Жанр: Боевик
День джихада. Зарево над Аргуном.
...ые сидят на железной цепи - зубами не пережуешь. Федералы по
ночам воевать не умеют, в горы не суются.
- Бить будешь ты. - Чигирик передвинул кольцо стержня по цепи и вложил
железо в руку Крепакова. - С левой руки у меня не получится. И цель ему по
кумполу. По макушке. Резко и сильно.
- Может, все же вы? - Шепот солдата прозвучал плаксиво.
- Был бы левша, не просил.
Стараясь двигаться как можно бесшумнее, они вышли из-за сарая и стали
пробираться к костру вдоль стены, где тень была гуще. Чеченец негромко и
монотонно тянул песню, как показалось Крепакову, очень грустную.
Двое шли рядом, но, как в танце, один был ведущим. Чигирик то и дело
подавал знаки, подталкивал солдата локтем в бок. Последний шаг они сделали самым
широким.
Крепаков размахнулся, насколько ему позволяла длина цепи, вместе с ним
приподнял руку и Чигирик, чтобы не мешать удару.
Железный стержень, опускаясь, звякнул цепью. Караульный, не поняв, в чем
дело, пытался обернуться, но металл ударил по голове с тупым чмокающим звуком.
Чигирик наподдал чеченцу по спине ногой, и тот ткнулся лицом в горевший костер.
Чигирик быстро нагнулся, схватил автомат. Отщелкнул рычаг предохранителя.
- Возьми подсумки, - приказал он Крепакову. Разгрузочный жилет, снятый с
какого-то российского солдата, с двумя дополнительными рожками в кармашках,
лежал рядом.
Из-за леса поднималась луна. Голубоватый свет заметно разжижал ночную
темень. Задрав голову, Чигирик отыскал Большую Медведицу, затем нашел Полярную
звезду. Определил направление на запад.
- Пойдем туда. А пока давай пошуруем в домике.
- Надо уходить поскорее, - возразил Крепаков. - Смываться.
- Слушай, друг. - Чигирик дернул цепь, подтянув солдата к себе вплотную. -
Ты рассуждаешь, будто нас обоих ещё не клюнул в зад жареный петух. Мы что с
тобой, потопаем по горам, как медведи на цепи?
- А что в доме? - Крепаков боялся входить под незнакомую крышу: вдруг там
кто-то окажется.
- Поищем гаечные ключи. А может найдем молоток.
Крепаков промолчал, смиряясь. Да и что он мог сказать? События последних
дней обрушились на него, недавнего школьника, с такой злой силой, что после
пережитого он все ещё находился в полуобморочном состоянии: ноги казались
ватными, постоянно хотелось лечь и заснуть.
Все, что его заставлял делать капитан, выглядело ненужным и бесполезным.
Мысль о том, что от смерти во второй раз не убежишь, лишала желания
сопротивляться. В памяти, стоило на миг прикрыть глаза, возникало лицо
лейтенанта Головина, превращенное башмаками боевиков в кровавое месиво.
В доме пастухов стояла духота. Пахло овечьей шерстью, бараньим салом и
кислым молоком. На столе они заметили керосиновую лампу. Рядом лежал коробок
спичек. Через минуту помещение осветил зыбкий желтый свет.
Гаечные ключи они нашли без труда: те лежали на подоконнике рядом с
другими нехитрыми инструментами - молотком, отверткой и стамеской. Раскрутить
гайки удалось не сразу. Чеченец завернул их на совесть. Но когда кандалы сняли с
рук, оба пленника окончательно почувствовали, что свободны.
Избавленный от цепи, Крепаков стал шарить по чабанским сусекам: надеялся
раздобыть съестное. Скоро в дальнем углу на полке он обнаружил два круга свежего
овечьего сыра. Тут же впился в один зубами. Из множества заветов, которые ему
дал дед, Володя верно следовал главному: не оставлять на завтра то, что можно
слопать сегодня.
Ночью в горах даже жарким летом пронзительно холодно. После того, как
уходит солнце, нагретый за день воздух стекает с хребтов, как вода, подгоняемый
ледяным дыханием вершин.
