Жанр: Боевик
День джихада. Зарево над Аргуном.
...тысячи - уволить. Все нормально, не так ли?
Объяснить себе "как" куда проще, чем выяснить "почему". А именно последнее
больше всего интересовало Салаха. Мысль не могла сосредоточиться на чем-то ином
- ведь под зад коленкой дают далеко не каждый день.
Может, всплыла история детских шалостей? Вряд ли. Прежде всего потому, что
все это осталось в далеком прошлом. Во-вторых, затеряно в дебрях зарубежной
республики - Казахстана. Да и было-то что? Пустяк.
Раннее детство Салаха прошло в казахском поселке при небольшой
железнодорожной станции, на границе степи и гор. Утвердить себя в положении,
позволявшем смело ходить по главной улице поселка - пыльной, пропахшей кизячным
дымом и ослиной мочой, можно было только силой и кулаками. Поселок строго
делился на предгорный "чеченский" верх и степной "казахский" низ. Чеченцы
предпочитали селиться повыше, казахи выбирали места поровнее. Пересечь границу
чужой территории представителям обеих сторон бывало небезопасно: слабых здесь
били смертным боем, налетая дикой мальчишечьей стаей.
Чаще всего инициаторами столкновений становились казахские мальчишки. На
этой земле они чувствовали себя исконными хозяевами и не особенно жаловали
пришельцев, которых сюда привезли в давно забытые времена в телячьих вагонах под
бдительной охраной солдат НКВД.
Встречая одногодка-чеченца, казашата, предпочитавшие действовать методом
стаи "каскыров" - волков, задирали его, крича: "Шешен!" Далее следовало
казахское выражение, оскорблявшее достоинство чужих матерей. Такого горячая
кавказская кровь, не остуженная холодными ветрами Казахстана, терпеть не
позволяла, и драки возникали неизбежно.
Кто-то после двух-трех избиений ломался, поднимал лапки вверх, и его
больше не трогали, именуя в глаза "иттын баласы" - сукиным сыном.
Салах быстро понял: сила не столько в кулаках, сколько в оружии, которое
делает кулак куда опаснее, и ещё в наглости, пугающей врагов, во внезапности
нападения и, наконец, в деньгах, помогавших покупать благосклонность правосудия.
От казашат - "каскыров" - без ножа не отбиться.
Однажды Салах достал "пчак" - нож с наборной рукояткой, который дядя, брат
матери, уже умерший, привез как память из мест заключения. Мальчик долго точил и
без того острое лезвие, ширкая им по наждачному камню. Поширкав, пробовал
пальцем - как будет резать.
Спрятав нож в рукаве, он в одиночку вышел на Джамбульскую - узкую и
пыльную улицу, тянувшуюся от оросительного арыка Рамадан к железнодорожной
станции. Шел неторопливо, временами задерживался, босой ногой разгребал мягкую
пыль. Ему нужно было привлечь к себе внимание стаи, дать ей время собраться.
Противники появились быстрее, чем ожидал Салах. Уверенные в своем
превосходстве над парнишкой, которому уже несколько раз доставалось от них,
казашата даже не пытались окружить Салаха, а шли скопом ему навстречу. Догнать и
окружить приятнее, когда тот побежит.
- Шешен амын!.. - как клич "иду на вы", бросил матерные слова главарь
стаи.
Салах шел навстречу волчатам с ледяным спокойствием. Он знал: вид крови
всегда пугал казашат, и потому резать кого-то насмерть не обязательно. Важно
исхитриться и пырнуть ножом хотя бы двоих - самого смелого и наглого -
предводителя стаи пятнадцатилетнего Батыра Кожахметова, которого чеченцы
называли Бокбала - Говнюк, и его ближайшего "карындоса" - дружка Алима по
прозвищу Курсак - Брюхо.
Выполнить план удалось без каких-либо затруднений. Бокбала и его приятель
шли на два шага впереди всех.
Салах чуть замедлил шаг.
- Э, Бокбала, жаксыма сыз? (Говнюк, как поживаешь?)
Бокбала даже не попытался понять, почему это чеченец вдруг так осмелел.
