Жанр: Боевик
День джихада. Зарево над Аргуном.
...?
- Точно.
- Почему не взял Жирнова? По-моему, казак исправный.
- Жаль, но мне папуасы не нужны.
- Не понял.
- Может, у тебя иное мнение, но я считаю, если мужик украшает себя
серьгой, в нос продевает рыбью кость, нанизывает на пальцы перстни, - это
переодетый папуас. Ты бы поглядел, в каком виде ко мне явился этот Жирнов. В
армии был сержантом. Пришел в погонах есаула. На груди пять крестов. Чьи? За
что? Кто их вручал? Папуас!
Последнее задело Сурмило. Ему самому казалось, что грудь, украшенная
крестами, придает мужчине вид мужественный, боевой. Конечно, лучше если у тебя
на мундире Звезда Героя, но если нет, почему не носить что-то другое?
- Брежнев тоже любил ордена, так он что, был папуас?
- А ты сомневался?
Сурмило продолжать разговор не стал. Он знал, что в беседах такого рода
выше всего ценится остроумие, но поскольку в себе его не ощущал, подставляться
не захотел.
До Ачхой-Мартана Салаха довез сердобольный земляк на красном потрепанном
"Москвиче". Переехав по мосту реку Фортангу, водитель остановил машину. Здесь их
пути расходились. Хозяину авто надо было ехать на север. Салах собирался
пробираться на юг в сторону Янди.
Миновав последние строения Ачхой-Мартана, Салах вышел к массиву фруктовых
садов.
Пригревало солнце. Идти стало жарко. Сказывалась и усталость от поездки.
Дорогу, по которой они добирались до Ачхоя, картографы относят к "прочим", а это
на обычном языке можно назвать более точно и выразительно, если употребить слово
"дерьмовая". Раздолбанное покрытие, выбоины, постоянно нависавшая опасность
напороться на фугас или мину - все, вместе взятое, не делало путешествие
приятным.
Выбрав место под деревом, Салах присел и стал развязывать вещмешок. Перед
тем, как сделать последний бросок на семь-восемь километров, он решил
перекусить.
Но приступить к трапезе не удалось.
- Встать!
За спиной лязгнул металл оружия.
Не суетясь, стараясь не делать резких движений, Салах поднялся. Медленно
обернулся.
Перед ним, держа автоматы на изготовку, стояли три солдата. Команды
подавал и говорил четвертый - прапорщик, отмеченный явными чертами крепкой
поддатости. Он стоял, широко расставив нога, чтобы обрести недостающую
устойчивость. Слова произносил с типичным для пьяных заиканием. Он не считал
нужным сказать "здравствуйте" или "извините". Для человека с оружием на войне
любой встречный уже военнопленный и разговор с ним не беседа, а допрос.
- К-куда шел? - Прапорщик выпятил губы, словно собирался плюнуть.
- Я скорее сидел, а не шел.
- Тогда - куда сидел? - Прапорщик не был лишен чувства юмора. Он повернул
голову к солдатам. - Потехин, забери у типа мешок.
Солдат в грязном обмундировании, в протертых до дыр на коленях брюках,
подошел к Салаху и взял у него из-под ног немудреную поклажу. Передал
прапорщику.
- Оружие есть? Нет? Проверим. - Прапорщик вывалил содержимое вещмешка на
траву и опустился на колени.
Салах с безразличием смотрел, как чужие руки перетряхивают его барахлишко.
Прапорщик проворными пальцами сортировал вещи, раскладывая их на две
кучки. В одной оказались нехитрые пожитки Салаха, в другой все, что он купил в
Грозном в подарок родным - коробка конфет, блок сигарет "Кэмел", несколько
палочек "Баунти" и "Марса"...
Завершив сортировку, прапорщик поднялся, отряхнул с брюк травинки.
- Будем считать, что ты мирный чех. Свои шмотки забери. Остальное
конфискую. Для проверки.
- Знал бы, что так получится, я бы купил побольше шоколаду.
- Мы ещё и шутим? Ну, ну.
Из глубины сада подошел офицер без каких-либо видимых знаков различия.
Посмотрел на прапорщика.
