Жанр: Боевик
День джихада. Зарево над Аргуном.
Александр Щелоков
ЧЕЧЕНСКИЙ РАЗЛОМ
Дилогия:
1. День джихада.
2. Зарево над Аргуном.
Книга первая
ДЕНЬ ДЖИХАДА
Офицерам и солдатам, их матерям и отцам,
живым и мертвым, всем, кого опалила своим
огнем война, посвящается эта книга.
"Читать Щелокова - наслаждение. Потому что
взгляд не замутнен совершенно. Нет
оголтелости, полемичности, а патриотизм - в
лучшем и единственном смысле этого слова".
"Книжное обозрение" 18 марта 2002 г.
Над землей Чечни вставало яркое солнце нового дня. На фоне неба, отмытого
до голубизны недавним дождем, темнели плечи могучих вершин, поросшие лесом.
На зелени горных лугов алым пламенем горели красные маки.
Над землей Чечни клубами вздымался бурый дым, горько вонявший тротилом.
Чистое небо крестили грязные росчерки ракет. По невидимым целям "работали"
вертолеты.
На зелени горных лугов бурыми пятнами ржавела кровь, пролитая людьми.
Все шло "путем", все было как всегда на протяжении многих дней в мире,
стонавшем и убивавшем, сочившемся соками насилия и демократии.
Все как всегда...
Штаб мотострелкового полка расположился в подвале разрушенного
трехэтажного дома, некогда бывшего школой-интернатом. Под низкими сводами тускло
светила лампочка, подключенная к танковому аккумулятору. Разило помоями и
хлоркой.
Полковник Панасенко с раздражением смотрел на комбата майора Носова.
- Ты бы хоть брился регулярно.
Майор, высокий и грузный, чтобы не упираться макушкой в сырой потолок,
стоял перед командиром полка, втянув голову в плечи.
- Так точно. - Носов провел по щеке ладонью. - Тока нет, а у меня -
электробритва.
- Уйдешь от меня, побрейся, иначе за чеченца примут.
- Так точно. - И уже менее бодро: - Если ток будет.
- Ладно, ты меня понял. Теперь докладывай, как дела?
- На букву "х", но не значит, что хорошо. Вроде у меня и батальон, а
воевать некому.
- Терпи, казак. Самое большее через три дня обещали подослать батальон
морской пехоты. Сменим тебя.
- Давно бы пора, товарищ полковник.
- Ты позавтракал?
- Так точно. - Сказать командиру правду Носов не смог бы даже под пыткой:
офицер обязан быть сытым всегда.
- Тогда займемся топографией. Что угодно, а топографию майор Николай
Терентьевич Носов не любил. Не любил, потому что не знал её. Не знал, поскольку
не мог её терпеть.
Карты, попадавшие в руки майора, ничего ему не говорили: змеящиеся линии
горизонталей сбивали с толку, и он никак не мог понять, где обозначен гребень
кряжа, а где - долина. Правда, с приобретением опыта Носов заметил: долины надо
искать там, где протекают реки. Хуже, если на карте рек не оказывалось. Тогда
линии водоразделов и водостоков сразу же путались и "хренота" в планировании боя
начиналась с замысла.
Впрочем, не только в топографии, но и в других военных делах Носов
представлялся человеком серым, как сукно солдатской шинели. Комбатом в Чечню он
попал лишь в силу великого российского правила: "На тебе, Боже, что нам не
гоже". За три месяца до событий описываемого дня командиру мотострелковой двух
бывших советских орденов дивизии генерал-майору Дубовику под его личную
ответственность было предложено сформировать батальон и укомплектовать его
"наиболее подготовленными солдатами, сержантами и офицерами". Батальон
предназначался для отправки в Чечню.
Отдавая такой приказ, в Москве будто не думали, что ни один командир, если
он не круглый дурак, отправит кому-то "наиболее подготовленных солдат, сержантов
и офицеров", и оставит себе тех, кто похуже. Может быть, в самом деле в столице
не знали, что личная ответственность полковников и генералов кончается в момент,
когда они передают своих подчиненных в другие руки?
Конечно, в приказе по дивизии, отданном командирам полков, генерал-майор
Дубовик дважды повторил слова "наиболее подготовленные солдаты, сержанты и
офицеры", но командиры полков - мужики себе на уме. В батальон, отправлявшийся
на Кавказ, они сплавили всех, кто изнурял их терпение своей непригодностью,
разгильдяйством и неумением.
Именно так майор Носов, которого командир полка собирался при первом
подходящем случае уволить в запас, вдруг получил возможность продолжить службу.
Полковник Панасенко, уже в Чечне получивший в подчинение свежий батальон,
поначалу возрадовался: как-никак - пополнение. Но уже через десять дней
Панасенко хватался за голову:
Носов и его "шарага" - теперь полковник переданный ему сброд иначе
называть не решался - показали, что ровным счетом ничего не стоят ни в одной из
форм боя.
Пятерых носовских солдат за первые три ночи чеченцы умыкнули из боевого
охранения. Еще трое вояк, погнавшихся за бесхозной коровой - то ли решили
молочка попить, то ли мясца отведать, - напоролись на минное поле и остались на
нем до прибытия саперов и похоронной команды. Корова, естественно, убежала
невредимой, помахивая хвостом.
Сам майор Носов, решая элементарную для командира задачу передислоцировать
батальон из пункта "А" в пункт "Б", свернул на марше не на ту дорогу и попал в
пункт "В". Здесь его атаковали боевики, и Носов, неся потери, вынужден был
отступить, не дойдя до места назначения.
Нет, не любил майор топографии. И полковник Панасенко с надеждой ждал,
когда же пришлют обещанный батальон "морпехов" - боевое, слаженное
подразделение, способное воевать по-настоящему.
А пока... пока приходилось обходиться тем, что имелось в его распоряжении.
- Носов, ты что, не проснулся?
- Так точно, проснулся.
Носов с утра был голоден и зол. Голоден потому, что комполка вызвал его,
не дав позавтракать. А Носову всю ночь снилось мясо. Много мяса - свежего,
красного. Он отрезал куски от большой груды и насаживал на шампуры. Отрезал и
насаживал. Шампуров было много, и выглядели они аппетитно. Солдаты натаскали
огромную кучу хвороста, но никак не могли её поджечь. А Носов все резал и резал
мясо...
Он проснулся, чувствуя, что желудок сжимает и давит жесткая рука голода.
Едва встал - и вдруг посыльный.
- Товарищ майор, к полковнику!
На столе перед командиром полка расстелена столь нелюбимая карта.
- Носов, ты знаешь, где мы находимся?
Полковник задал вопрос с подначкой, как его задают ученикам десятого
класса, когда хотят подчеркнуть их слабину: "Петров, сколько будет дважды два,
ты знаешь?"
