Жанр: Боевик
День джихада. Зарево над Аргуном.
...лах с сомнением покачал головой. - Не
выйдет.
Казбек улыбнулся. Он испытывал к Мадуеву не просто недоверие, он опасался
его. Было ясно, если Мадуев сумеет себя утвердить в делах, то ему и подчинят
отряд, и он, Казбек, окажется под, а не над дипломированным воякой. Поэтому
стоило доказать, что он и без офицерского звания чего-то стоит.
- Должно выйти, - сказал Казбек. - Прежде всего потому, что у нас другой
земли нет. Если мы будем искать для войны каждый раз другое место, то скоро
окажемся в Грузии.
- Это ты красиво сказал. Но дважды на одной тропе для волков капкан не
ставят.
Казбек понял: Мадуев подставился и открылась возможность врезать ему по
мозгам так, чтобы запомнил на будущее.
- Это что, так принято в Красной Армии обсуждать решения командира? В
глаза ему говорить, что он дурак? Если тебя такому там научили, то здесь
придется отвыкать. Не сумеешь, я отучу. Приказ Цокаева не подлежит обсуждению.
Любое мое слово здесь для тебя и всех других - приказ.
Казбек замолчал, сделав вид, что думает. А подумав, изрек:
- Хотел поручить тебе важное дело, теперь боюсь. С таким настроением на
задание не выходят. Вместо тебя пошлю Салима.
Салах не ответил. Он понимал: возрази кто-то ему самому в подобных
обстоятельствах и в такой же форме, как возразил он Казбеку, гневная отповедь
последовала бы без промедления, и слова, вероятнее всего, могли бы оказаться
покруче. Приходилось признать - Казбек командир.
Но Салах угадывал и другое. Казбек, конечно, понимал, что у кадрового
офицера Мадуева немало шансов потеснить его, и поэтому заранее принимал меры. А
они одинаковы в любой цивильной конторе и воинском подразделении: командир
понемногу, но часто капает на подчиненного старшему начальнику. Капает до тех
пор, пока мелкие черные пятна не сольются и не сделают оклеветанного черным с
ног до головы. Тут уж никуда не денешься, надо терпеть.
- Пошлю Салима, - повторил Казбек, стараясь побольнее уколоть Салаха.
Салим Героглу бьы наемником. Он приехал в Чечню из Турции воевать не за
зеленое знамя ислама, а за деньги, которые ему платили регулярно и щедро.
Тридцатилетний турок на родине не имел работы. Служил в армии. Получил чин
капрала. Приобрел боевой опыт в столкновениях с единоверцами - курдами. Был
легко ранен. После армии в Анкаре схлестнулся с террористической группой "Серые
волки". С помощью новых товарищей сумел завербоваться в Чечню.
Салим был квалифицированным подрывником. Он уверенно разбирался в минном
оружии, не делая различия между советскими, итальянскими, израильскими
изделиями, легко угадывал все хитрости, обеспечивавшие самоликвидацию мин.
Короче, свои двести баксов в день Салим отрабатывал сполна.
Получив от командира задание, уже через полчаса в сопровождении
носильщиков, тащивших взрывчатку и артиллерийские снаряды - их подрывник
закладывал в фугасы для усиления взрывного и поражающего эффекта, - Салим
отправился в район минирования. К вечеру четыре мощных радиоуправляемых заряда
были заложены под гравийное полотно дороги на Черный ключ.
После ухода группы Салима на задание Казбек снова позвал Салаха.
- Отбери пять бойцов. Лучше молодых. С ними завтра выйдешь на хребет
Аджук. Оттуда дорога идет на Гандолбас. Пойдете по ней до места, где сливаются
Джил-Джоль и Фортанга. Там свернете на закат. Так, чтобы миновать аул Даттых, не
заходя в него. Пройдете до реки Асса и без задержки вернетесь назад.
- Хребет Аджук - это уже Ингушетия.
- И что?
- Не могут возникнуть неприятности?
- Не могут. Ингуши - не дураки. Они поднимать шум не станут.
- Понял.