- Телогрей, ты его документы проверил?
- Пока нет, товарищ майор. Только предварительно обыскал.
- П-проверь.
Было видно, что и майор изрядно подзаправлен спиртным. Тем не менее,
передавая ему документы, Салах сказал:
- Не надо так, товарищ майор. Я свой. Подполковник. Вы взгляните в
справку.
Майор развернул листок, вьвданный фильтраторами, тупо взглянул в него.
Внимательно читать не стал. Дохнул запахом спирта.
- Слушай ты, подполковник, или как тебя там. - Он потряс справкой, держа
её за уголок, потом протянул Салаху. - Подотрись этой филькиной грамотой. Понял?
Здесь такая бумажка не пляшет. У меня закон - автомат. Те, кто здесь, - свои.
Все, что вокруг, - вражеское.
- Что же мне делать?
- Беги. Так будет легче. Шлепнем тебя, и всех делов...
Салах смотрел на майора с ненавистью. Он не прощал унижения, а его здесь
намеренно оскорбляли, старались вызвать на ответную грубость.
Сдерживая себя, чтобы не сорваться на крик, ледяным голосом спросил:
- Если не побегу, а пойду?
- Иди.
Майор дал разрешение и лениво махнул кистью вперед, демонстрируя полное
безразличие. Салах посмотрел на солдат.
- Счастливо, ребята!
И медленно пошел через поле, спиной ощущая зрачок автомата, глядевший ему
во след.
Он прошел метров сто, когда услыхал голос майора:
- Ну-кыть, Телогрей, шмальни-ка по нем!
Стукнул автомат.
Салах упал, откатился в сторону. Ему повезло: попал в канаву. Пули
процвикали над головой и унеслись в сторону гор, не задев его.
Стрельба прекратилась. Осторожно, стараясь не создавать шума, Салах
пополз, уходя подальше от места, где упал. Канава была замусорена. В ней
валялись ржавые консервные банки, пустые бутылки. На каждом метре Салах
задерживался. Не хватало ему ещё напороться на растяжку или противопехотную
мину. Однако никто не рассчитывал, что мелкую канавку, служившую свалкой для
недавно ушедшего отсюда блокпоста, кто-то станет использовать для укрытия. Ее не
заминировали.
Приподняв голову, Салах увидел метрах в двадцати от себя абрикосовый сад,
приподнялся на руках, подтянул, напружинил ноги. Рывком бросил тело вперед.
Вскочил и на одном дыхании добежал до дерева. Успел.
Сзади дробью раскатилась запоздалая автоматная очередь.
Преследовать Салаха никто не стал.
Сторожко осматриваясь, Салах короткими перебежками - от дерева к дереву -
двинулся в сторону гор. Теперь он знал - ему нужно оружие.
На подходе к старому кладбищу Салах заметил людей. Два солдата сидели у
небольшого костра. На горячих углях разогревались две банки тушенки. Ветерок
тянул приятным ароматом горячей еды.
Было видно: никто из командиров не научил этих ребят, как сидеть, если ты
на войне. Дымок тянуло в сторону леса, и оттого оба солдата, чтобы им не ело
глаза, расположились с подветренной стороны костра. Сидели они, положив рядом с
собой автоматы.
"Щенки", - подумал Салах со злостью. Будь это его подчиненные, он бы
основательно прострогал командира взвода, который не объяснил ребятам, что
сидеть положено так, чтобы видеть все, происходящее в любой точке. На этот раз
он будет учить солдат по-иному.
В два больших шага преодолев расстояние, отделявшее его от костра, Салах
одновременно оттолкнул солдата, сидевшего справа и схватил его автомат. Щелкнул
затвором.
- Лежать! - Салах даже не крикнул, а зловеще прошипел команду.
Ствол нацелился в перепуганных солдатиков.
Оба паренька с замурзанными лицами упали на землю, стараясь не влететь
руками в угли костра.
Салах вытащил оружие из-под второго солдата, который будто бы невзначай
упал на автомат. Забросил ремень за плечо.
- Вы, ребятки, тут немного полежите. Пока я не уйду. Потом шагайте к
командиру, скажете, что вас взяли в плен, но вы герои и потому убежали.