Снизу из долины доносились удивительно чистые звуки. Вот далеко в
невидимом ауле залаяла собака. Потом в другой стороне шпокнул выстрел. Его эхо
прокатилось вверх до самого водораздела.
- Пошли. - Жуя найденный в доме сыр, Чигирик подал солдату знак рукой.
Они вступили в сумрак горного леса, полные ощущения опасности и
собственной незащищенности.
Жизнь в городах, необходимость постоянно лавировать в потоках машин и
людей, убивает в человеке навыки естественного движения. Дети городов -
российские солдаты, попадая в окружение девственной природы, чувствуют себя
подавленными, растерянными. Они не умеют бесшумно передвигаться в лесу даже
днем, а уж тем более по ночам. Если горец среди природы ощущает себя волком, то
горожанину трудно избавиться от ощущения, что он барсук, которому удобнее всего
в норе - окопе. Он боится оставаться один в темноте, не умеет выбирать удобные
места для наблюдения и расстановки постов, потому становится удобным объектом
для охоты и похищений.
Чтобы лучше видеть днем, достаточно занять позицию на высотке, на гребне
горушки, в верхней точке перевала. Ночью во тьме лучше спускаться в низины, из
которых на границе темной земли и более светлого неба проще заметить человека
или зверя, движущихся крадущимися шагами.
Чтоб незаметно подкрасться в темное время, необходимо обладать выдержкой,
большим терпением. Шаг - задержка, молчание, затем следующий шаг. В сумраке ночи
рассмотреть неподвижный предмет бывает во много раз труднее, чем движущийся.
Даже зоркий глаз волка не всегда способен засечь неподвижного зайца, и
опытные русаки этим нередко пользуются. На бегу, спасаясь от хищника, они резко
скидываются в сторону и замирают. Хищник теряет добычу из виду. Поэтому матерые
волки, преследуя жертву, покачивают головой, не позволяя взгляду останавливаться
на одном предмете.
И если Чигирик хотя бы в общих чертах представлял особенности поведения
человека в ночном лесу, то Крепаков не имел об этом ни малейшего представления.
Он не понимал, зачем ломиться через заросли, если рядом бежит тропа. Он не
мог сам дойти до мысли, что кажущееся удобство грозит обернуться опасностью,
если на дороге боевики поставили мину-растяжку.
Крепаков не понимал, почему бы им не отдохнуть после всего перенесенного,
а уйти, когда свет станет их союзником.
Крепаков не понимал, и потому ворчал на капитана, поскольку выражать
неудовольствие всегда лучше, чем думать и принимать решения...
Салах Мадуев без особых трудностей провел своих ребят на ночевку в Жанааул.
Оружие было оставлено в тайнике в лесу. Сами пацаны поодиночке миновали
блокпост федеральных войск и оказались дома. Салаха в условленном месте посадил
в машину и привез в аул товарищ Султан Тарамов. Большой человек в районе.
Начальник милиции. На своей территории он мог делать все - служить сепаратистам
и прислуживать правительству Грозного или даже наоборот, это уже смотря по
обстоятельствам.
Два дня отряд набирался сил. Ребята отдыхали, готовились к делу, сути
которого не понимали, но ради его выполнения были готовы на все.
За это же время Деша подготовила Нарбику к дальней дороге. Собрала деньги.
Написала письмо в Ростов родителям Василия. Просила стариков на время приютить
сестренку. Писала и знала - отказа не будет.
Внешне Нарбика была уменьшенной копией Деши - стройность южной красавицы,
точеные черты лица, глубокие карие глаза, черные брови вразлет, живые пышные
волосы, волной ниспадавшие на плечи и заплетенные в тугую косу, - все повторяло
прелести сестры и приковывало к ней взгляды мужчин.
Еще два года назад Нарбика готовилась стать врачом. Но окончила только два
курса медицинского института. Вернувшись домой на каникулы, она не смогла уехать
в город и вынуждена была остаться в ауле.
Нарбика не понимала и не хотела понимать, почему люди начали эту
братоубийственную войну. Она видела - виноваты обе стороны, ни одна из них не
проявила мудрости, человеколюбия к своим и чужим солдатам, к детям, матерям,
старикам. В меру сил и умения Нарбика оказывала помощь раненым. Плакала в
бессилии над теми, кому не могла помочь. Мучилась, не понимая, откуда в людях
столько зла и жестокости.