- Еще одно условие. До Ассы старайтесь идти как можно заметнее. Лучше,
если вас обнаружат. Не прячьтесь от воздушной разведки федералов. Назад
возвращайтесь скрытно. На все дано три дня.
Задание показалось Салаху странным, прогулка по горам и лесам туда и
обратно должна иметь цель. Но поскольку Казбек не счел нужным о ней сообщить,
Салах задавать вопросов не стал. Он помнил первый неприятный разговор с
командиром и решил больше не подставляться. В конце концов, исполнителей не
всегда посвящают в то, каковы цели выполняемой ими задачи.
Казбек, ждавший вопросов Салаха, не сдержал раздражения, не услышав их.
- Скажу честно, Мадуев, я бы тебе этого дела не поручил. Но я в Красной
Армии не служил и приказы не оспариваю. Мне Берсаев приказал, я передаю тебе.
Салах с серьезным видом склонил голову.
- Будет исполнено.
- Можешь идти, - зло махнул рукой Казбек. Он уловил издевку, но как на неё
ответить, не знал. - И не задерживайся.
Салах надеялся, что боевиков для дела отберет из людей Цокаева сам. Однако
это сделали без него. Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы понять: все его
бойцы - пацаны, которых нормального детства лишила война. Они стояли в ожидании
командира кучкой, ничем не напоминавшей воинский строй. Салах оглядел их и
осуждающе покачал головой.
- Стоять толпой, ребята, негоже. Плохо это. Разве так стоят мужчины в
мечети?
Без особых разъяснений пацаны поняли, что от них требуется. Выстроились в
шеренгу.
Салах улыбнулся поощряюще.
- Уже лучше. - Посмотрел на высокого худого парня со впалыми щеками и
глазами, глубоко утонувшими в глазницах. - Ты кто?
- Абукиров Аббас.
- А как тебя зовут ребята?
- Он - Деха, - подсказал толстяк, стоявший в середине строя. - Длинный.
- Ты не обижайся, Аббас, но в деле называться настоящим именем я не
разрешу. Деха... Это совсем неплохо. Или у тебя есть возражения?
- Нет.
- Отлично. А ты? - Палец Салаха уперся в грудь следующего пацана.
- Ака Вараев. Вотанга - Барабанщик.
- Откуда такое имя? Много болтаешь? Лицо Аки залилось краской.
- Нет, не болтаю. На барабане играл. В оркестре.
- Пойдет. А ты? - Салах встал перед крепышом, который назвал кличку
Аббаса.
- Садо Мансуров.
- Он Стомма - Толстый.
На этот раз отыгрался Длинный - Аббас.
В строю оказались ещё двое - Бено Апхазуров - Дошло или Конник и Керим
Гойтемиров - Моза - Муха.
- Сейчас, ребята, пообедайте поплотнее. Отдохните. В ближайшие дни я вас
погоняю.
Салах знал, что подобная командирская откровенность нравится людям.
Особенно если те чувствуют в себе силы к сопротивлению. У них рождается мысль:
"Попробуй, погоняй!" И трудное дело уже не кажется таким трудным. Он не ошибся.
Дошло тряхнул нестриженой головой, сдвигая копну волос, наползавшую на
глаза.
- Мы не боимся. Мы - солдаты.
- Э-э... - Салах протянул укоризненно. - Мне не нужно, чтобы вы стали
солдатами. Вы - джигиты. Солдаты давно отвыкли обходиться своими ногами. Они
научены двигаться сидя. Прогони их с десяток километров по горам, они сядут на
землю, как старухи на базаре, которые торгуют семечками.
Ребята засмеялись. Салах поглядел на них сурово из-под насупленных бровей.
- Наше преимущество в том, что мы надеемся на свои плечи и на свои ноги.
Но они будут служить нам верно, если их постоянно тренировать. И не надо
обижаться на меня, если кто-то устанет. Обижайтесь только на себя.
- Мы джигиты. - Теперь голос подал Барабанщик. Другие засмеялись. И смех
этот, как понял Салах, был объединяющим. Они нашли общий язык и понимали друг
друга.