Его оскорбило обращение, которое в глаза ему никто произнести не смел. Он и сам
был силен, а ко всему "ата" - отец - председатель сельсовета. Это понимали не
только чеченские пацаны, но и чеченцы взрослые. И вот!..
С криком "Ур!" - "Бей!" Бокбала бросился на Салаха.
Сверкнуло жало клинка, вошедшее в бедро нападавшего. Бокбала завизжал
тонко и голосисто, как подраненный заяц. Курсак, ничего не понявший, рванулся на
подмогу атаману.
Салах увернулся от его кулака и пырнул противника в толстую круглую
задницу.
Визг, кровь - какая после этого драка? Салах, оставив подколотых вожаков,
бросился на стаю, дико матерясь по-казахски. Ребятня, увидевшая, что уже сделал
чеченец с их предводителями, рванулась в разные стороны, точно воробьи.
Салах неторопливо свернул в переулок и лишь потом побежал. Он понимал:
обычная драка с разбитыми носами и содранными коленками - одно, а стычка, в
которой порезаны сразу двое парней - уголовное дело. Значит, надо скрываться.
Он вышел на тракт и потопал в сторону Чимкента, не представляя, что делать
дальше и как быть. Знал лишь одно: в городе будет легко укрыться.
Салаха - тот брел по обочине шоссе, километрах в пяти от поселка, -
перехватил участковый милиционер старший лейтенант Максим Иванович Чигирик. Он
догнал парня на разбитом, замызганном грязью "газоне". Выскочил из машины.
Схватил мальчишку за руку.
- Где нож? - И повторил вопрос по-казахски: - Пчак каерды?
Салах безропотно протянул милиционеру оружие. Чигирик лишь мельком
взглянул на нож, размахнулся и зашвырнул опасную железку далеко в сторону от
дороги. Грубо подтолкнул парня к машине.
- Залезай, герой!
Захлопнув дверцу за пассажиром, сел за руль. Салах даже не попытался
убежать - уже остыл после драки и теперь понимал: расплата неизбежна.
- Ты понимаешь, что натворил?
Чигирик задал вопрос, не отводя взгляд от дороги. От горячего асфальта,
обильно политого ночным дождем, поднимался пар - мутная пелена плыла над шоссе,
заполняя каждую низинку.
- Куда вы меня везете? - Салах хорошо понимал, что наделал, но его в тот
момент больше всего интересовало, как намерен с ним обойтись милиционер - сразу
ли повезет в тюрьму, или отдаст на расправу казахам?
- В Тюлькубас.
Название этого места Салах знал, но не понимал, зачем Чигирику
понадобилось тащить его в такую даль, когда родной поселок был совсем рядом.
- Зачем туда?
- Хочешь домой? И ничего больше? Нет, туда ты у меня не поедешь. Не
хватало, чтобы из-за тебя у меня на участке началась национальная резня.
Поживешь у моей сестры. Немного поумнеешь.
- Что я вам хорошего сделал? - спросил Салах, искренне полагавший, что
добром положено платить только за добро.
- Мне, милый, никто из вас ничего хорошего не делает. Одни неприятности.
Но отдавать тебя роду Кожахметовых я не стану. Слишком дерьмовые они людишки,
хотя и начальнички. Я представляю, до чего тебя довел Бокбала, если ты взялся за
нож.
- Довел, - эхом отозвался Салах, понимая, что ему надо хоть как-то
оправдать себя в глазах милиционера.
Но тот на такое оправдание внимания не обратил.
- Твоей матери скажу, где ты. Но пусть не дергается, не пытается тебя
увидеть. Пока дело не забудут, надо тихо сидеть. Иначе тебя под статью подведут.
И тю-тю - колония. Ты понимаешь?
Дело не забывалось почти год. Влиятельный род Кожахметовых, выходцев из
племени сары-уйсинов Улы Жуса - Старшего Жуса, был сплоченным и очень
влиятельным. "Вся власть Советам, все Советы - Кожахметовым". Эти слова любил
повторять аксакал Назарбай в веселом застолье с водочкой, бараном в казане и
морем кумыса в бурдюках.
Все опасное время Салах пересидел под крылом русского участкового
милиционера Чигирика, у его родственников.