В отличие от Деши Нарбика не подчеркивала своей привлекательности,
одевалась скромно, просто. Ее неразбуженная женственность тихо дремала, хотя
необъяснимое томление духа иногда возникало в ней по ночам, правда, не
воплощаясь в образы мужчин.
В дорогу отряд Салаха двинулся ранним утром. За день до этого боевики
узнали о разгроме колонны федералов у Черного ключа. Ликованию мальчишек не было
предела. Каждый из них мечтал совершить нечто такое, чтобы о них заговорили,
передавая новости от губ к уху, делясь радостью и гордостью с теми, кому можно
довериться.
Добравшись до тайника, полные воинственного духа боевики вооружились и
взяли направление на запад.
Аул Бамут для тех, кто участвовал в чеченской войне или внимательно за ней
следил, стал символом отчаянного сопротивления боевиков и бессилия нескольких
штурмов этой твердыни федералами. Между тем название "Бамут" носит не один, а
несколько аулов.
Первый, самый большой, ставший опорным пунктом сепаратистов, протянулся на
несколько километров вдоль реки Фортанга и дороги Аршты - Ачхой-Мартан. Второй,
поменьше размерами, лежит севернее первого на трассе Бамут - Ассиновская. И
третий, самый карликовый, спрятался в горной долине южнее первого, у места
слияния Фаэтонки и Фортанги.
Здесь небольшой отряд Салаха Мадуева пересек реку, чтобы выйти на гребни
хребта Аджук.
В этом же месте салах простился с Нарбикой и отпустил её с надеждой, что
девушка в тот же вечер доберется до ингушского аула Аршты.
К рассвету Чигирик и Крепаков поднялись в горы достаточно высоко. Лес,
настоящий широколистный и вольный, уже кончился. На этой высоте постоянные
ветры, ранние холода, отсутствие крепкого слоя почвы заставляют растения вести
постоянную жестокую борьбу за стремление достичь вершин. Стихия уродует стволы,
гнет и их, понуждая жаться к камням, как солдат под стрелковым огнем. Листва
теряет пышность. Тем не менее растения цепляются за все, что им удается схватить
корнями, и держатся, противостоя суровой природе.
Узкое, похожее на овраг ущелье открылось внезапно. От одного взгляда вниз
становилось не по себе. Здесь в давние времена с гор ползли вниз, катились
огромные камни. Возможно, их нес на своей спине ледник, возможно, волокла
бешеная вода, но сейчас серые валуны забивали ущелье доверху. Между камнями там
и здесь проросли деревья: каменный поток умер давным-давно, и жизнь продолжала
искать себе место в каждой щели гор.
Чигирик видел, что Крепаков за ночь вымотался до полного изнеможения.
Нервный импульс, который заставлял его преодолевать усталость на первом этапе их
приключений, иссяк. Адреналин уже перестал поступать в кровь, и воля солдата к
сопротивлению падала на глазах. Оставался один способ восстановить силы
Крепакова, но этот способ был крайне жесток. И все же Чигирик решил к нему
прибегнуть. Им надо было уйти хотя бы за перевал, чтобы погоня, если её
снарядят, потеряла их след.
Чигирик вскинул автомат, направил его на солдата. Заорал бешено, кипя
нешуточной яростью:
- К дереву! Ну!
Крепаков увидел глаза капитана - ледяные, полные непреклонности. И понял:
этот сейчас убьет. Непонятно, какая муха его укусила, но, что конец близок, -
это точно. Да, он его убьет. Точно, убьет. И никто никогда не подумает, что
такое могло случиться. Спишут все на чеченцев. Кто же ещё сотворит такое
злодеяние в этих горах?!
Новая волна страха, который за последнее время приутих, притупился,
заставила сердце дрогнуть и забиться сильнее.
- За что, товарищ капитан?! За что?!
- Ты будешь идти как надо и сколько надо или останешься здесь!
- Я пойду, товарищ капитан. Пойду.