Салах решил выйти из лагеря под вечер, чтобы засветло добраться до Жанааула.
На то у него было две важные причины. Первая, конечно же, встреча с Дешой.
Вторая - необходимость увести с собой Нарбику. По пути к хребту Аджук он покажет
сестре Деши кратчайший путь к ингушскому аулу Аршты. Оттуда ей предстояло
добраться до Галашек и уже от них доехать до Нестеровской. Путь несколько
путаный, но безопасный.
Солнце уже низко опустилось над горами. Воздух ещё не остыл, но под сенью
леса стало прохладней.
- За мной! - Салах не скомандовал, а произнес слова приглашающе. И, не
оглядываясь, быстрым шагом двинулся в гору по тропинке, выбитой между камней и
деревьев. Он слышал, как пошли за ним его люди.
Подъем становился все круче и круче. Салах слышал, как участилось дыхание
ребят, следовавших за ним. Но он не оборачивался. Он знал - они скорее начнут
падать от изнеможения, нежели признаются в том, что устали.
Лес поредел. Салах ещё больше ускорил шаг. Ему хотелось проверить,
насколько он мог надеяться на своих ребят в пеших переходах.
Вскоре небольшой отряд вышел из леса на равнину. Здесь жили... Нет, говорить
так не хотелось. Здесь влачили существование люди, оставаясь между жизнью и
смертью.
Война никогда не украшала и не может украсить землю. Повсюду, куда ни
падал взгляд, смерть и тлен оставили свои следы.
Кирпичный дом без крыши, брошенный хозяевами. Закопченные огнем пожара
стены. Окна с выбитыми стеклами и разбитыми переплетами рам.
Бетонный столб линии электропередачи, уже не поддерживавший провода, а
висевший на них: у основания опоры бетон был выбит и остались только согнутые
стержни стальной арматуры.
За кюветом валялась корова, убитая взрывом. То ли мина лопнула под её
ногами, то ли снаряд взорвался рядом. Корова лежала в кювете на спине, задрав
ноги в небо. Труп уже изрядно по-обкусали, пообгрызли собаки. Они и сейчас
сидели на взгорке, не уходя далеко от дармового мяса, всклокоченные, со злыми
мордами. Сидели и облизывались, ожидая, когда можно будет вернуться к прерванной
трапезе. Злую суть вооруженных людей даже одичавшие собаки понимали неплохо.
Салах хотел пугануть псов из автомата, но удержался. При чем собаки? Они
ведь ещё недавно жили в чьих-то дворах, состояли при караульном деле, получали в
жратву кости, грызли их крепкими зубами, виляли хвостами, увидев хозяев. И вот
люди ушли от своих домов, убежали из них, испуганные взрывами. Что же теперь
требовать от голодных, забытых всеми псов, у которых не осталось хозяев?
Изредка им навстречу попадались женщины с узлами на плечах и за спинами.
Они несли на себе немудреные пожитки, без которых не обойтись на чужбине, а
чужбина здесь начиналась в ста метрах от околиц аулов, потому как повсюду людей
ждали опасности, и смерть отовсюду смотрела в их глаза. Едва отойдя от дома, они
превращались в бомжей, без жилья и надежд на будущее.
С женщинами брели дети-малолетки. Кого-то из них матери тащили за руку,
другие плелись за ними сами да ещё и волокли на себе кое-что из домашнего
скарба. На лицах у всех - уныние, безразличие, отчужденность. Вроде свои,
земляки, но уже не свои и не чужие.
Боевики молча шагали мимо, но на них никто не поднимал глаз. Почти у
каждой женщины либо отец, либо муж, либо сын были убиты или рассеяны по ущельям
родных гор, и они прекрасно понимали - то, что делают оставшиеся в живых пацаны
с кудрявившимся пушком на подбородках, никто больше сделать не может.
Салах, склонивший голову, встретился взглядом с мальчиком лет шести-семи.