Договорились?
Держа автомат наготове, он медленно зашагал дальше, уходя к горам...
Тактика - искусство расположения боевых сил и маневра ими. В бою далеко не
всегда победа за тем, на чьей стороне численный перевес. Окружив в селе
Первомайском группу чеченских боевиков превосходившим их количеством войск,
федеральные силы позорно проиграли простейшую операцию по причине того, что
руководитель её, генерал Барсуков, хорошо разбирался в тайнах кремлевской
политики и не понимал ничего в тактике военной.
Полуян предугадывал, что в случае нападения банды на Ковыльную перевес
будет на стороне террористов. Хотя бы по той причине, что время и место действий
выбирают они. Из опыта атак такого рода Полуян делал вывод, что главные силы
банды прибывают в пункт, обреченный на захват, компактной боевой группой. Чтобы
сорвать подобную акцию, надо, не допуская прорыва на территорию станицы,
заставить банду развернуться и принять боевые действия не в населенном пункте, а
на подходах к нему.
Исходя из такой посылки, Полуян разместил позицию блокпоста на двести
метров ближе к Ковыльной, чем располагался пикет ГАИ. Теперь две балки,
поджимавшие тракт с востока и запада, мешали автомашинам съехать с дорожного
полотна и двинуться к станице по целине.
Основное сооружение блокпоста - пулеметную точку - сложили из бетонных
блоков, предназначенных в мирной жизни для кладки фундаментов. Чтобы нанести
ущерб укрытию, потребуется прямое попадание гранатомета в амбразуру. Но добиться
этого по расчетам Полуяна было почти невозможно: бойницу для пулемета он оставил
на уровне грунта. Пулеметчику это создавало определенные затруднения, но куда
меньшие, нежели гранатометчику, окажись он на другой стороне.
Собственными силами отрыли две траншеи, которые крыльями расходились в обе
стороны от огневой точки.
Сухая каменистая земля поддавалась лопатам с большой неохотой.
Первым сдался сержант Доля - худенький живчик, год назад вернувшийся из
Чечни с медалью "За отвагу".
- Не, командир! - Доля вбил лом в землю и оставил его стоять торчком. - Я
не трактор. У нас всегда так: с больной головы на здоровую спину.
- Что предлагаешь? - Полуян в свою очередь положил лопату на бруствер.
Вытер лоб тыльной стороной ладони.
- Попиляю в станицу. Мишка Мартынов один хрен со своей копалкой
простаивает. Попрошу, подъедет и нам поможет. В крайнем случае скинемся ему на
бутыльман. Пойдет?
- Валяй, сходи. На моторе, конечно, лучше, чем пердячим паром...
Подошел сержант Тараненко, тот, что служил на пикете вместе с Турченко.
Сел, опустив ноги в свежеотрьггую канаву. Вынул из кармана папиросы и зажигалку.
Закурил. Затянулся. Пустил сизый дым из ноздрей. Ни к кому не обращаясь, сказал
задумчиво:
- Во, ити иху всех в доску, политики! Довели людей до хрен знает чего.
Пойдет так дальше, будем вокруг каждой хаты в станице друг против друга окопы
рыть. Как же, самоопределение наций! Во, жиды хреновы, что удумали!
Полуян не поддержал разговора и молча глядел вдаль. Он снова проникся
чувством степи, знакомым ему с детства. Не такая уж она унылая, как кажется со
стороны. Ветер гонит ковыль, и тот, не сдвигаясь с места, бежит, бежит волнами.
Мир видится как бесконечность пространства и вечность времени. Он, Полуян, был
ещё пацаном, а ветер дул так же, как и сегодня, и ковьшь тек волнами от
горизонта до горизонта. Уедет ли он отсюда, умрет ли, степь останется такой же,
какой была сотни лет назад, если только какой-нибудь очередной преобразователь
природы не назовет её целиной и не прикажет распахать, чтобы подарить призрачное
плодородие суховеям...
Дребезжа разболтанным двигателем, подкатил колесный трактор с ковшом
экскаватора. Молодой загорелый тракторист выпрыгнул из кабины, будто с коня
соскочил.