- Хорошо, поверю. Только учти, это последнее предупреждение. Мне куда
удобнее тебя шлепнуть сейчас, чтобы ты душевно не мучился. Зачем умирать от
страха по десять раз на дню? В твоем состоянии один хрен ты не вояка и не
помощник. Одна обуза. Я бы без тебя знаешь, где уже был? На границе с Осетией.
Короче, нет в тебе настоящего мужского стержня, а то, что есть, болтается как
сосиска. В таком возрасте это позор. Слыхал, как умирал от дизентерии старый
солдат? Уже изошел начисто поносом, осталось только откидывать тапочки, а он
просит врача:
"Доктор, запишите, что я умер от сифилиса". Доктор очки протер: "Зачем
тебе это?" - "Затем, чтобы друзья знали, старый солдат умер мужчиной, а не
засранцем". Вот такого в тебе нет. Так что, хлопнуть тебя сразу или ты все же
предпочитаешь мучиться?
Чигирик щелкнул переводчиком, снимая затвор с предохранителя.
- Я пойду, - повторил Крепаков увереннее.
- Отлично, пошли. И без стонов.
- Так точно!
- Пошли. Шагай след в след.
Чигирик прекрасно понимал состояние солдата и представлял, сколько ещё
придется хлебнуть, таская за собой этого полностью деморализованного парня. Но
бросить Крепакова на произвол судьбы, оставить его и уйти в одиночку Чигирик не
мог. Случайная встреча и совместный плен сделали их товарищами, не боевыми, как
принято говорить, а только товарищами по несчастью. Теперь бросить солдата, даже
если это совсем не тот человек, который может чем-то помочь, на которого можно
положиться в схватке, не позволяла совесть.
Чигирик знал - парня поймают в два счета. Поймают и на этот раз вряд ли
пощадят. И уйдет в Рязань или Саратов - куда именно Чигирик не знал - ещё одна
похоронка, и горю, которое придет в семью Крепаковых, уже никто и никогда не
поможет.
А сейчас им надо как можно быстрее уходить от проклятого места, где их
держали на толстой цепи. Но и бездумно спешить Чигирик позволить себе не мог.
Они шли по тропе, и приходилось остерегаться мин-растяжек, которыми боевики
обычно прикрывали подходы к своим логовищам со всех сторон.
После каждого шага Чигирик задерживался и убеждался, что впереди нет
поводка ни на уровне груди, ни чуть ниже - перед поясом, и затем оглядывал
землю.
Они прошли только полкилометра, и уже на этом отрезке Чигирик обнаружил
три мины-ловушки. В одном месте граната Ф-1 была приторочена к дереву, а тонкий
проволочный поводок растяжки провис ниже колен. В двух других случаях натянутые
над землей струны вели к взрывателям противопехотных мин.
Гранату Ф-1 Чигирик снял, законтрил чеку и сунул картофелину в карман.
Одну растяжку они переступили, оставив её на всякий случай на месте. Вторую
противопехотку Чигирик обезоружил и передал Крепакову - неси.
Они вышли на край леса. Впереди расстилался зеленый луг с сочной высокой,
в пояс, травой. Чтобы перевалить через хребтину, предстояло пересечь метров
триста открытой местности.
Дабы не искушать судьбу, Чигирик приказал Крепакову сесть. Сам вернулся
назад и приладил растяжку в новом, ничем не помеченном месте.
Он прикрутил проволочкой лимонку к корню дуба, слегка присыпал её листвой.
Продернул в кольцо чеки леску, завязал двумя глухими узлами. Леску протянул
поперек тропы и втугую закрепил на самой толстой ветке орешника. Потом вернулся
к гранате, разогнул усики предохранительной проволоки. Встал с колен. Огляделся.
- Ладно, ребята, Аллах велик! До встречи с ним!
Вернувшись к опушке, Чигирик подошел к раскидистому дубу, подпрыгнул,
ухватился за нижнюю толстую ветвь, подтянулся, забрался на дерево.
Несколько минут внимательно разглядывал окрестности. Светило жгучее
солнце. Над травой, перелетая с цветка на цветок, порхали ширококрылые
коричневые бабочки. Все выглядело тихо и мирно. Внезапно из травы впереди
выпорхнули две куропатки. Что встревожило птиц?