Подогнув ноги, он сидел на обочине каменистой дороги у куста шиповника, и было в
его взоре столько муки, столько горя... Паренек явно хотел есть. Сейчас бы вынуть
из кармана конфету или простой кусочек лепешки и протянуть ему, да ничего такого
не было у Салаха с собой. Он сунул руку в карман, нашарил там только сухие
колючие крошки последнего сухаря, который недавно съел сам. Нервный спазм
перехватил горло. Стало трудно дышать. Салах, никогда не маравший губ
матерщиной, вдруг сыпанул сквозь зубы отборной бранью.
- Что, командир? - спросил его Моза, шагавший позади.
- Так, сынок, ничего... Следи за. дорогой.
Капитан Чигирик относился к своему вертолету без панибратства: так обычно
относятся к хорошим, уважаемым друзьям. Он никогда не позволял себе сказать о
машине что-нибудь дурное, осуждающее. Заметив намек на малейшую неисправность,
вежливо предупреждал техника: "Похоже, наш "Мишка" собрался хворать".
Он не мог подойти к машине, пнуть по дутику колеса, как делали некоторые
другие лихие летуны. Наоборот, стараясь не демонстрировать своей нежности, как
бы невзначай, украдкой проводил ладонью по обшивке, ощущая шероховатость
огрубевшей, обветрившейся краски.
Заняв место пилота, Чигирик поерзал, устраиваясь поудобнее. Почему-то
вспомнилось, что именно с объяснения устройства сиденья на одном из первых
уроков в училище инженер-майор Фомин начал знакомить курсантов с кабиной машины.
У ребят, ещё не освоивших армейскую манеру сложное расчленять на составные
части, объяснения майора сразу вызвали улыбки. Тоном ученого, который делал
коллегам сообщение об открытии мирового значения, инженер-майор сообщил:
- Сиденье состоит из чашки и спинки...
После занятий курсанты, состязаясь в остроумии, продолжили детализацию:
"Чашка - для жопки, спинка - для хребтинки". Другие, усвоив урок, шли дальше и
объясняли устройство всего, что их окружало: "Ложка состоит из едала и держала.
Неисправностью ложки считается наличие отверстия в едале. На боевую готовность
этого вида личного оружия дырка в держале влияния не оказывает..."
Улыбнувшись неожиданно пришедшему на ум воспоминанию, Чигирик быстро
приготовился к взлету. Он закрепил лямки парашюта, пристегнулся привязным
ремнем. Нажал левую кнопку на рукоятке управления. Хмуро спросил:
- Я "Десятка", разрешите взлет?
Сквозь шипение эфира в уши ударил громкий голос:
- "Десятый", взлет разрешаю.
Чигирик растормозил несущий винт. Проверил ручку "шаг-газ". Она лежала на
нижнем упоре, рукоятка коррекции газа была повернута влево. Рычаги управления
двигателями - на защелках. Краны останова - закрыты. Органы управления - на
нейтрали...
Чигирик делал такие проверки десятки, сотни раз и никогда не считал, что
исполняет ненужный, кем-то навязанный ему ритуал. Он тверо усвоил, небо не
прощает беспечности, не терпит фамильярности.
- От винтов!
Чигирик перевел переключатель, нажал кнопку запуска.
Он всегда воспринимал машину как некое живое и своенравное существо, с
которым не следует спорить, зато нужно хорошо знать его привычки и постоянно
учитывать их. При отрыве от земли "Мишка" самовольно стремился совершить левый
разворот и сместиться. Чигирик легко парировал эти попытки отклонением органов
управления. И тогда вертолет, узнав твердую руку хозяина, выпрямился, перестал
крениться.
Подняв машину, Чигирик завис над бетонкой, развернулся против ветра.
Теперь Чигирик был готов к взлету "по-вертолетному". Но опять он учитывал
норов своей машины: начни разгон резко, "мотоциклетно", "Мишка" опустит носовую
часть и постарается самовольно пойти на снижение. Пусть старается, мы ему не
дадим...
Не меняя режима работы двигателей, Чигирик отжал ручку управления от себя.
Сдвинул рычаг "шаг-газ", разогнал машину до нужной скорости.
И откинулся привычно на спинку кресла: "Покатили!" Он никогда не повторял
гагаринского "Поехали!", чтобы не казаться жалким подражателем.