Носов ответил с полной серьезностью:
- Так точно.
Полковник взял со стола красный карандаш, постучал им по карте.
- Так где мы находимся?
- Здесь.
Носов смело ткнул пальцем в нужное место, благо оно было обведено красным.
Командир полка всегда тщательно вел боевую документацию.
- Верно.
Красный карандаш, оставляя на бумаге тонкий след, прошелся по карте.
- Через полчаса пятая рота должна быть готова к маршу. Поведешь её сам.
Сюда. - Карандаш вывел на зеленом фоне лесного массива фигуру, похожую на
фасолину. - Готовится войсковая операция по ликвидации отряда Нахаева. Твоя рота
должна оседлать дорогу, ведущую в горы. Нельзя допустить отхода и распыления
банды.
- Так точно.
- Маршрут твоего продвижения проконтролирует авиация. Сам прими меры.
Время следования в район назначения - два часа. Связь по радио.
- Так точно.
- Вопросы?
- Во взводах нет офицеров, двое в госпитале, один в командировке. В строю
только лейтенант Колышкин из запаса. Боевого опыта нет.
Хотел спросить Панасенко: "А у тебя он богатый?" - но сдержался. Лишь
осадил майора:
- Носов, кончай. Придут "морпехи", тебя заменим. А пока действуй. У меня
офицерского резерва нет.
- Так точно.
Для непривычного уха словосочетание "так точно", которое усердно повторял
Носов, может показаться бессмысленным. Но для военных эти два слова часто
становятся палочкой-выручалочкой. Сколько раз, бывало, вспыхивало начальство
гневом и уже казалось, на сей раз не устоять майору Носову, но все обходилось.
- Ты понимаешь, что наделал?! - гремел командирский голос. - Тебя судить
за это мало!
- Так точно!
И вибрировали невидимые струны в душе полковника, и думал он: "Все
осознает человек. Зачем же его казнить?"
Да и кто другой, кроме Носова, на вопрос:
"Ты понял задачу?" - ответит столь быстро, уверенно и лихо: "Так точно!".
Математики утверждают, что между двумя точками можно провести только одну
прямую.
Тактики знают ещё одно правило: на любой прямой или кривой линии,
соединяющей две точки, может разместиться третья - засада.
Рахман Мадуев. не любил топографии. Не любил, потому что не знал. Не знал
в силу того, что не кончал военных училищ. Впрочем, в картах Рахман не нуждался.
Он был типичный горец - гордый, отчаянно храбрый, дерзкий, вступавший в драку,
не заботясь о последствиях. Во всяком случае, себя щадить Рахман не умел и
учиться этому не собирался. Как истинный сын своей земли, Рахман знал в родном
краю все - горы с их складками, родники с их водой - кристально чистой, с
запахом сернистого газа, грунтовые дороги и вьючные тропы, скалы, на которые
можно взойти, несмотря на их кажущуюся неприступность, и откосы, на которые даже
не стоит пытаться взобраться. Рахман держал в памяти все кошары и станы,
разбросанные по горным пастбищам, развалины населенных пунктов и все пещеры, мог
наперечет назвать места, удобные для засад и скрытых отходов с поля боя.
Эти качества позволили Рахману очень быстро выдвинуться в командиры группы
боевиков и прослыть удачливым воякой.
Еще славился Рахман тем, что в его отряде хорошо действовала разведка,
которой командир занимался самолично. Сам же налаживал каналы оповещения и
связи.
Когда федералы оттеснили отряд Мадуева в горы, а самого Рахмана объявили
находящимся во всероссийском розыске, дела боевиков не пошли хуже.
Рахман Мадуев жил на земле, на которой знал все и всех. В удобный день и
нужный час он лично приехал в районный отдел милиции.
Постоял у стенда, на котором висела листовка с его портретом и значился
заголовок: "РАЗЫСКИВАЕТСЯ". Усмехнулся снисходительно и пошел прямо к начальнику
- Султану Тарамову. Заговорил, не подавая руки:
- Э, Султан, ты меня знаешь?
Тарамову тридцать пять, Мадуеву - двадцать восемь. Тем не менее Тарамов
встал.
Кто он на чеченской земле, этот Тарамов? Пес Москвы, слуга ненавистного
ельцинского режима.
Кто Мадуев? Национальный герой, борец за свободу гор и горцев. Что там ни
пишут, что ни говорят в столицах, жизнь есть жизнь, и цену ей узнают не по
ценникам в магазинах.
- Рахман, дорогой, садитесь!
Широким жестом гостеприимного хозяина начальник милиции указал на стул. На
самый почетный, потому что в кабинете только этот стул был целый - со всеми
четырьмя ножками и сиденьем, не продавленным задами посетителей или сапогами
солдат.
- Это хорошо. Султан, что ты меня знаешь. И хорошо, что тебя знаю я.
Можешь поверить, у тебя нет лучшего заступника, чем Мадуев. Аллах свидетель. Я -
червяк, ты - начальник милиции. Разве не так? Но я тебе предан...
Что означали эти комплименты, чем они ему грозили, Тарамов не знал и
потому возмущенно замахал руками:
- Зачем вы так, уважаемый Рахман?
- Можешь поверить, Султан, дураки уже давно предлагали тебя...
Рахман посмотрел на почетный стул и, опустившись на него, чиркнул ребром
ладони себе по горлу. Жест выразительный, красноречивый. От таких жестов душа
опускается к самому нижнему выходу, и начальнику милиции захотелось выбежать -
помочиться.
- Ты понял, Султан?
Начальник милиции сглотнул загустевшую вдруг слюну: чего уж там не понять?
- А вот я всем говорю: Тарамова вы не тронете. Он такой же борец за
свободу, как вы, только борется по-иному, чем мы. Разве не так, Султан?
- Конечно, конечно...
Тарамов так и стоял, не смея сесть. Мадуев махнул рукой - мол, разрешаю.
Тарамов сел, но вытереть пот со лба не решился.
- Ты большой и нужный начальник, Султан. И помощь твоя велика. Помнишь,
когда федералы прошли через аул на трех транспортерах, а ты позвонил леснику
Ахмаду? Мы ему телефон сохранили специально. И подумай, что потом стало с теми
русскими.
Никому из боевиков ни разу не звонил Тарамов, но догадался - надо теперь
звонить. И решил: он будет это делать.
Прощался Мадуев, пожимая руку начальнику милиции. Попросил:
- Ты мне плакатов с моим портретом дай пачку. Я в лесу расклею. Пусть
этого негодяя Мадуева белки ловят. Верно?