Чигирик с досадой подумал, как бы сейчас пригодился бинокль. Он ещё с
минуту наблюдал за лугом, ничего не заметил и соскочил на землю.
- Я пойду вперед один. Ты пока сиди. Только не засни. Махну рукой с того
края - догоняй.
Утопая по пояс в густой траве, Чигирик пошел через луг, держа автомат
наготове.
Он без помех пересек открытое пространство и уже стал продираться через
кусты, росшие на краю леса, как вдруг...
- Стоять! Стреляю!
Голос, полный угрозы, прозвучал за спиной.
Все, ловушка!
Чигирик посмотрел вперед, потом скосил глаза и через плечо взглянул назад.
Да, это конец. Перед ним за деревом стоял чеченец с АКМ-74 в руке. Еще двое -
сзади. Перевес на их стороне. Хоть крутись юлой, один черт, не сладишь с тремя.
Значит, выигрышная карта перестала идти в руки, и все, что отыграно им до этого
момента, оказалось напрасным. Не хрена было убегать, если не умеешь бегать!
Стоявший перед ним боевик, по виду ему было лет за сорок, спокойно, очень
чисто по-русски сказал:
- Положи автомат, товарищ.
Почему он назвал его "товарищем", Чигирик объяснить не мог. Скорее всего в
насмешку. Принять её, не ответив столь же насмешливо, означало бы, что ты
дрогнул, наложил в штаны.
- Спасибо, товарищ. Сейчас положу.
Чеченец улыбнулся, открыв ровные белые зубы, но промолчал. Чигирик
нагнулся и опустил автомат на траву.
Стоявший за спиной боевик ловко обшарил его бока, ноги, карманы. Ничего не
нашел. Вынул из боковика куртки согнутый вдвое конверт. Протянул тому, кто стоял
впереди. Что-то сказал по-чеченски. Командир взял конверт, расправил его,
разгладил на ладони. Прочитал адрес. Вскинул брови. Спросил:
- Чигирик? Ваша фамилия? Откуда вы родом?
Чигирик понимал, что его судьба решена однозначно - летчиков чеченцы не
щадили, - и потому, разговаривай, не разговаривай, ничего не изменится. Но его
поразило обращение на "вы", и отвечать грубостью не захотелось.
- Какая разница?
- И все же?
- Из Чимкента. - Чигирик бросил это слово тоном, каким произносят слова:
"Да отвяжись ты!"
- Из Бештерека?
Чигирик ощутил в вопросе нечто вроде личного интереса.
- Допустим. И что тогда?
- Ничего. - Салах Мадуев выглядел предельно безразличным, хотя сердце его
дрогнуло, как бывает в случаях, когда на дороге среди камней взгляд человека
замечает блеск потерянного кем-то золотого кольца. - Отец у вас милиционер?
Было в таком вопросе нечто мистическое. Его, вертолетчика, сбитого над
горами, чеченский боевик спрашивал, не милиционер ли его отец, хотя тот, пока
был жив, служил в тысячах километров от этих мест в далекой и ныне чужой
Чимкентской области Казахстана. Черт знает, что происходит на этой земле в
зыбком подлунном мире!
- Милиционер.
- Значит, вы Максимович?
- Значит, Максимович.
- Как он там, ваш отец?
- Он помер два года назад.
- Гейч дойла.
- Не понял.
Чеченец посмотрел на Чигирика печально. Перевел:
- Да будет ему земля пухом.
Чигирика так и подмывало спросить: "Вы что, знали отца?" Но задавать такой
вопрос при обстоятельствах, в которых он оказался, было бы просто глупо.
Чрезмерное любопытство не украшает мужчину, особенно в глазах горца. Здесь
уважение испытывают даже к врагам, если те не проявляют трусости, не просят
пощады. И уж тем более, не проявляют любопытства, в том числе к собственной
судьбе.
Чеченец наступил на автомат Чигирика. Что-то приказал своим джигитам. Те
коротко ответили по-своему "Есть!" или "Слушаюсь!" - Чигирик не понял. Он только
слышал, как их ноги зашуршали по траве, удаляясь.