Чигирик помог Салаху поступить в профессиопально-техническое училище в
Каратау, стать бурильным мастером геологической разведки. Со свинцово-цинкового
рудника Салаха взяли в армию, а его родня вернулась в Чечню, оставив Казахстан
казахам.
Нет, не игра с ножом в босоногом детстве, что-то другое подставило Салаху
ножку в расцвете сил и карьеры. Но что? Угадать он так и не смог.
Полуяна освободили из-под стражи прямо в зале заседаний суда. Изменив
подсудимому инкриминируемую ему статью 238 "Неповиновение" на 239 "Неисполнение
приказа", судьи вынесли подсудимому наказание в виде лишения свободы сроком на
один год. И тут же было объявлено, что подсудимый Полуян подпадает под указ об
амнистии и подлежит освобождению.
Такой исход процесса удивил многих. Кое-кто даже подумал, что наконец-то
суды проявляют в решениях самостоятельность. Но все обстояло куда проще. Шум
вокруг дела Полуяна в средствах массовой информации подхватила зарубежная
пресса. Это вызвало беспокойство в Министерстве иностранных дел. В адрес
президента пошла записка, в которой излагались возможные осложнения в отношениях
России с Западом. Короче, суду из Москвы порекомендовали спустить дело на
тормозах. Что и было сделано.
Клавдия Ивановна с букетом цветов, в окружении представителей Комитета
солдатских матерей встретила Полуяна у выхода из суда - в зал заседаний по
решению председателя никого не пускали.
Когда они остались одни, Клавдия Ивановна передала ему толстенную пачку
писем, перевязанную суровой ниткой. Полуян взял верхнее с обратным адресом:
"Тверь. Почтамт. До востребования. Зеркаловой". Разорвал конверт. Письмо было
кратким.
"Уважаемый Игорь Васильевич!
Сообщаю вам, что развод между нами оформлен юридически. Вы теперь
свободны. Во всяком случае, от меня. Как поступит с вами закон, меня интересует
мало. Да, вы теперь знаменитость. Но та, которая будет носить вам передачи, горя
нахлебается. Уж я-то знаю и ей не завидую. Прощай. Не пиши.
Теперь уже не ваша Валентина".
Полуян скомкал письмо, глянул по сторонам и швырнул комок бумаги в
мусорный ящик на углу улицы. Попал. Посмотрел на Рудину.
- А я, Клавдия Ивановна, решил возвращаться в отчий дом. На родину.
- И где он у вас? - спросила она с печалью.
- Отчий дом? В станице Ковыльной. На юге. В степи. - И вдруг спросил: -
Клавдия Ивановна, вы бы поехали со мной?
- Это предложение? - Она посмотрела ему в глаза.
- Точно.
- Да, - ответила она тихо, но твердо.
- Тогда сейчас возвращайтесь в гарнизон. Увольняйтесь. Собирайте вещи.
Пакуйте. Я приеду на место и сразу дам телеграмму.
Она протянула ему руку.
Он прижал её к губам.
С центрального аэровокзала столицы Полуян отправился на Курский
железнодорожный.
Москва поразила Полуяна выставленной напоказ роскошью витрин на
центральных проспектах и обильной демонстрацией нищеты, нашедшей приют ниже
тротуарного уровня.
Едва тронулся поезд метро, в вагоне раздался громкий требовательный голос:
- Дорогие граждане! Мы люди нездешние. Беженцы. Нас двадцать три семьи.
Живем на Киевском вокзале. У нас нет денег. Можете посмотреть мои документы.
Когда на удивление опрятно одетая цыганистого вида женщина проходила мимо,
Полуян почти украдкой, словно делал нечто предосудительное, сунул ей в руку
пятисотку и тут же вежливо отвернулся.
С "Театральной" он перешел на "Площадь Революции" и поехал в сторону
"Курской". И опять в вагоне появилась просительница, на этот раз другая. Но
репертуар её оказался знакомым:
- Дорогие граждане! Мы люди нездешние. Беженцы. Нас двадцать пять семей.
Живем на Казанском вокзале...
На сей раз в карман за пятисоткой Полуян не полез.
Что-то незнакомое, неуловимо порочное витало в столичном воздухе, но что
именно, Полуян не мог для себя сформулировать. А шокировало его многое.