И начальник милиции подарил гостю все, что тот просил. Таков закон гор:
все, что гость пожелает, ему следует подарить, конечно, кроме жены, коня и
винтовки. Против закона гор не попрешь.
Садясь на коня, Рахман подал Тарамову руку.
- Как ты думаешь, Ельцин эти плакаты видел?
- Будь он проклят! - Начальник милиции был суров.
- И то верно. Султан. Но я ему пару штук пошлю по почте. На память.
Ранним утром на стоянку отряда Мадуева в развалинах старой крепости
прибежал сын лесника Ахмада - Салим.
- Они идут! Идут! К Черному ключу.
- Спасибо, Салим, ты - настоящий джигит! - Мадуев потрепал паренька по
лохматой голове. - Лети домой, и больше никому ни слова.
Федералы направлялись к Черному ключу. Это прекрасно. Место знакомое,
давно разведанное и размеченное для засады. На линии, соединявшей две точки,
появилась третья...
Всего на маршруте колонны Рахман разместил четыре группы по два человека.
У каждой пары имелся один противотанковый гранатомет, пулемет и два автомата
АКС-74У. Рахман выбрал для своих боевиков именно это оружие - скорострельное,
безотказное, злое. Все автоматы были куплены у прапорщика-контрактника, который
занимался подвозом снаряжения и боеприпасов в одном из полков федеральных войск.
По предварительной договоренности прапор получил солидную предоплату в
стодолларовых бумажках и тут же сообщил агенту Рахмана - фельдшеру медпункта в
ауле, где располагалось управление полка, - маршрут, которым везет оружие.
Остальное было делом техники. Деньги "под расчет", которые полагались
прапорщику, он получил на следующий день без обмана, цент в цент.
АКС-74У - это младший ребенок в большой семье калашниковского АК-74.
Литера С, прибавленная к индексу автомата-родителя, означала, что у нового
оружия складывающийся приклад. Добавленная же к шифру буква У означала: автомат
имеет укороченный ствол, что делает оружие особо удобным для действий в городе,
в лесу и горах.
Каждой паре боевиков Рахман назначил свою позицию, подготовленную задолго
до появления колонны на маршруте. Это позволяло стрелкам, засевшим в засаде,
заблокировать движение при въезде в теснину в обе стороны. Требовалось всего два
метких выстрела - один в головную машину, другой - в замыкающую. Еще несколько
гранат должны были уничтожить радийную машину и по меньшей мере сбить гусеницу
одного из танков. Подбитая махина автоматически разворачивалась и вставала
поперек дороги. Колонна запиралась в теснине надежно и прочно - как бутылка
пробкой.
Операция у Черного ключа напоминала полигонное учение. Подхода колонны
федералов боевики ждали, укрывшись в лесу. Никто не курил, все укрылись под
кронами буков с теневой стороны. До места, где находились заранее намеченные
огневые точки, предстояло пробежать не более шестидесяти метров.
Приближение колонны обозначил вертолет, на малой высоте пролетевший над
дорогой, над бурным потоком горной речушки. Вертолетчик дважды осмотрел теснину,
но не обнаружил ничего подозрительного. Рахман слушал переговоры вертолетчика и
командира колонны, настроившись на волну федералов.
Кто не водил машину в горах, тому трудно представить, как неохотно, как
натужно работают двигатели при подъеме. Ко всему и солдаты, управлявшие
техникой, были далеко не горными асами, а новичками, имевшими небольшой опыт
вождения даже и по равнине.
Не продумал как следует тактику перехода майор Николай Терентьевич Носов.
На пятисотметровом участке, где дорогу с востока поджимала скала, а с запада
крутой откос ниспадал к реке, машины двигались скученно, то и дело наседая одна
на другую.
Не догадался Носов при входе в теснину выслать пеший дозор, который бы
прошел по кромке утеса, нависавшего над дорогой.
В общем, все промахи были один к одному.
Гранатометчики отряда Мадуева открыли огонь одновременно. Казалось,
рухнули горы. Протяжный гул прокатился над рекой, пролетел вдоль ущелья и затих
далеко в чаще леса на склонах гор.
Точный удар Исы Хаваджева поразил левый борт головной машины. Раздался
мощный взрыв. Бронетранспортер загорелся и круто развернулся. С брони посыпались
солдаты, оглушенные, обожженные, забрызганные кровью.
Граната Казбека Цокаева угодила в танк, замыкавший колонну. В боевом
отсеке сдетонировали боеприпасы. Силой взрыва сорвало и отбросило в сторону
башню, которая, неуклюже переворачиваясь, покатилась с крутого обрыва к и
потоку, пенившемуся в тесном каменистом ложе. Из машины вырвались клубы вонючего
черного дыма. Горящий танк загородил колонне путь к отступлению.
Нашли свои цели и другие гранаты. Радийная машина полыхнула багровым
пламенем, загорелась с треском и хрустом. Командир роты капитан Максимов и майор
Носов, ехавшие вместе, погибли одновременно.
Тут же открыли огонь боевики-пулеметчики. Били трассирующими пулями, и
было видно, как огненные стрелы вонзались в солдат, оседлавших броню.
Лейтенант Колышкин - недавний выпускник Московского автодорожного
института, по призыву назначенный в батальон для усиления технической службы, -
в необношенном камуфляже ехал на броне машины, пятой от головы колонны. Ехал,
всей своей необстрелянной шкурой ощущая дыхание смерти. Он не верил тишине леса,
пустынности скал, чистоте голубого прозрачного неба.
Заряженный автомат Колышкин держал на коленях, положив палец на спусковой
крючок. При этом он старался не выдавать своего волнения: в его представлении
именно так - спокойно и выдержанно - должен вести себя офицер в предчувствии
опасности.
Мощный залп, ухнувший на скальной круче, полыхнул в лицо жаром с запахом
взрывчатки. И тут же Колышкин услыхал дробный стук по броне. Это пулеметные пули
сыпанули по колонне, высекая искры рикошетов.
Казалось, лейтенант именно этого момента и ждал всю дорогу. Сбросив одним
движением пальца рычаг предохранителя, он полоснул очередью по откосу. Полоснул
наугад, не целясь. И махнул рукой. Заорал звонко, во всю мощь легких:
- За мной!
Заорал не "За мной, орлы!" или "За мной, ребята!", что было бы красиво и
кинематографично, а просто: "За мной!"
Заорал и слетел с брони в сторону реки. Залег у кромки обрыва, плеснул
струю свинца в том направлении, откуда, заливаясь, стучали пулеметы боевиков.
Увидев справа от себя сержанта, который залег среди камней - и не
вспомнишь, как же его фамилия, да и не в ней дело! - Колышкин крикнул:
- Парень, прикрой!
Оттолкнулся от земли коленями и руками, перебежал дорогу и полез вверх по
откосу.