Минуты две спустя чеченец поднял автомат Чигирика, щелкнул
предохранителем. Направил ствол в воздух. Нажал на спуск. Позволил оружию трижды
выстрелить. Потом отшвырнул автомат через плечо далеко в кусты. Сказал, будто
всю жизнь только и занимался тем, что отпускал пленных:
- Идите... Максимович... - Салах помолчал. - И помните, хороший у вас был
отец. Дыш тыбля...
Чигирик знал - по-чеченски "дыш тыбля" звучит как русское "честное слово".
Салах легонько ткнул ладонью в плечо Чигирика и, чуть ссутулясь, опустил
голову. Потом повернулся через левое плечо и побрел через луг вслед за своими
боевиками.
Чигирик с минуту стоял обалдевший от всего, что с ним только что
произошло, не понимая, чем обязан такому отношению к себе командира
сепаратистов. Потом пригнулся и быстро бросился в кусты - искать автомат. Надо
срочно возвращаться туда, где они расстались с парнем, и спасать навязанного ему
судьбой солдата.
0н не знал, что Крепаков уже спасал себя сам.
Когда Чигирик ушел, солдат уселся у дерева на опушке, устало вытянув ноги.
Вдруг он уловил шорох травы. Такой же, как тогда, когда уходил капитан. Шорох
приближался.
Крепаков встал на колени и осторожно выглянул из-за дерева - кое-чему он
уже научился. И сразу понял, что сделал правильно, не вскочив во весь рост, не
обнаружив себя.
Крепаков увидел, как, раздвигая ногами траву, в его сторону бредут два
боевика. Ребята лет шестнадцати. Чернолицые, с зелеными повязками на головах. У
обоих в руках автоматы. Все, как у взросльк. И самое страшное - злости на лицах
а столько же, если не больше. Тридцатилетний ещё подумает, надо ли топтать
ногами лицо убитого русского офицера. Шестнадцатилетнему такая мысль в голову не
придет. Он будет пинать и топтать кого угодно, чтобы потом похваляться перед
приятелями: вот, мол, насколько я крут - дальше некуда.
Боевики шли с автоматами на изготовку, не учитывая одного - шелест травы
не позволял им слышать какие-то иные звуки.
Две возможности было у Крепакова.
Одна - упасть на землю и уползти в кусты, затаиться, как он уже умел, пока
боевики не пройдут.
Вторая - не уходить и воспользоваться тем, что его не видят. Эта
возможность показалась соблазнительной. Ведь через луг шли пацаны, с которыми
ему, солдату, грех было не совладать. А если удача улыбнется, то в руках
окажется оружие - два "калаша" и боеприпасы к ним.
Боевики перешли луг, двинулись по тропе в глубь леса.
"Будь что будет! - решил Крепаков. - Воюю!"
Стараясь не шуметь, он нагнулся, поднял с земли увесистый камень,
неровный, с острыми углами. Перебирая пальцами, поудобнее уложил его на ладони.
Первый парнишка уже миновал бук, за которым прятался солдат. Он шел по
тропе спокойно, не шаря глазами по сторонам. Здесь для него все было свое, все
хорошо знакомое - чего опасаться?
Второй боевик двигался позади напарника шагах в десяти.
Когда последний боевик поравнялся с Крепаковым, тот выступил из-за дерева
с занесенной для удара рукой и резко опустил её - камень гулко ухнул, впился в
затылок парня. Чеченец по инерции начал валиться вперед. Крепаков поддержал
безвольное тело левой рукой, правой выдрал из рук чеченца автомат.
Все бы обошлось без шума, но где-то за луговиной, там, откуда пришли
боевики, прозвучала автоматная очередь. Чеченец, шагавший впереди, обернулся и
увидел врага почти рядом с собой.
Реакция боевика была мгновенной. Он вскинул автомат.
Крепаков заледенел: это конец. Сам он первым выстрелить не успевал.
Мелькнула пугающая мысль: "Все, солдат, сливай воду..."
Дальнейшее Крепаков видел в темпе замедленной киносъемки.