Чигирик не любил полетов в горах. Потоки, устремлявшиеся от земли вверх и
рвавшиеся сверху вниз, вызывали не только перегрузку конструкции, которую пилот
ощущал всем телом почти физически, но и заставляли все время быть в напряжении.
Вертолетчики - пахари воздуха. В каждом полете у них своя целина. С наветренной
стороны склонов их бросали вверх дурные восходящие струи, с подветренной -
подхватывали нисходящие и упрямо тянули к земле, старались швырнуть "Мишку" на
скалы. Чем выше гора, тем сильнее сказывалась болтанка в её зоне. Лучше всего
летать утром и вечером, когда дневное светило ещё дремлет или утомленно тянется
за горизонт. Но кто на войне будет учитывать, когда летать вертолетам? Надо -
полетишь в любое время дня.
Это только со стороны кажется, что вертолет - большая и вольная стрекоза,
свободно летающая в воздушном океане. Лишь интуиция и опыт вертолетчика
позволяют тяжелой машине выглядеть подвижной и легкой. На неровностях рельефа,
особенно над ущельями и оврагами, эффект воздушной подушки ослабевал, а порой
казалось, что он исчезал совсем. Каждый полет становился очередным раундом
борьбы с воздушной стихией, принося то же удовольствие, какое приносит тяжелая,
но любимая работа, - ни больше, ни меньше.
Над Чечней вертолет летел, отстреливая тепловые ловушки, и то и дело
проседал в "воздушные ямы". Каждое неверное движение "Мишки" Чигирик парировал
ручкой управления.
Внизу тянулось зеленое пространство леса. Впереди, за ровной зеленью
горных лугов дыбились каменные кряжи. На уступах, шевелясь, как пар над кипящим
котлом, клубились белые тучи. Они меняли очертания, то пытались уползти вверх по
крутым склонам, то снова стекали вниз. Шло вечное борение стихий - солнца,
ветра, воды. Высоко над вершинами призрачно светился дневной серп месяца -
бледный, тонкий, неверный...
Полетное задание Чигирика было предельно простым, хотя на войне простых
дел не бывает. Предстояло с севера пройти над рекой Белая Шалажа до горы
Бойлойлам, развернуться на запад, в зоне видимости горы Бозгенты ухватиться за
русло реки Нетхой, сжатое с обеих сторон горными кручами, и пройти над ним на
север до отметки 711. Там Чигирик должен был выйти на безымянный приток Фортанги
и разведать, нет ли на прилегающих к урочищу Черный ключ склонах признаков
присутствия боевиков. Если противник не будет обнаружен, надо передать наземному
абоненту с дурацким позывным "Лямка" сигнал: "Все чисто".
Для надежности разведки лететь следовало на предельно малой высоте.
Чигирик был мужиком служивым. Он если брался за дело, то делал его со всем
старанием, на которое способен.
Выдерживая заданный маршрут, "Мишка" прошел над всеми местами, указанными
в полетном задании. Над дорогой в урочище Черный ключ, где должна была двигаться
колонна войск, Чигирик прошелся дважды. Увидел лишь раму сгоревшего грузовика на
откосе. Неподалеку валялась ржавая коробка опрокинутого бронетранспортера -
никому не нужный металл войны. "Мишка" шел так низко, что Чигирик разглядел диск
автомобильного колеса, лежавший возле уреза воды. Ничего подозрительного
обнаружить не удалось.
Конечно, совершенно случайно под сенью леса пилот мог бы заметить
человека, собиравшего хворост, но даже этой случайности не произошло.
Резко бросив вертолет вверх, Чигирик отвалил в сторону и набрал высоту,
чтобы перевалить зеленый хребет. Спокойно доложил:
- "Лямка", "Лямка", я "Десятый". Стадион свободен. Все чисто.
Перед маршем батальона подполковник Терехов собрал офицеров. Наспех
испеченный комбат морпехов - ехать добровольно в Чечню в бригаде дураков не
оказалось - был сырым, клеклым командиром, без военного образования и
командирского опыта.