Позже, вспоминая события того черного дня, Колышкин сделал открытие: он не
чувствовал ни страха, ни прилива отваги. Так человек, увидевший пламя пожара,
бежит к очагу, чтобы его загасить. Обдирая руки о камни, разбивая колени о
выступы скалы, Колышкин карабкался вверх.
Боевик Идрис Кациев, двадцатилетний бездельник, научившийся добывать
пропитание войной, сидел на откосе, прислонившись к стволу раскидистого береста.
Ноги, натруженные ускоренным переходом, успели уже отдохнуть. Рахман приказал
Идрису прикрывать правый фланг засады. Но кто оттуда мог появиться?
Внезапный шорох справа заставил Идриса вздрогнуть. Такое бывает, когда у
человека вдруг возникает леденящее ощущение опасности, от которой уже никуда не
укрыться. Закусив губу, боевик вскочил, повернулся... Кто же там? В следующее
мгновение штык пробил грудь Идриса. Ствол автомата сломал боевику два ребра.
Завалив боевика, Колышкин ударил огнем по флангу засады. Почти сразу рядом
с ним застучал пулемет. Это сержант, которому лейтенант приказал прикрыть себя,
пришел к нему на подмогу. Внезапный отпор и неожиданные потери заставили Рахмана
дать сигнал к отходу.
Подмога разгромленной колонне подошла только через сорок минут.
Значительно раньше роты спецназа к месту боя подкатили другие.
Как стервятники, почувствовавшие добычу, - иное определение Колышкину в
тот момент в голову не пришло, - на обшарпанной синей "Ниве" приехали
пронырливые телевизионщики. Трое парней в неброских куртках, обвешанные
аппаратурой, выскочили из машины и рванули вверх по откосу, туда, откуда
панорама разгрома выглядела наиболее впечатляюще.
Их появление привело Колышкина в ярость. Внизу, на дороге, чадно догорали
разбитые взрывами остовы боевых машин. От медленно тлевшей резины тянулись в
небо клубы черного дыма. Трупы солдат лежали, раскинув руки, ничком и навзничь,
лежали, свернувшись в предсмертной боли калачиком, и лежали, вытянувшись во весь
рост. Не всех их Колышкин знал в лицо, тем более по именам. Но он ел с ними из
одного котла, пил из той же цистерны, что и они, спал на одной с ними соломе. И
вот теперь, когда они, убитые и недвижимые, не могут себя защитить, их
собираются снимать для показа в очередном выпуске теленовостей.
Мертвые сраму не имут. Так принято говорить, но никто так на самом деле не
думает. Сраму не имут победители. Для тех, кого сбили с ног, опрокинули в грязь,
втоптали в нее, ничего, кроме срама, не остается. Так зачем же этот срам
выносить на люди, раздувать позор, танцевать канкан на чужих костях?
Разве виноваты те, кто убит, а не те, кто их послал на смерть?
Вскинув автомат, Колышкин бросился навстречу телевизионщикам.
- Слушай, парень! - Лейтенант щелкнул затвором. - Встань туда, сука! К
дереву! - Колышкин заводился все больше, и голос его срывался на крик: - Кому
приказано?!
Оператор побледнел так, что даже два красных прыща на левой щеке стали
белыми, словно их припудрили.
- Да ты что, мужик?! - Оператор пытался говорить слова как можно громче,
но язык не слушался его - оператор не говорил, а натужно хрипел.
- Я тебе не мужик! Я здесь лейтенант!
Колышкин понимал, что последняя фраза звучит предельно глупо - не
полковник же, не генерал, но он не мог стерпеть панибратства. Ведь это он сумел
сохранить в живых двадцать солдат. Это он заставил боевиков оставить позицию и
откатиться. И он не дал "чечям" утащить за собой своих троих покойников. А
теперь эти "прыщи" с фотокамерами начнут выбирать ракурс повыразительней, чтобы
на фоне сожженной техники, сожженной не по его вине, снять обуглившиеся трупы
юнцов в погонах. Потом покажут на всю страну, и ляжет весь груз ответственности
за разгром колонны не на погибшего майора Носова, даже не на полковника
Панасенко, а на него, на лейтенанта Колышкина, который если в чем и виноват, так
в том, что не сумел уклониться от призыва.
- Товарищ лейтенант, - вмешался напарник оператора, испуганный вспышкой
офицерского гнева и сообразивший, что лейтенант не блефует, что сейчас он
запросто вжарит в пузо оператору весь рожок - и разбирайся потом, кто был прав,
кто виноват: в таком пекле все может случиться, и лучше уж не обострять
отношения, а сглаживать их, смягчать. - Товарищ лейтенант, объясните нам, что
здесь можно снимать? Мы ведь, как и вы, при исполнении. Верно? И шансов
нарваться на пулю у нас здесь ничуть не меньше, чем у солдат. Разве не так?
Скажите, что мы делаем неправильно?
Вежливый и рассудительный телевизионщик сумел успокоить Колышкина, тот
опустил автомат. Тряхнул головой, отгоняя одурь, поставил затвор на
предохранитель и сказал устало:
- Все вы делаете не так...
- Тогда помогите нам делать правильно. Вы знаете, как точнее показать
правду войны?
- На хрена мне эта правда?! На хрена?! Я её придумал, эту сраную поганую
бойню? Я послал сюда солдат? Таких, как я сам, - дурных, необученных? Ко мне в
карман текут денежки, которыми здесь ворочают?
Один из телевизионщиков кивнул оператору, и тот включил камеру. Колышкин
заметил это, но его уже понесло, ему было на все наплевать. Пусть слушают, пусть
снимают, пусть пишут. Он говорит, что думает, и никто не докажет, что он не
прав.
- Нас подставили. Меня, вас - всех русских, кого власти считают дураками.
Сунули в пекло, а теперь пытаются убедить, что эта бойня - в интересах России.
Все ложь! Все грязный обман! Спросите себя: кто организовал эту заварушку? Кто
позволил накопить здесь в горах горы оружия? Кто любовался парадами боевой
техники в Грозном? Кто кричал: "Жрите суверенитет ложками"? И поймете - сам
президент. Его портрет надо показывать вместе с каждым кадром, на котором есть
убитый солдат. А вы подаете все так, будто военные ввалились сюда сами по себе,
а всенародно избранный миротворец теперь пытается прекратить войну. Только вот
мы все ещё упираемся. И потом, почему для одних здесь война, а для других доска
для политических шахмат? Почему из Москвы можно запросто дозвониться до генерала
Дудаева и поговорить с ним? Почему за это до сих пор никому не пообрывали яйца?