На сиденье "для инвалидов и лиц пожилого возраста" в вагоне метро
устроилась фигуристая девица с книжкой в руке. Не обращая внимания на окружавших
её людей, она методично двигала челюстями. И вдруг, приоткрыв ярко накрашенные
губы, выдула изо рта сверкавший влажным блеском пузырь, напоминавший надутый
презерватив. Затем девица втянула "презерватив" в себя и опять задвигала
челюстями.
Трудно сказать, что отразилось на лице Полуяна, но женщина средних лет,
стоявшая у двери вагона, посмотрела на него, улыбнулась и сочувственно покачала
головой: мол, вот, как у нас теперь.
Выждав, когда теснота в вагоне уменьшится, Полуян ушел в торец вагона,
подальше от девицы, публично гонявшей во рту кондом. И тут же оказался рядом с
парочкой, сжимавшей друг друга в объятиях и целовавшейся взасос. Раздражение
достигло предела. Полуяна так и подмывало сказать парню, тискавшему подругу: "Да
вали её на пол, я отодвинусь". Но он смолчал. Перед остановкой целующиеся
перестали стонать от страсти и, расцепившись, направились к выходу. Полуян
смотрел на них обалдело: страстные любовники были лицами женского пола...
Еще до этого, подняв глаза, Полуян увидел сверкавшую лаком рекламу:
"ЭФФЕРАЛГАН УПСА. ЖИВИТЕ БЕЗ ОЛИ". Он долго вдумывался в смысл, стараясь понять,
что же рекламируется и почему с помощью эффералгана надо обходиться без Оли, а
не без Маши или Дуси. Наконец понял: вагонный остроумец затер в слове "БОЛИ"
букву Б и заранее хохотал, представляя обалдевших пассажиров, отгадывающих
шараду.
Потом Полуян стал обращать внимание на тексты рекламы, завоевавшей в
вагонах все свободные места между потолком и стеклами окон. И почти повсюду
находил следы работы остряков. На красивом плакатике с изображением двух женщин
- уродливо толстой и картинно фигуристой - с призывным вопросом "ВЫ НЕ ЖЕЛАЕТЕ
ПОХУДЕТЬ К ЛЕТУ?" умелая рука затерла букву Д, придав вопросу совсем иное, более
игривое звучание.
Курский вокзал - огромный, бестолковый - поражал малолюдностью. Окончилось
время странствий: не по зубам стали билетики многим из тех, кто раньше был легок
на подъем и мотался по стране из конца в конец. Чтобы попасть в зал ожидания,
надо было предъявить железнодорожный билет или выложить семь "косых" рублями.
Преграждая вход в зал, в дверях стоял жилистый парень в сером форменном
комбинезоне. На голове - такого же цвета кепи. На груди - элегантная блестящая
бляха. Все чин-чинарем.
- Билет.
Полуян решил не доставать проездной, а проверить стража на стойкость.
- Ищу приятеля. Разреши пройти туда и обратно.
- Семь штук. Потом ищите, хоть до вечера. - Раздобрился: - Может, найдете
там и подругу.
- А если выйду и снова захочу войти?
- Семь штук.
Строго работал серый комбинезон. Что ж, старайся, парень, вкалывай.
В кассовом зале к Полуяну подплыла цыганка, маленькая, вертлявая.
- Красавец, купи кожаную куртку. Недорого.
Два молоденьких милиционера стыдливо отвернулись. Деликатные!
Куртка Полуяну не требовалась, и цыганка проворчала что-то с таким
неудовольствием, словно у неё пытались отобрать кошелек.
Без особого труда Полуян приобрел билет на поезд, который шел до
Владикавказа, минуя территорию вольной Украины с её таможнями и купонами.
Полуян много лет летал самолетами, но любил поезда. С детства.
Было нечто магическое в составах, проносившихся вечерами. Перестук колес,
зеленые вагоны, окна, освещенные изнутри теплым сиянием, красные зрачки
хвостовых огней, уносящиеся в темноту... Летит мимо состав, сметая с откосов пыль,
и кажется стороннему наблюдателю, что мчится вперед, проносится чужая интересная
жизнь, полная света и счастья, несется в неведомые дали, где её ждут солнце,
песок, разливанное море удовольствий и развлечений.
