проницательным, способным все понять, во всем разобраться.
- Ах, вот как? - Полуян усмехнулся. - А мне раньше почему-то казалось, что
следователь должен беспристрастно изучить факты и установить, виновен или не
виновен человек. А вы заранее решили, что я преступник, и составляете мой
психологический портрет. Славно...
- Не выступайте, не надо. - Трескун заершился. - Повторяю вопрос: вы
женаты?
- Был.
- Разведены?
- Нет, но разведусь.
- В чем причина вашего нежелания жить с женой?
- У меня таких причин нет. Зато они есть у нее. И весьма веские.
- Какие именно?
- Может быть, вам лучше спросить у нее?
- Но вы тоже их знаете?
- Вот именно, тоже. Одна из таких причин заключается в том, что я,
подполковник, командир батальона, живу в доме барачного типа в одной комнате. С
сортиром в конце длинного коридора. С умывальником в другом конце. Жене это не
нравится. Она очень избалована. Ей хочется иметь собственный умывальник и ванну
в придачу. Она говорит, что всегда надйет себе коммерсанта, который купит ей не
только квартиру, но и целый дом.
- Все ясно.
- А ещё вы можете к чертам моего портрета записать такое. Служу двадцать
лет. А купить жилья не могу. Может быть, я пропиваю деньги? Вроде не с чего,
зарплату мне выдают раз в два-три месяца.
Полуян понимал: Трескун пытается вырыть для него яму, а землю подгрести
под себя, себе под ноги.
Построив надежный пьедестал, он надеется возвыситься, полагает, что имя
его верняком прогремит во всех отчетах, которые дойдут до Москвы. Зря, что ли,
таких учат на юридических факультетах?
Полуян действительно не знал, где сейчас Валентина Ивановна Зеркалова, в
замужестве носившая его фамилию. После очередной размолвки она собрала чемодан,
оставила записку: "Не ищи" - и уехала, не сообщив, куда направляет свои стопы.
Полуян исчезновения жены не переживал. Разлом в их отношениях зрел
достаточно долго. Постепенно одна за другой рвались незримые нити, связывающие
сердца и души близких людей, угасало влечение, вырастало взаимное непонимание.
Медленно и неумолимо они начали расходиться во всем.
Полуян хотел детей. Двух - не меньше. Пусть то будут две девочки, девочка
и мальчик или оба окажутся сорванцами - его устраивало все.
Валентина детей не хотела. Она говорила, что материнство лишает женщину
талантов. Маленькие существа вместе с молоком высасывают из и груди жизненные
соки, которые порождают возвышенные мысли и дарят огонь вдохновения.
После выхода в отставку Полуян мечтал уехать в деревню, жить естественной
жизнью человека земли, вдали от городской суеты и бестолковщины, бензиновой вони
и грязи.
Валентина, услышав такое, вставала на дыбы: "Только в Москву! Меня там
возьмут в театр. В Малый или во МХАТ".
Лишь врожденная деликатность сдерживала Полуяна от того, чтобы не бросить
ей в лицо нечто оскорбительное по поводу её веры в свои таланты, в звезду,
которая якобы осенила её рождение.
Короче, они разошлись фактически до того, как произошел полный разрыв.
Валентина была по-настоящему красива: высокая, фигуристая, с
пропорциональными формами и природным умением нравиться мужчинам.
До замужества она окончила театральное училище в Москве и получила
назначение в областной драмтеатр. На одной из творческих встреч артистов с
личным составом воздушно-десантной дивизии они и познакомились. Полуян уже тогда
понимал - Валентина актриса посредственная, но женятся не для того, чтобы жена в
семье играла роль, написанную Шекспиром или Островским. Конечно, его супруга и
сама чувствовала собственные слабости, но чем дальше она отрывалась от театра,
тем чаще Полуяну приходилось слышать её слова: "Ты загубил мой талант!"
Манерничая, особенно в присутствии гостей, Валентина говорила репликами из
пьес, которые помнила ещё из училища. Выглядело это комично, если не глупо, но
неизменно производило впечатление. Театральной классики в военных кругах не
знали, зато её вынужденно изучал Полуян.
- Почему на любовь не отвечают любовью и за правду платят ложью?
Валентина задавала этот вопрос мужу, а тот легко угадывал: это из
чеховского "Иванова".
- Отчего я так хорошо сохранилась? - Валентина спрашивала соседку Клавдию
Ивановну и сама же отвечала: - Потому что никогда не была фефелой, не распускала
себя, как некоторые. Мне и сейчас хоть пятнадцатилетних играть.
Это самоуверенно произносила
...Закладка в соц.сетях