Колышкин замолчал, будто уперся в стену и дальше ему не было хода. Он
выговорился. Ему стало легче, и он стоял, сам не в силах объяснить себе, почему
его вдруг так прорвало.
Рядом, полукругом, сжимая в грязных руках автоматы, с лицами, покрытыми
потом и черной копотью боя, стояли солдаты. Они молчали, молчали по-особому,
сосредоточенно. Глядя на них оператор подумал, что это угрюмое молчание выглядит
красноречивее слов, оно ощутимо угрожающее. Он сделал несколько кадров - снял
лица крепко битых, но не побежденных солдат. Сколько злобы и мстительности
остается в них после каждой такой стычки. И трудно сказать, когда и в какой
форме именно эти злоба и мстительность выльются наружу. Одно было несомненно:
непременно выльются... Проявятся как отголосок войны, как чеченский синдром.
С Тихого океана на берег тянуло сырую пелену тумана. Солнце сквозь эту
кисею смотрелось как желток глазуньи на сковородке.
День начинался как обычно.
Две казармы полка морской пехоты располагались в распадке между
безымянными сопками, а рыбацкий поселок с тремя одноэтажными бараками для семей
офицеров гнездился на узкой полосе прибрежной земли.
И днем и ночью в казармах и в поселке звучал голос океана: в тихую погоду
- спокойный, вкрадчивый; в ненастье - разъяренный, ревущий.
Здесь постоянно дули ветры с севера, одинокие сосны, умостившиеся на
склонах сопок, росли с кронами, сбитыми набок, как береты портовых пижонов.
Командир батальона, подполковник Игорь Васильевич Полуян, морской
пехотинец с красным, выдубленным штормовыми ветрами лицом, появился в казарме
ранним утром. Настроение у него было хорошее. Впервые после целого месяца
хозяйственных работ в батальоне появилась возможность приступить к нормальному
обучению личного состава.
Задолго до развода взводов на занятия Полуян собрал командиров рот, чтобы
обсудить планы на ближайшие дни. Однако довести совещание до конца Полуяну не
дали. Посыльный из штаба полка без стука вошел в канцелярию. Остановился на
пороге, вскинул руку к черному берету.
- Товарищ подполковник, командир полка просят вас к себе.
Полуяна всегда умиляла такая форма обращения, напоминавшая знаменитое:
"Барыня уже легли-с и ждут вас".
- Доложи, я скоро. Посыльный моргнул виновато.
- Они сказали - срочно, как по тревоге. У них что-то к вам особое.
Три минуты спустя, отпустив офицеров, Полуян был у командира полка.
Полковник Мохнач - "морской орел", как его звали солдаты, явно сохранил гены
степняка - был широколиц, скуласт и довольно узкоглаз.
Пожав руку Полуяну, полковник хлопнул ладонью по бумаге, лежавшей перед
ним.
- Бери, читай.
Полуян взял стандартный лист с текстом, исполненным на пишущей машинке.
Военные приказы немногословны, часто на первый взгляд примитивны, но
главное - суть начальственных требований - понять из них не составляет труда.
За свою службу Полуян перечитал тьму-тьмущую подобных бумаг и каждый раз
расписывался на обороте документа, удостоверяя свое почтение к повелениям
вышестоящих. Глаза привычно скользнули по строкам.
Приказ... Номер... Дата. Краткое содержание:
"О передислокации батальона морской пехоты Отдельной Краснознаменной ПортАртурской
бригады". Содержание: "Во исполнение директивы Генерального штаба
(номер, дата) в двухдневный срок подготовить 2-й батальон для передислокации в
район Чечни... Службе тыла проверить... обмундировать... обеспечить. Службе вооружения
проверить... пополнить... в случае необходимости заменить, выделить, укомплектовать...
Начальнику штаба полка разработать... осуществить... обеспечить секретность.
Заместителю по воспитательной работе провести работу с личным составом...
разъяснить высокий смысл государственного задания... лично президента Ельцина
Бориса Николаевича... Командиру батальона подполковнику Полуяну с получением
приказа немедленно...".
Полуян положил приказ на стол текстом вниз. Посмотрел на командира полка.
Будничным спокойным голосом спросил:
- Расписаться?
Мохнач, ожидавший, более эмоциональной реакции, облегченно вздохнул.
- Да, и проставь время. Оно для тебя уже пошло.
Полуян неторопливо достал из кармана шариковую ручку, снял колпачок,
четким каллиграфическим почерком вывел слова: "ЧИТАЛ. ПОСЫЛАТЬ И ВЕСТИ В БОЙ
НЕОБУЧЕННЫХ СОЛДАТ ОТКАЗЫВАЮСЬ". Расписался. Поставил дату и время. Чтобы не
возникло сомнений, рядом с подписью печатными буквами вывел: "ПОДПОЛКОВНИК
ПОЛУЯН".
Повернул лист к Мохначу так, чтобы тот мог прочитать написанное.
Мохнач вперил взгляд в ровные синие строки. Лицо его стало медленно
наливаться краской. Он поднял глаза на Полуяна.
- Ты что, охренел?! Ты же приказ изговнял! Это что, теперь так шутят?
Полуян выдвинул из-под стола крепкий, сколоченный полковыми умельцами
табурет, устало на него опустился.
- Слушай, Тарас Григорьевич. Какие шутки? Я не министр обороны Грачев,
который с парашютно-десантным полком грозился Грозный взять. Мой батальон для
таких подвигов не годится. Хочешь правду? Впрочем, ты её и без меня знаешь.
Ехать сейчас в Чечню, значит везти туда живые заготовки для обратного груза
"двести". Чтобы не тратиться на перевозку гробов, я сейчас возьму автомат и
положу роту прямо здесь, на месте. Тебя это устроит?
Мохнач со всего маху врезал кулаком по столу. Срывающимся голосом
закричал: .
- Подполковник Полуян! Встать! Полуян взглянул на командира с нескрываемым
презрением. Ответил спокойно:
- Сядь-ка лучше ты сам. И давай подумаем, как не усугублять ошибок.
Мохнач, обычно нахрапистый, уверенный в своем праве в разговорах с
подчиненными постоянно брать верх, подрастерялся. В глубине души он понимал, что
это несложно - дать команду, построить ребят, погрузить в самолет - и айда от
океана к Кавказским горам. Потом - раз, два! - и вперед на убой. Все очень
просто. Элементарно. Многие из остриженных пацанов с большими, торчащими из-под
беретов ушами полягут в первой же стычке. Стрелять не научены. Взаимодействовать
не умеют. Другие "сломаются", попав под обстрел. Сдвинутся по фазе. И только
немногие, кому на роду написано выжить и не сломаться, станут волками. На всю
остатнюю жизнь злобными и беспощадными. Какими уже стали те, кто дерется на
другой стороне. И вряд ли возможны другие варианты, поскольку те, кого решено
бросить в бой, совершенно не готовы к войне.