В детстве Полуян мечтал когда-нибудь попасть в сверкающий огнями мир
поездного счастья, и в первый же раз, когда ехал по документам военкомата
сдавать экзамены в военное училище, пришло к нему понимание: поезд только
внешняя оболочка, создающая для человека иллюзию благодати. Внутри вагонов, как
и в самой жизни, все разложено по полкам, с разной ценой на билеты.
Игорь ехал в общем вагоне и бережливо расходовал нехитрые харчишки,
которые мать собрала в дорогу, а в соседнем вагоне-ресторане гужевались с
бифштексами и шампанским, с шашлыками и коньячком люди, уверенные в своем праве
есть и пить лучше других.
Много с тех пор пришлось Полуяну поездить в разных поездах по разным
направлениям. Он привык к вагонной тряске, к жестким и мягким полкам, к
перестуку колес под самым ухом, к вони общественного сортира, не видел в этом
ничего необычного, ему непонятного; и все же поезда, проносившиеся мимо, попрежнему
рождали в нем полузабытые чувства непонятной зависти и тоски.
Время до отхода поезда Полуян провел в городе. Прошелся по Тверской,
испытывая чувство унижения от того, что находился в оккупированной иностранцами
столице некогда самостоятельной России. Названия чужеземных фирм, навязчивая
иноязычная реклама - все это раздражало и злило.
Потом он поехал в Парк Победы. С недоумением обошел главный монумент
мемориала - беременную грузинку Нику Церетелли, повисшую на русском штыке. Что
собирался доказать скульптор, подвесивший бабу на такой высоте, Полуян так и не
понял.
Затем он попытался прочитать названия городов, выбитые на гранях
дурацкого, обелиска, но понял: без бинокля не прочесть. И тут же пожалел, что
администрация не поставила вокруг монумента лежаки - был бы и дополнительный
доход, и посетители бы избавились от риска свернуть себе шеи, задирая головы к
небесам.
Пока Полуян осматривал обелиск, сзади подошли двое пожилых мужчин, скорее
всего ветераны.
- Ни хрена себе! Сколько же надо было дать взяток, чтобы разрешили
залудить этот хер собачий в таком месте?
- Говорят, скульптору самому отвалили деньгу, и немалую!
- Вот еврейцы, иху мать! Ну, страна Хазания!
Отходя в сторону, Пояуян обернулся. Оба мужчины в самом деле в прошлом
были вояками без дураков. Их пиджаки украшали не юбилейные медали, выданные за
присутствие, а боевые ордена. У одного было два Красных Знамени, у второго -
Александр Невский и Красная Звезда.
Такие имели право судить о том, как увековечивали их дела.
Поезд уходил от первой платформы. Полуян вошел в купе, небрежно бросил на
полку котомку и повернулся, чтобы выйти в коридор. В дверях, как на стену,
наткнулся на мужика. Его плотная фигура в пиджаке, под которым не было ничего,
кроме тельняшки, закрыла проход. Глаза их встретились. И они узнали друг друга.
- Полковник!
Мощная ладонь, которую одной рукой не ухватишь, потянулась навстречу
Полуяну.
- Топтыгин! Ну, даешь! - Полуян пожал протянутую ему руку, затем толкнул
здоровяка, - толкнул, как бетонную стену. - Давно выскочил?
Это был разговор сокамерников. Иван Медведев с тюремной кликухой Топтыгин,
молчаливый гигант с верхних нар, мало с кем общавшийся, никого не трогавший, но
и к себе приставать не позволявший, явно был большим авторитетом в кругах, о
существовании которых обыватели знают только понаслышке.
Топтыгин оказался богатеньким, как Буратино. Он потряс свой "сидор" и
выложил на столик яства, о которых Полуян и думать забыл: балычок, икорка обеих
цветов, севрюжка, копченый угорь. Тут же возникла и обязательная бутылочка.
- Что, Полковник, "с поехалом"? Они выпили за "поехало", потом уже за
встречу, за избавление от неба в клетку. Выцедив до дна "бутылёк", принялись за
второй. Белое шло легко, нисколько не пьянило - сотрапезники оказались людьми
подготовленными, с опытом: даже после того, как они "приняли на грудь" по
пузырьку, их не повело, хотя оба слегка захорошели.