- Привет, мужики! Строить будем или ломать? К вечеру траншеи были отрыты.
Довольный сделанным. Доля подошел к экскаваторщику.
- Ну, Мишуня, тяпнешь с устатку?
- Другой бы спорил. Что у тебя?
- Коньячок "Александр Третий".
- Давай, приму.
Доля сходил к сумке, лежавшей в тени, вынул бутылку. Вернулся с ней к
Мартынову. Налил стакан молочно-мутной жидкостью до краев. Протянул.
- Гуляй, Миша!
Тот огляделся, приподнял стекляшку:
- Чтоб никто из вас в этих ямах не остался. - Мартынов влил в себя питво,
крякнул, зажмурился. Открыл глаза и поставил точку в тосте: - Аминь.
Когда трактор, рыча и бренча, поспешил к станице, Полуян недовольно
выговорил Доле:
- Зачем было здесь наливать?
- Это гостеприимство, командир. - Доля нисколько не тушевался. - Выпил он
и почувствовал - его уважают. А так бы взял бутылку, отъехал на двести метров и
выдул все до дна, но с обидой.
- Он в таком виде никого не долбанет по дороге?
- Миша?! Со стакана?!
- Ладно, что это за коньяк "Александр Третий"?
- Ха! Просто смесь тройного одеколона и одеколона "Саша".
- И ты ему дал?!
- Шутка. Я ему краснодарского самопального первача налил. Мой батя сам
готовит. И тоже коньяк. Только три свеклочки.
Теперь Полуян не купился.
- Из буряка!
- Точно.
Спиртная тема была закрыта.
Поселение горцев - это аул.
Дурчин-аул - всего несколько домов в распадке над речкой среди могучих
гор.
Аул Дарго протянулся более чем на пять километров вниз от горы Ахмет-Ирзау
до места слияния речки Бенойяссы с Аксаем.
Несравнимые по размерам и числу проживающих, все аулы имеют общее
определение, которое делает их равноценным местом обитания гордых и
свободолюбивых людей.
Поселок, в котором родился и рос дед Салаха и откуда он, участник
Отечественной войны, был выслан с семьей в Казахстан, назывался Пари-аулом.
Сейчас от него остались только развалины. Над ними, как надгробье, расправив
плечи, вознесла к небу свою вершину гора Кашкерлам.
После возвращения на родину предков мать Салаха поселилась в АчхойМартановском
районе, где для начала её приютила семья старых знакомых -
Накаевых. Потом был построен собственный дом, и мать переселилась в него.
В живописной долине над холодной кристально чистой речкой на склоне хребта
появился аул. Возвратившиеся из Казахстана горцы назвали его по-тюркски - Жанааул
- Новый.
Ровно за два дня до появления Салаха в Жана-ауле над горами ревущим
смерчем пронеслись два самолета Су-25. Мелькнув в синем небе белыми стрелами,
они умчались, обгоняя собственный рев. Две фугаски, сорвавшиеся из-под крыльев,
безошибочно нашли свои цели. Что уж там собирались накрыть могучим ударом
крылатые соколы, неизвестно, но одна бомба попала точно в дом Мадуевых, вторая
разнесла в щепы хилую сельскую лавку, стоявшую на въезде в аул.
Глазам Салаха открылась огромная яма с краями, запорошенными красной
кирпичной пылью. Все остальное, что здесь когда-то стояло, испарилось, исчезло в
небытие.
Окаменев, Салах стоял над воронкой и смотрел в одну точку, не в силах
сдвинуться с места. Он вдруг ощутил в себе глубокую пустоту, и все, что ещё
полчаса назад делало его живым человеком, потеряло смысл, стало ненужным,
необязательным.
Дом, семья, избранное тобой дело - это настоящее.
Твои дети, внуки и правнуки - будущее.
Ничего этого больше нет. Настоящее смято и уничтожено.
Будущее даже не начиналось.
Подошли две женщины - молодая и пожилая. Встали за спиной Салаха,
сочувственно закивав головами.