Люди, построенные в шеренгу, - ещё не батальон, и чтобы сделать стриженых
пацанов солдатами, их надо учить и гонять, гонять и учить. В полку ещё даже не
проводились стрельбы. Взводные изнуряли солдат на огневой подготовке, обучили
прицеливаться по мишеням без патронов, "на сухую". Но Мохнач знал и другое: раз
приказ есть - умный или дурной, - его следовало выполнять. Беспрекословно, точно
и в срок. Кривя душой, чувствуя себя подлецом, он все же сказал:
- Брось, Полуян. У тебя ребята хорошие. - Мохнач делал все, чтобы
подчеркнуть свое миролюбие. - Что уж ты на них так?
- Точно, хорошие. С ними и пивка выпить можно и на заграничных языках
поговорить. "Шпрехен зи дойч"? "Ду ю спик инглиш"? Они это все проходили в
школе. Этого не отнимешь. Но воевать мы их не учили. Из трех взводных двое -
вчерашние студенты.
- Ладно, комбат, кончай дурить. Иди и приказывай собираться.
- Что значит дурить?! - взорвался Полуян. - Ты видел моих вояк? Видел?
- Не волнуйся. Научатся. Мы с тобой как начинали? Да, были учения. Потом
сразу Афган. И начались мучения. Все, чему учились, пришлось двинуть по боку.
Разве не так?
Мохнач зачем-то сгреб со стола на подставленную ладонь невидимые глазу
крошки. Ссыпал их в корзину для бумаг. Посмотрел на плексиглас, покрывавший
стол, дунул, словно сметал пыль.
- Так, да не так. - Полуян не собирался сдаваться. - Когда мучения идут
после учения - это терпимо. А вот посылать ребятишек сразу со школьной парты в
бой - это преступление. Мы взяли ребят из чьих-то семей. И посмотри, за два
месяца уже сумели превратить в доходяг. Столичное телевидение долбит по мозгам
рассказами о существовании райского наслаждения в виде шоколада "Баунти". О
десяти процентах бесплатного "Марса", который можно купить за одну и ту же цену,
что и старый батончик. А мы в казарме защитникам демократии и лично всенародного
президента не даем вдоволь поесть даже капусты.
- Но, но!.. - Мохнач указал пальцем на портрет, висевший за его спиной. -
Этих трогать не надо, понял?
- Да плевать мне на высокие личности! ~ Полуян снова взорвался. - Давай о
тебе, командир. Вспомни, когда ты последний раз был в солдатской столовой? А
ведь ты перестал туда ходить потому, что там воняет, словно говно привезли, а не
жратву. Капуста, что нам поставляют, похожа больше на силос, а не на
человеческую еду. Солдаты синюшные, тощие, как кооперативные цыплята...
Мохнач почти не слушал комбата. Он больше беспокоился о том, как обуздать
своевольного подчиненного, заставить его выполнить приказ. Но как принудить
взрослого мужика, уверенного в своей правоте, в своей силе, отказаться от
собственного мнения?
Мохнач был неплохой психолог. Он знал, способ есть. Надо только
действовать "натурально".
Мохнач вновь ударил кулаком по столу. Покраснел в приступе гнева.
- Трус! Ты трус, Полуян! И боишься даже самому себе в том признаться! Ты
хочешь прикрыть свою шкуру заботой о солдатах? Не выйдет! Спаситель хренов!
Оскорбление ударило по самолюбию комбата сильно и больно. Не будь Полуян
обучен сдерживать свои эмоции, врезал бы командиру в зубы. И поскольку был
значительно крупнее, Мохнач наверняка влип бы в стену и не очухался даже при
счете "десять". Но холодный разум подавил эмоции, чуть было не захлестнувшие
комбата.
Нет, не о собственной чести и гордости шла речь. Эту честь он уже замарал
отказом выполнять приказ. Потому что нет для офицера позорней проступка, чем
отказаться идти в бой, и от такого вовек не отмоешься. Но сейчас для него
главное было не в том, чтобы выбраться из дерьма, в которое сам же залез. Он
хотел уберечь жизни ребят, необученных, не обкатанных ни на одном ротном учении,
спасти их, не дать поубивать до того, как они станут солдатами.
Да, все ребята играют в войну. В городах бегают по задворкам среди
мусорных баков, в селах - по огородам и пустырям, стреляют друг в друга из
палок. Орут истошно: "Пух! Пух! Ты, Васька, убит! Васька, падай! Пух! Пух!" И
все прекрасно, весело, горячо.
Но война настоящая, которую Полуян знал и видел, это не "Пух! Пух! Васька,
падай!". Это огонь и смерть, после которой не встают с земли ни Васьки, ни
Ахметки, ни Джоны. Это запах тлена, крови, пороховой гари. Вы его нюхали,
господин верховный главнокомандующий? Нет, конечно. И не вам приходится вести в
атаку, гнать под пули пацанчиков, которых не обучил за неимением времени, не
сделал солдатами офицер Полуян. Значит, погнать их в бой для Полуяна куда худшее
преступление, нежели отказ выполнять приказ.
И все же обойтись без ответного удара в такой оскорбительной перепалке
Полуян не мог. Позволить оскорблять себя? Позволить сделать из себя
тренировочную "грушу" для чужих кулаков? Такого он не мог позволить даже своему
командиру.
И он ударил расчетливо, хладнокровно, точно.
- Только не надо, Всеволод Яковлевич, орать про трусость, про чужой
мандраж. Мы тут все знаем, как ты делал карьеру. От тебя, полковник, прошу
прощения, дурно пахнет. Во всяком случае, не лучше, чем от меня сейчас.
Принюхайся...
Карьера... О тех, кто успешно взлетел к вершинам власти и благ, кому на
плечи возложили широкие погоны с большими звездами, говорят с придыханием: "Он
сделал карьеру". И звучат такие слова чаще всего с долей зависти и восхищения.
Зато слово "карьерист" несет в себе оттенок брезгливости и явного стремления
унизить того, в чей адрес это слово сказано. Некий ротный командир, капитан по
воинскому званию, чтобы стереть в порошок неугодного ему взводного, шесть лет
проносившего погоны лейтенанта, записал ему в аттестацию: "Пьянствует водку.
Склонен к карьеризму". И тем убил!
О том, как сделать карьеру, офицер начинает думать с того момента, когда
на его погонах появляется первая звездочка. Как делать?
Вопрос из трудноразрешимых. Никто не может сказать, кому на чем повезет. К
Мохначу удача привалила сразу вслед за большими неприятностями.