Поезд шел, километровые столбы пролетали мимо, дружба крепла и
развивалась.
- Я понимаю, Топтыгин, ты можешь обидеться, - Полуян старался подбирать
слова, которые меньше всего задевали бы самолюбие собеседника, - но меня
интересует один вопрос...
Уголки топтыгинских губ тронула улыбка.
- Ты интеллигент, что ли? На одной ножке прыг-прыг, чтобы топоту не было.
Давай уж по-нашему: режь по живому, лепи прямо в лоб. А насчет обиды не боись. Я
свою норму обид уже выглотал до дна, и теперь мне любые слова до фени. Короче,
стал толстошкурым.
- Тогда скажи, ты "авторитет"? Ну, короче, боярин? Деловой?
И опять улыбнулся Топтыгин.
- Не-е, я по музыке не хожу. Без туфты алмазной. Залетел в клетку по
дурочке. Меня за фраера приняли, а я кое-кого за это поломал.
- За то и поплыл? - Полуян спросил, и самому стало смешно - он уже
свободно "ботал по фене". Перевел на русский: - За то и срок получил?
- В натуре.
Топтыгин не "лепил чернуху", то есть не врал. До того, как он попал на
"поруки к дяде" - по-людски, сел в тюрьму, - ему решетки не мерещились в самых
жутких снах.
Семья Медведевых - отец Александр Иванович, сын Михаил и его младший брат
Гриша - профессионально бортничала. Они содержали пасеку и торговали медом. Тем
и жили.
Пасечничество - дело нелегкое, трудоемкое. Это только дурень думает, что
пчела, не заботясь ни о чем, вкалывает на хозяев. Сколько хозяева вкалывают на
пчел, знают только те, кто вплотную этим делом занят. И уход пчелкам нужен, и
подкормка в голодные дни, и болеют крылатые труженицы, и охранять их приходится
от любителей дармового сладкого, а таких - ох как много! И самый опасный среди
всех - человек. Наведаться на пасеку с автоматом Калашникова в руках, пощекотать
хозяину пузо стволом - для залетного лихача веселое и денежное занятие.
Самая крутая встреча Медведевых с любителями медка "на халяву" произошла
теплым июньским вечером, когда от цветущих лип щедро веяло пьянящими ароматами.
На полевой стан пасечников чужаки приехали на трех машинах. Первыми к
тенту полевого стана подкатили два "жигуля" - красный и темный, цвета
"антрацит", как он был назван в техпаспорте.
Машины остановились. Щелкнули, раскрываясь, дверки. Разминая затекшие
плечи, из "тачек" вывалились "качки" - шестеро изнутри распираемых силой парней
в одинаковых черных рубахах, в черных брюках и черных же техасских шляпах с
широкими полями.
Затем, покачиваясь на луговых кочках, вплотную к "Жигулям" подкатил
бортовой "КамАЗ".
К тенту подошел один из приехавших - плечистый, кривоногий, остро вонявший
потом детина. Снял шляпу, вытащил из кармана бордовый платок, вытер пот на
лысой, похожей на тыкву, голове. Осмотрелся и, не говоря ни слова, потянулся к
ведру с водой. Легко поднял его и, приложив к губам, утробно ёкая, точно конь,
мучимый жаждой, напился. Поставил ведро на подставку.
Отец Топтыгина, Александр Иванович, и Гриша, гнавшие мед из сотовых рамок
на центрифуге, прекрасно понимали, к чему идет дело, но приступать к обороне
раньше, чем начато наступление, им не позволяла мужская гордость.
Гриша перестал крутить ручку медогонки и поднял голову, внимательно
наблюдая за "гостями". Он ждал момента, когда придется себя показать. Отец,
державший в руках рамку с сотами, тоже перестал работать - старался понять, с
чего начнет нахальный посетитель.
"Качок" держался так, словно был здесь хозяином и приехал осмотреть свои
владения.
Он небрежно пнул ногой банку из-под пива, в которой хранились гвозди.
Жестянка опрокинулась, гвозди рассыпались по земле.