Салах почувствовал чужое присутствие. Обернулся. Увидел женщин и вдруг
улыбнулся, открыв крепкие ровные зубы. Было в этой улыбке не доброе, не грустное
или радостное, а нечто злое, волчье. Молодая женщина даже отшатнулась, слегка
выставив руку вперед, словно старалась отгородиться от видения.
- Офф-фай!
Салах понял, что испугал её, хотя сам не знал чем. Сказал мрачно:
- Вардах, оха ма кхеталлах - смотри, не упади.
И снова улыбнулся все той же пугающей улыбкой. Он уже перешагнул в себе
то, что отделяет человека от хищника - страх, жалость, сострадание.
Пожилая женщина быстро отошла. Молодая задержалась. Это была Деша -
Золотая - дочь соседа матери Имрана Накаева, учительница школы в соседнем ауле.
Дом Накаевых стоял на пологом склоне возвышенности, со всех сторон
окруженный прекрасным фруктовым садом. Каждое деревце здесь взрастили добрые
трудолюбивые руки отца Деши. В один из дней, когда Деша была в школе, откуда-то
из долины, прозвенев в воздухе лопнувшей гитарной струной, прилетел одинокий
снаряд. Он попал в северный торец дома, где располагалась комната стариков.
Взрыв разметал стены, срубил крышу, высадил все окна в доме Накаевых и ещё в
двух соседних домах. Стены родного жилища для отца и матери Деши стали скорбной
могилой.
Комната, в которой обитала Деша, с трещинами в стенах и на потолке, чудом
сохранилась. Старый Керимсолта - деревенский плотник - помог учительнице
наладить быт. Они вместе разобрали кирпичи, завалившие вход в сохранившуюся
часть дома. Затем мастер наглухо забил окна фанерными листами, собранными у
сельской лавки. Стекла в ауле не было. Керимсолта подправил косяки двери,
укрепил её изнутри и снаружи, сделав все, чтобы развалюха осталась обитаемой.
Салах пристально посмотрел на Дешу. Желваки заиграли на загорелых щеках.
Сказал жестко и властно:
- Я сегодня к тебе приду. Вечером.
Думал, смутится, возразит молодая женщина. Не в правилах горской морали
вот так принимать бесцеремонные предложения мужчин. Не на Тверской возле отеля
"Националь" в Москве происходило дело. В горском ауле на краю гор. Но Деша
посмотрела на Салаха и увидела все, что он передал не словами, а взглядом: свое
беспредельное одиночество, неуемную тоску, житейскую неприкаянность. В то же
время она оценила, насколько по-мужски красив этот человек, принявший на её
глазах страшный удар судьбы. Его худое чувственное лицо, мужественный профиль
закаленного воина, волевые глаза - все выдавало гордую и свободолюбивую натуру.
Чувствовалось - он привык повелевать и умел заставлять людей подчиняться себе.
Одновременно она ощутила, что он не искатель легких приключений, что не сможет
оскорбить или унизить её здесь, на родной земле.
Она ответила так, словно они были знакомы давным-давно:
- Приходи.
Сделай Салах предложение по-другому, улови она в его голосе малейшую нотку
просительности, Деша по привычке могла презрительно улыбнуться и отойти, не
ответив. Но Салах не просил. Он приказывал. Деша уловила в его тоне именно то,
чего не слыхала в голосах других, предлагавших ей себя мужчин.
- Приходи.
Ответив ему, она повернулась и, мягко покачивая широкими бедрами, ушла.
Гордая, красивая, самостоятельная. С ровной спиной и высоко поднятой головой.
Салах проводил её взглядом и не заметил, как к нему приблизился мальчик
лет двенадцати. Он неслышно подошел вплотную, тронул тонкими пальцами рукав.
- Дядя Салах, с вами желает поговорить дядя Дага.
Салах встрепенулся. В юные годы с Дагой Берсаевым они были большими
приятелями. Потеряли друг друга из виду только после того, как Салах поступил в
военное училище. Конечно, известия о земляках и товарищах доходили до Салаха. Он
знал, что Дага окончил юридический факультет, стал районным прокурором в Чечне,
но видаться за все время после расставания им не приходилось.