Терехов стал армейским политработником случайно. После окончания
исторического факультета пединститута его вызвали в городской военкомат. Там
обходительный полковник предложил вчерашнему студенту надеть лейтенантские
погоны и занять должность помощника начальника политотдела танковой дивизии по
комсомолу.
Терехов предложение принял. Комсомольскими делами он занимался в институте
с первого курса, знал их тонкости и секреты. Новому начальству старательный
комсомолец понравился, и, как говорят, он попер вверх.
Через два года Терехов стал инструктором комсомольского отдела
политуправления военного округа. Еще через два - заместителем командира
батальона по политчасти.
Хорошая память и гибкость характера позволили Терехову быстро нахвататься
вершков военной терминологии. Он обрел уверенность, говорил с подчиненными
отрывисто и требовательно:
- Прибыть ко мне завтра. В десять ноль-ноль. Жду доклада о состоянии
воинской дисциплины за квартал".
Служба в полку морской пехоты рядом с полковником Мохначем вселила в
Терехова убежденность, что командиром части быть совсем несложно. Под тобой
всегда есть командиры батальонов, которые знают дело, у всех ротных хорошая
выучка. Вызывай их, выслушивай решения и командуй: "Вперед!"
Когда встал вопрос об освобождении отдолжности подполковника Полуяна, ни
Мохнач, ни генерал-майор Дымов отдавать неизвестному дяде опытных офицеров не
захотели. Зачем, если за события в Чечне ни полковник Мохнач, ни генерал Дымов
ответственности не несли? Там за все отвечал Паша или просто Мерс, как с легкой
руки московской газеты в доверительных разговорах офицеры между собой называли
министра обороны Павла Грачева. А здесь, в бригаде, за все происходившее с
начальства драли три шкуры, и лишаться хороших командиров по собственной воле
означало рубить сук, на котором сидишь.
Теперь войне предстояло выяснить, стоит ли чего-то Терехов как командир.
Способен ли он организовать действия батальона на марше и в бою. К сожалению,
подумать о том, что такие проверки оплачиваются смертями и кровью, никто из
начальства не пожелал. Лозунг в таких случаях один: "Война все спишет".
Расстелив карту с нанесенной цветными карандашами обстановкой на
раскладном столике, Терехов сообщил офицерам свое решение.
- Движемся к урочищу Черный ключ в колонне поротно. Впереди - головной
дозор. Командир - лейтенант Головин. Узкое место между рекой и скалами проходим
с предосторожностями. По прошлому опыту известно, что боевики располагали засаду
на круче слева по ходу движения. Вертолетдаст нам разведку. Если ничего не
обнаружит, позицию на круче займет взвод старшего лейтенанта Ахметова. По его
сигналу колонна войдет в узость. Взвод Ахметова снимется с позиции после прохода
батальона и займет место в арьергарде. Вопросы есть?
Вопросов не было.
- По местам!
Когда офицеры расходились, старший лейтенант Ахметов подошел к Головину.
Дружески ткнул его в бок кулаком.
- Простимся, что ли, Леха?
- Ты что, Заки, уже скис?
Головин старался держаться орлом, хотя предстоявшее дело было в его
офицерской жизни первым прикосновением к реальной опасности.
- Нет. - Ахметов нахмурился. - Просто чую, загубит всех нас батальонный
Гемоглобин.
- Почему?
- Решение его примитивное, как гвоздь.
- Что бы ты сделал?
- Я бы спешил батальон и провел его двумя колоннами - слева по горе,
справа вдоль берега реки. Техника пусть бы шла по дороге. Машина от машины - на
двести метров. Ни один чех не посмел бы оказаться близко.
- Надо было сказать комбату, если так уверен.
- Три ха-ха, Леха! Ты Гемоглобина не знаешь?
Оба вздохнули: упрямство и самоуверенность армейских "гемоглобинов",
начиная от комбата Терехова и кончая министром обороны, лейтенанты хорошо
представляли.
На подходе к участку дороги, сжатому скалами и рекой колонна задержалась.