В дни, когда из Германии, из Западной группы войск, выводились российские
войска, предприимчивый подполковник Мохнач загнал два новеньких автомобиля "ЗИЛ130"
богатенькому пану-поляку, заменил их списанными, а денежки - американские
доллары - положил в карман.
В батальоне, которым Мохнач командовал, его боялись: строг был командир,
ой, строг! Но боязнь не отбила у кого-то из подчиненных тайного стремления
подложить начальнику свинью. И Мохначу её подложили. Огромную, вонючую и
визгливую. Кто-то послал донос в военную прокуратуру.
За донос охотно зацепилось следствие. В то время пресса уже орала о
воровстве генералов, и надо было показать всем, что военная юстиция бдит.
Закрутилось следствие. Однако вскоре воинскую часть, в которой служил Мохнач,
расформировали. Подполковника представили к увольнению в запас до того, как
окончилось следствие.
За решением своей судьбы Мохнач приехал в Москву в Главное управление
кадров. Явился в здание на Хорошевке. В первый день его не приняли - не было
нужного начальства, но зато выдали направление в гостиницу Московского военного
округа. Она располагалась в Чапаевском переулке, неподалеку от метро "Сокол".
Унылое трехэтажное здание, окрашенное в казенный охристый цвет, с улицы
прикрывали деревья. У входа красовалась вывеска: "Гостиница ордена Ленина МВО".
Через улицу - парк. Вытоптанный, замусоренный, загаженный собаками. В
первый же вечер Мохнач решил пройтись, подышать воздухом столицы.
В парке, за высоким валом из земли, бетонных "отходов", погнутой
металлической арматуры, виднелись останки какого-то сооружения.
Его то ли не достроили, то ли наоборот разрушили.
Послонявшись по парку. Мохнач заговорил с мужиками, выгуливавшими псов.
Сперва спросил о породах собак, что всегда доставляет удовольствие хозяевам.
Многие заводят четвероногих только для демонстрации их родословных. Мол, хоть мы
сами не из родовитых дворян, зато псы у нас королевских кровей, и нате вам
пятизначную цифру в долларах, за которую куплен верный друг.
Наслушавшись похвальбы собачников, Мохнач поинтересовался, не знает ли
кто, каково происхождение странных развалин.
Один из собачников, владелец дога, ничего определенного сказать не смог.
Второй же - любитель бультерьеров - сказал, что обитает в районе недавно и ещё
не успел разобраться толком, что здесь к чему.
И только третий хозяин беспородной дворняги, судя по брюкам с голубыми
кантами, военный пенсионер из авиации, услышав, о чем идет речь, подошел к
беседующим.
- Это вы насчет достопримечательности? - спросил он.
И пустился в пространные рассуждения, какие обожают все знающие ветераны.
Мохнач узнал, что когда-то в далекие времена царский сын и великий князь
Василий Сталин, сын знаменитого Иосифа, будучи командующим авиацией Московского
военного округа, решил соорудить грандиозный спортивный комплекс. Бетон под
фундамент заливали высококачественный. Строили на века, но, как водится у нас,
не достроили. Умер папа Сталин. Сталину-сыну дали пинка под зад. И осталось
здание брошенным, никому не нужным. Затем умер и великий князь. Фундамент зарос
бурьяном, но не крошился, не поддавался воздействию времени.
Мохнач несколько раз подходил к развалинам, пытаясь представить контуры
сооружения, которые видел в проектах зодчий. Мохнач думал, что сюда стоило бы
привозить вождей действующих и претендующих на власть, чтобы осознали они,
насколько бренны слава и могущество.
В гостинице подполковник проторчал три дня, боясь далеко отходить от
телефона. Его предупредили, что будут звонить.
Впрочем, сидение в номере имело и преимущества. Кончался сентябрь
девяносто третьего года. В столице до крайности обострилось противостояние
парламента и президента. По телевидению то и дело передавали последние новости.
К чему приведет конфликт, Мохнача беспокоило мало. Он убеждал себя, что, чем
круче "загуляют" события, тем быстрее забудутся его прегрешения, и тогда, может
быть, дело обойдется без суда. Мохнач все ещё побаивался бумаг, которые из
прокуратуры могли переслать в Москву.
Долгожданный звонок прозвенел тридцатого сентября. В трубке прозвучало
всего несколько фраз:
- Подполковник Мохнач? Вас ждут в министерстве. Пропуск заказан. В бюро
пропусков вам объяснят, как и куда пройти.
От "Сокола" до Арбата Мохнач доехал на метро с одной пересадкой. Обойдя
вокруг белое министерское здание, он нашел бюро пропусков. Его документы изучали
за амбразурой выдачи долго и придирчиво. Наконец выписали квиток разового
пропуска и объяснили, куда пройти.
"Господи, только не суд", - думал Мохнач, проходя в широкие двери.
При обстреле под Хостом во время афганской войны, когда мины ложились
вокруг квадратно-гнездовым тыком, Мохнач не вспоминал Господа; уткнувшись носом
в каменную крошку, он "крестил" матерей тех, кто стрелял с той стороны. В его
атеистической душе слово "Господи" связывалось с понятием "Страшный суд" под
казенными потолками министерства. Здесь было так чисто, что казалось: не может
быть в этих стенах, в кабинетах за одинаковыми дверьми с блестящими ручками
людей жуликоватых, нечестных, подлых, продажных.
Ноги подполковника сделались чугунными. Подрагивали колени.
Пройдя длинным пустым коридором. Мохнач нашел нужный кабинет.
- Разрешите?
Маленькая лысая голова без плеч, торчавшая прямо из широких генеральских
погон, как кукиш из кулака, приподнялась; шея же так и не обозначилась. На
Мохнача нацелились два глаза - холодные, пронзительные, приученные видеть
насквозь.
- Товарищ генерал-полковник, подполковник Мохнач...
- Ладно, не тянись.
Стало ясно: в министерство уже ворвался и вовсю гуляет по нему дух
времени, называемый демократией.
Генерал с громким хлопком закрыл папку, судя по всему далеко не
перегруженную бумагами. Затем поднялся. Невысокий. Широкий в поясе, с грудью,
начинавшейся от пупка, он казался воплощением стабильности и неколебимости
армейских порядков. Мохнач обратил внимание на лицо генерала, землистое, словно
припудренное пылью и по виду явно растерянное, опрокинутое. Было очевидно, чтото
очень беспокоит кабинетного полководца, а решения проблемы он пока не
находит.
Генерал протянул Мохначу руку, но не по обычному - ребром, а по-поповски -
ладонью вниз, будто подставляя для целования.