- Где он, сынок? - Салах положил ладонь на голову мальчика, тронул упрямые
ершистые волосы, и сердце сжала тоскливая мысль: "А ведь у меня давно мог быть
такой сын".
Мальчик не принял ласки. Он отдернул голову, словно чужая ладонь обожгла
его. Рано, слишком рано на земле, охваченной войной, дети становятся взрослыми.
- Я вас проведу.
Дага ждал старого приятеля в горах, в чаще леса, в небольшом домике,
укрытом кронами могучих буков.
Мрачный боевик, картинно перепоясанный пулеметной лентой, с зеленой
повязкой на лбу, встретил Салаха у входа. Мальчик тут же удалился. Страж
подозрительно оглядел Салаха и будто нехотя показал на дверь:
- Входи.
Комната внутри домика могла посоперничать с любым этнографическим музеем.
На полу - ковер ярких алых расцветок. Все стены до потолка увешаны коврами -
персидскими, туркменскими, ручной работы и фабричной выделки. От изобилия тканей
воздух в помещении казался тяжелым и пах шерстью. У стены напротив двери -
низкий длинный столик, покрытый зеленой скатертью. Над столиком поверх
хоросанского ковра растянут флаг чеченской республики Ичкерии с силуэтом черного
волка. Выше флага в простой деревянной раме портрет Шамиля - третьего имама
Чечни и Ингушетии.
Из боковой двери, задрапированной ковром коричневых тонов, вышел мужчина.
Салах не сразу узнал Дагу. Его круглое лицо обрамляла незнакомая рыжая
борода. Он был в подогнанном по фигуре камуфлированном армейском обмундировании.
На широком поясе в кожаной кобуре фирмы "Бианчи", дорогой, удобной и элегантной,
висел пистолет "вальтер ППК-38". С оружием не вязались четки, которые Дага, не
переставая, перебирал длинными пальцами. Он выглядел сурово и воинственно. Не
признать этого было нельзя.
Они обнялись.
Салах стиснул приятеля в объятиях порывисто, энергично.
Дага обнял Салаха протокольно: мягко коснулся его спины руками и тут же
отпрянул. Тем не менее сказал приветливо:
- Здравствуй, брат. Рад тебя видеть. - И показал на мягкую банкетку у
столика: - Прошу, садись.
Салах опустился на сиденье и жадно вгляделся в лицо Даги, пытаясь
вспомнить и понять, что же в его чертах осталось от того уличного сорвиголовы,
которого он знал много лет назад.
- Ты был дома? - Голос Даги звучал спокойно, умиротворяюще. Слова он
произносил довольно странно - почти нараспев, как молитву. - Очень сожалею,
Салах. Твоя мама всегда была для меня как родная.
Салах молча наклонил голову, принимая соболезнование.
- Как твои дела? - Вопрос Даги прозвучал заинтересованно. - Что
собираешься делать?
- Пока не знаю. А так, вообще, меня уволили из армии...
Дага помрачнел.
- Я знаю это, и меня удивляет твое спокойствие. Мы здесь все считаем, что
тебя не просто уволили. Они взяли от тебя все, что можно, и выкинули, как
использованный презерватив.
Слова прозвучали громко, словно пощечина. Ее целили в лицо, но она попала
в сердце. Хотелось вскочить, замахнуться, ударить обидчика, не спустить ему, как
не спускал в свое время казашатам оскорбительный крик "Шешен амын...", но ноги не
слушались, рука не поднималась.
Разве Дага не прав? Да, его сравнение грубо, грязно, но кто сказал, что
оно не точно?
Можно деликатно говорить: "Уволили по сокращению штатов". Можно говорить...
Короче, можно все говорить, черт возьми! Но от этого правда не станет менее
оскорбительной, чем слова, её обозначившие.
Да, он выброшен, как использованный презерватив.
- Ты прав, Дага, - побеждая в себе гордыню, согласился Салах, - употребили
и вышвырнули...
Дага понимающе склонил голову.
- Хорошо, друг, что ты это понимаешь. Умение видеть и признавать правду -
очень важное качество. Мы тебе всегда поможем. Я надеюсь, ты все ещё настоящий
чеченец?
- Что значит "настоящий"?