Два раза на низкой высоте над чередой боевых машин пехоты и
бронетранспортеров пронесся вертолет. На втором витке пилот передал:
- "Лямка", "Лямка", я "Десятый". Стадион свободен. Все чисто!
- Лейтенант Ахметов! - Подполковник Терехов командовал властно, отрывисто.
- Вперед!
Взвод мотострелков, развернувшись в цепь, ускоренным шагом двинулся на
кручу, нависшую над дорогой.
С противоположной стороны из-за реки за действиями федералов наблюдал
Салим Гараоглу. Он сидел на вязанке хвороста, укрывшись за стволом векового
дуба.
Салим мало верил в то, что федералы, уже однажды напоровшиеся на
неприятности в урочище, ставшем для них треклятым, проявят полнейшую
бездарность. Тем больше его удивило решение офицера, который командовал
колонной. Оно выглядело примитивно и легко прочитывалось. Выход двух десятков
автоматчиков на кряж, где когда-то располагалась засада Рахмана Мадуева, только
усиливал впечатление некомпетентности офицеров, командовавших отрядом. Салима
удивляло, почему те видят в противнике дураков, которые во второй раз станут
работать по старой схеме. Разве трудно понять, что самым уязвимым местом тут
остается дорога? Неужели в чьей-то башке так мало масла, чтобы она не догадалась
проверить, нет ли под полотном фугасов? Да двинь ты впереди колонны танк,
который бы подрывал на полотне удлиненные противоминные заряды. И с первых же
шагов они бы обнаружили себя взрывами.
Наконец, пусти колонну по руслу реки. Оно вполне подходило для движения
техники: дно каменистое, воды - по колено. Вот уж поистине, кто рожден ослом,
того не сделает конем даже обрезание ушей.
Салим дал возможность спокойно проскочить узость бронемашине головного
дозора.
Выждав, когда первая машина углубится в лес, грохоча и лязгая сталью,
отфыркиваясь сизым вонючим дымом, вперед рванулись боевые машины пехоты.
Салим следил за их движением и радовался - дистанцию между зарядами он
выбрал правильно. Следить за тем, где они заложены, ему позволяли большие белые
камни, выложенные на откосе, обращенном к реке.
Когда головная БМП поравнялась с первой отметкой, вторая уже приблизилась
ко второй. Салим нажал кнопку импульсатора, посылавшего команду
радиовзрывателям.
Грохот рвущегося тротила рухнул на горы тяжелым сокрушающим ударом. Первую
боевую машину опрокинуло под откос через правую гусеницу. Следовавшая за ней
была буквально поставлена на попа, потом свалилась влево и осталась торчать
вверх кормой у скальной стенки.
Третья и четвертая БМП под прямой удар фугасов не попали. Заряды
взорвались как раз посередине между машинами. Каменным дождем и осколками
артиллерийских снарядов, заложенных в грунт сапером, посекло десант,
находившийся на броне.
Пятая боевая машина была сметена с дороги мощным ударом и сползла к реке.
Лейтенант Заки Ахметов, татарин из Пензы, забыв, что он офицер и на него
смотрят солдаты, упал на колени и замолотил кулаками по камням. Ужас
произошедшего смял его волю, подавил её.
Заки видел под откосом опрокинутую, дымящуюся броню. Видел бездыханные
тела ребят, с которыми всего несколько минут назад говорил, шутил, встречался
глазами. Они были мертвы, он остался жив. Он, которому вменялось их охранять,
своей задачи не выполнил. Да и как её можно выполнить, если на кряже не
оказалось боевиков, способных совершить черное дело. Не было там никого! Не
было!
Хренова война! Хреновы командиры! Депутаты, министры, генералы, Премьеры и
президенты - все вы хреновы до одного. Без исключения - все!
Вскочив на ноги, Заки вскинул автомат и всадил в небо длинную очередь.
Вокруг, опустив головы, стояли солдаты. Что думал каждый из них, знал
только он сам. Война крестила их кровью, жестокостью, смертью, и души от этого
не становились ни чище, ни лучше.
Осмотрев дефиле, по которому должен был пройи батальон, и ничего
под
...Закладка в соц.сетях