Боевик обернулся. Вскинул автомат. Левая нога пошла полукругом. Правая
оставалась на месте. Он делал разворот через плечо всем корпусом. Левая рука
сжимала цевье автомата. Указательный палец правой уже нашел спусковой крючок.
Амба! Конец! Не успеешь даже упасть.
Что случилось затем, Крепаков понял не сразу.
Разворачиваясь, боевик левой ногой зацепил леску растяжки, поставленной
капитаном.
Мина рванул громко, раскатисто.
И теперь уже в обычном темпе Крепаков увидел вспышку огня и отброшенное
взрывом тело боевика. Его согнуло в пояснице. Он падал вниз головой. Автомат,
изрыгая огонь, бил по земле, вгоняя в неё тугие капли свинца, которые всего
секунду назад предназначались ему, Крепакову.
Потом все стихло - выстрелы, шорохи потревоженного леса.
Крепаков с чужим "калашом" в руках медленно опустился на землю. Его
трясло. Он закрыл лицо руками и заплакал. Завыл по-волчьи.
Нет, убивать людей или даже видеть, как их убивают, занятие ненормальное
для человека.
И все же приобретенный за последние дни опыт дал о себе знать.
Размазывая рукой по щекам слезы, солдат осмотрел луг, откуда недавно
появились боевики, и увидел ещё две головы, мелькавшие над травой. Кто-то спешил
к лесу, услышав взрыв и стрельбу.
Подхватив автомат, раздобытый в схватке, Крепаков проглотил слезы и
бросился в сторону чащи. Его никто не заметил.
Салах добрел до середины луга, когда в лесу прогремел взрыв. Что-то
случилось с ребятами. Скорее всего один из его раздолбаев наткнулся на растяжку.
Учи таких, не учи осмотрительности - толку мало!
Салах прибавил шагу, снял оружие с предохранителя...
Тем временем Крепаков с прыткостью, удивительной для изнемогавшего от
усталости человека, полусогнувшись прыснул через поле и увидел, как из-за дерева
на той стороне ему машет рукой капитан.
На этот раз подгонять солдата не пришлось. После пережитого он шагал
споро, будто убегал от себя и воспоминаний.
Близился вечер. Медленно тускнели, гасли оранжевые отблески вечерней зари.
С востока незаметно, но неотвратимо на горы наползала тьма. Вместе с ней из
низин со стороны Фаэтонки по крутым склонам все выше и выше поднималась пелена
тумана.
Силы оставили Крепакова сразу. Он сел, не в силах двигаться. Печальное
состояние товарища по несчастью подсказывало Чигирику - им нужен отдых. Да и
идти в темноте дальше было опасно.
Для ночевки выбрали место в сухом, густо поросшем ежевикой овраге.
Спустились вниз по крутому склону, опасаясь хвататься за ветки: колючки
цеплялись за одежду, прокалывая её насквозь. Они словно предупреждали о своей
крепости и остроте.
Ни голод, ни осторожность уже не могли победить усталость. Оба заснули
мгновенно и крепко.
Выйти на дорогу, указанную Салахом, Нарбике не удалось. Когда она
приблизилась к месту, где лес кончался и начиналось голое пространство,
усыпанное камнями, над головой послышался протяжный стон.
Человек, хоть раз в жизни побывавший под артиллерийским или минометным
обстрелом, ни с чем не спутает звук летящего снаряда.
Трудно сказать, что высмотрел стреляющий на пустом поле, но снаряды
перепахивали его с удивительной методичностью.
Бам! Бух! Бабах!
Взрывы гремели один за другим. Огонь, земля, камни вздымались над полем
темно-огненным смерчем, оседая на землю, пыль и дым плыли в воздухе горячими
зловонными волнами.
Нарбика, упав на землю, попятилась назад, пытаясь отползти в лес. Сердце
её бешено колотилось. Она заплакала. Жизнь научила её - слезами делу не
поможешь, ничего не изменишь, но слезы текли сами собой. И рыдания сотрясали её
вопреки здравому смыслу. Что поделаешь?
Выбравшись из зоны обстрела, Нарбика двинулась
...Закладка в соц.сетях