- Хватит в тебе мужества вступить в ряды воинов Аллаха и продолжить борьбу
в наших рядах?
- Ты говоришь как мулла.
- Почему "как"? Я и есть мулла. Салах посмотрел на Дагу оторопело.
- Разве я обманывал тебя? - спросил тот тихо.
- Но ты... прокурор...
Дага жестом остановил его.
- Перед Аллахом все мы равны - и прокуроры, и преступники...
- Хорошо, теперь о другом. Я не боюсь войны. Но неужели ты веришь в
возможность победы?
- Почему нет? Нас поддерживает рука Аллаха. Очень сильная рука...
Дага не хотел раскрываться полностью даже перед старым приятелем. Опытен
был, крепко бит и хорошо учен.
По личному выбору Дудаева бывшего районного прокурора направили за рубеж
для прохождения военной подготовки. Дага был поражен тем, насколько широкой и
разветвленной оказалась иностранная помощь мятежному российскому генералу. Под
руководством опытного проводника группа отобранных для обучения чеченцев по
горным тропам от Боной-Ведено по склонам гор Ашенете, Бенойлам, изредка отдыхая
на чабанских летовках, прошла в Дагестан. Там из рук в руки группу принял Юсуп
Алиев, офицер Азербайджанской спецслужбы, который переправил боевиков в Иран,
обеспечив им беспрепятственный переход государственной границы в районе Астары.
В Тегеране боевики получили на руки по два с половиной миллиона иранских
риалов от некой "благотворительной" организации "пророка Мухаммада". Впервые в
жизни Дага взял в руки хрустящие десятитысячные купюры с изображением имама
Хомейни. Ему сказали, что сумма равна тысяче американских долларов. Только
значительно позже Дага понял - на разнице курсов кто-то сделал свой бизнес,
отнюдь не малый - по полмиллиона риалов с каждой тысячи долларов. При этом все
было сделано без нарушений заповеди пророка. Коран строго-настрого запрещает
мусульманину давать единоверцу деньги в рост, брать за ссуду проценты. Но он не
запрещает от какой-либо суммы, предназначенной в платеж другим, отнять толику
для себя. Что не запрещено Книгой - то возможно.
Дага понял это и сделал для себя выводы на будущее.
От Тегерана на автомашине боевики пересекли афганско-иранскую границу
возле Исламкалы. В вонючем военном лагере в Зиараджей на юго-западе от Герата
они провели десять дней, затем были направлены в центр специальной подготовки в
город Джабал-ус-Сирадж.
Тренировочный лагерь располагался неподалеку от места слияния рек Горбанд
и Панджшер, рядом с трассой Баглан - Кабул, неподалеку от перевала Саланг.
Здесь было все, что могло встретиться моджахеду в боевой жизни, - горные
кручи, пустынные пространства, бурные реки, "зеленка". Жара, до красноты
обожженные камни гор, ежедневные утомительные занятия выдубили шкуру бывшего
служителя юстиции, позволив ему понять, что нет судьи выше Аллаха и вестник его
судебных определений - меткая пуля.
Чеченских боевиков тренировал Исмет-хан, капитан пакистанской армии,
прекрасно говоривший по-русски. Злой и требовательный, он быстро превращал
чеченских баранчиков, обросших в недавнем прошлом чиновничьим жирком, в поджарых
и безжалостных волков.
В Джабал-ус-Сарадже Дага познакомился с имамом Мукури. Благочестивый
священнослужитель был крайне набожен и высоко образован. Он говорил по-арабски,
на урду, по-английски и русски. Трудно сказать, почему имам выделил Дагу из
группы боевиков, но они много беседовали, нередко для этих разговоров Дагу даже
освобождали от полевых занятий.
Вскоре по добровольному согласию Даги через Исламабад и Равалпинди его
переправили в Египет, в Каир. Там на теологическом факультете в мечети аль-Азхар
он прошел ускоренный курс исламского богословия, стал дипломированным муллой.
Вернувшись в Чечню, Дага заделался доверенным посредником между генералом
Дудаевым и представителями зарубежных мусульманских центров, таких как
"Всемирное исламское возрождение" в
...Закладка в соц.сетях