"Качок" подошел к бидону, заполненному медом. Сунул в него палец,
посмотрел на свет и облизал. Наконец сказал:
- Толково работаете, крестьяне. Хвалю.
Александр Иванович вспомнил годы войны, когда он ещё мальчишкой впервые
увидел гитлеровского солдата. Тот вошел в их хату в каске, с автоматом
"штурмгевер" на груди. Пнул сапогом жестянку, в которую наливали молоко кошке.
Мутными глазами оглядел мать, прижимавшую к себе испуганных детей. Потребовал:
- Матка, курки, яйко...
Тогда маленький Санька напугался до смерти.
Немец громко топал коваными сапогами, и от него воняло перегаром и псиной.
Глаза его, красные, с перепоя налитые кровью, зыркали во все стороны - злые,
нечеловеческие.
Теперь Александр Иванович уже ничего не боялся. Что бы ни произошло, он
знал: просто так его мед залетные не получат.
"Качок", как говорили в старину, стоял "фертом": руки кренделями упирались
в бока, отчего фигура должна была напоминать Ф - букву "ферт". Однако в данном
случае вес и габариты "буковки" превышали все вообразимое; и хотя стоял "качок"
"фертом", он больше походил на огромную кастрюлю с ручками по бокам.
- Так что, отцы, сами грузить будете или вам помочь?
Рэкетир стукнул кованым носком ботинка по бидону, и тот отозвался глухим
звуком - был полон меду.
- А это - как прикажете.
Медведев-старший спорить не любил, даже если ему что-то не нравилось.
Дома, начиная вторую бутылку горилки с перцем, он слышал указание жены: "Кончай,
дед". Отвечал спокойно, покладисто: "Как скажешь, мать". Тут же наливал полный
стакан и плескал его содержимое в рот. "Во, зараза! Пошла по жилам, как огненный
змий!" И содрогался от удовольствия. Отдышавшись, спрашивал: "Еще, что ли,
"кинуть"?"
- Вот и приказываю. - "Качок" оглядел бидоны и дважды поднял вверх руку с
растопыренными пальцами. - Десять штук, таскайте. Два оставьте себе. Я добрый...
- Значит, так и будем. - Медведев-старший не выказывал ни возмущения, ни
волнения, и это удивило "качка". - Миша, начни погрузку.
Михаил, то есть Топтыгин, зашел под тент.
- Так что, батя, начинать?
- Ага.
Михаил сгреб "качка" левой рукой за ворот, правой схватил за брюки,
приподнял стокилограммового бугая и сунул башкой в открытый бак с медом. Воткнул
до дна да так и оставил. Подошел к проему.
Взглянул на рэкетиров, топтавшихся у машин, и поднял вверх два пальца.
- Мужики, требуется двое на подмогу. Одни не сладим.
Сбив на затылки шляпы, двое двинулись к тенту. Когда вошли, пудовые кулаки
Михаила обрушились на макушки, прикрытые техасскими колпаками. Велюр не ослабил
удара: "качки" сомлели, как два куля осели на землю.
Оставшиеся у машин рэкетиры почуяли неладное. Повытаскивали из-под мышек
пистолеты и направились к тенту, то и дело останавливаясь, прислушиваясь. Затем,
разделившись, стали обходить тент с двух сторон.
- Джерри! - Один из "качков" подал голос, видимо, желая услышать ответ
шефа.
Ответа не последовало.
Трудно сказать, готовились к такому повороту событий рэкетиры или нет, но
они ворвались под тент, держа пистолеты на изготовку. И на какое-то время
растерялись. Два бойца, наводившие страх не только на обираемых ими фермеров, но
и на местную милицию, лежали на земле. Шеф банды - знаменитый и неуловимый
Джерри - сидел у бака, пытаясь согнать с лысой головы густую медовую замазку.
Но главное - три дробовика из трех углов смотрели на вошедших.
Все теперь могло обойтись и миром, но Топтыгин не выдержал. Он выстрелил
первым. Удар дроби - "бекасинника" - по ногам опрокинул рэкетира, вошедшего под
навес слева. Тот выронил пистолет, дико заорал и упал судор
...Закладка в соц.сетях