Рука была холодная и влажная. Генерал представился - но так, словно рот
его был набит картофельным пюре: невнятно, гнусаво. Мохнач уловил лишь окончание
фамилии "ович". И все. Зато остальное генерал произнес громким командирским
голосом, излагая мысль по-военному лапидарно, - произнес, словно пролаял:
- Требуется боевой офицер. Для важного задания министра обороны. И,
возможно, президента. Мы предложили вас. Вы готовы?
Мохнач почувствовал, что его вдруг высоко подняли над землей, подняли в
тот самый момент, когда он ждал, что его столкнут в яму. Язык его зашевелился
сам собой.
- Так точно!
- Без отказов? - Генерал смотрел на подполковника с таким недоверием,
словно предлагал ему пойти "грабануть" сейф в Сбербанке.
- Так точно, - повторил Мохнач.
- Тогда распишитесь...
Генерал раскрыл красную папку и вынул из неё листок с отпечатанным на
машинке текстом.
Мохнач, даже не читая, расписался.
Генерал облегченно вздохнул.
Лощеный капитан появился из боковой двери, едва лишь генерал нажал на
клавишу на панели интерфона. Он провел Мохнача в просторный светлый зал. Там уже
находилась группа офицеров в званиях от майоров до полковников, в основном
офицеры с эмблемами авиации и десантных войск. Сам же зал походил на вокзал, где
люди томились в ожидании опаздывающего поезда. Сидели группами по три-пять
человек. О чем-то беседовали.
В углу зала стояли накрытые столы. На тарелках лежали бутерброды с
ветчиной, колбасой-салями, сыром. В открытых консервных банках виднелись шпроты,
сайра, маслины. Теснилась батарея бутылок с "Боржоми" и "Нарзаном". Стоял
электрический самовар, рядом - пакетики чая. На металлическом подносе стояли
стаканы, перевернутые вверх донышками.
Увидев еду, Мохнач почувствовал голод, но сразу же подойти к столу
постеснялся: кто его знает, кому это все предназначено и на чьи аппетиты
рассчитано? Он прошел к свободному креслу и уселся, закинув ногу на ногу.
Огляделся. Рядом с ним, сдвинув кресла в кружок, беседовали три полковника
воздушно-десантных войск. На Мохнача они внимания не обратили. Раз Ц вошел -
значит, допущен. Коли допущен - свой.
(Есть анекдот об американском разведчике, который сумел проникнуть в одно
из управлений советского Генштаба. Месяц спустя он послал в ЦРУ донесение:
"Ничего выяснить не удается. На службе офицеры говорят только о бабах". В ответе
Центра содержалась рекомендация: "Устрой вечеринку с девицами. На таких встречах
советские офицеры болтают только о службе".)
Прислушавшись к разговору полковников, Мохнач понял, что речь шла вовсе не
о бабах. Уже через несколько минут ему стало ясно: это беседуют люди, которых
объединяло нечто большее, нежели служба. Все они вращались в сферах, напрямую
связанных с высокой политикой, знали нечто, скрываемое от посторонних глаз,
понимали один другого с полуслова, угадывали нечто большое и сложное, таившееся
за пустяками. Они не называли фамилий, ограничиваясь именами и инициалами. Смысл
Мохначу приходилось угадывать, иногда успешно, иногда нет.
- Борис требует силового решения. Жмет на ПС, - сказал один из полковников
озабоченно.
"Борис - скорее всего, сам президент, - после некоторого раздумья решил
Мохнач. - Но кто такой ПС?" Перебрав в уме различные варианты, пришел к выводу,
что это, скорее всего, министр обороны Павел Сергеевич Грачев.
Догадку подтвердил второй "полкан".
- Он жмет не на одного Пашу. Давит на всех силовиков. Говорит, что решил
навсегда покончить с советской властью в России.
- Подонок. - Третий полковник, грузный и изрядно облысевший, был предельно
откровенен и резок в суждениях. - Выросли все у советской кормушки, теперь
затеяли передел. Терпеть не могу...
- Брось, Андрей. - Первый полковник старался успокоить товарища. - Кем бы
Борис ни был, мы поставили на него. А раз так, то придется поработать. Золотые
лапти, - полковник похлопал ладонями по обоим погонам сразу, - того стоят. Разве
не так?
Чтобы не показалось, что он подслушивает чужие разговоры, Мохнач встал и
прошел к столу. Он уже заметил, что рейды к бутербродам делают многие. Видимо,
это был один из способов скоротать время.
Еще раз с критически настроенным "полкашом" Мохнач встретился на
Новоарбатском мосту, неподалеку от магазина "Природа", куда группу находившихся
в министерстве офицеров привезли на машинах.
На противоположной стороне реки, как огромный красивый корабль, возвышался
Белый дом - здание парламента России. Двигались по золоченому циферблату
золоченые стрелки, приближая время трагической развязки конфликта.
Полковник был чем-то расстроен. Он собирался прикурить зажатую в зубах
сигарету, и руки его заметно дрожали.
- Что там у нас? - Мохнач уже истомился от неопределенности ожидания, и
ему хотелось хоть с кем-то поговорить.
Полковник пыхнул дымом, повернувшись к Мохначу, вгляделся внимательно.
Должно быть, вспомнил лицо, которое видел на инструктаже в министерстве. Значит,
свой. Удрученно махнул рукой. Выругался смачно, с виртуозностью слесаряводопроводчика.
Сплюнул на асфальт, растер плевок ботинком.
- Соб-баки! Хотят сделать из нас карателей! Мы так на них надеялись, а
они... - Полковник разразился трехэтажным матом.
Мохнач впервые услыхал слова, которые мысленно уже и сам произносил.
"Каратели"... Должно быть, такие же чувства мучили здесь многих, не только его.
Армия, поднявшая оружие против своего народа, никогда в истории не носила иного
названия. Оставалось неясным, кто они, те, на которых "так надеялись". Пришлось
спросить:
- А на кого надеялись-то?
- На "Альфу" и "Вымпел", естественно.
Заметив недоуменный взгляд Мохнача, полковник раздраженно пояснил:
- Это спецподразделения по борьбе с терроризмом. Им поставили задачу
ворваться в Белый дом. Такие ребята с этим справились бы в два счета. А они
отказались. Саша в панике...
- Кто? - Мохнач видел, что полковнику хочется выговориться. И значит, он
мог бы приподнять уголок занавеса, чтобы можно было хоть издалека, хоть украдкой
взглянуть за кулисы политического театра.
- Саша. Коржик. Сейчас Зайчика уговаривает сам Боря.
Задавать очередной вопрос Мохнач не рискнул - иначе выглядел бы совсем уж
сапогом из провинции. И только значительное время спустя он узнал, что Саша
Коржик - это Коржаков, начальник охраны Ельцина.
На предложение взять на себя карательные функции и атаковать Белый дом
командир спецотряда "Альфа" Зайцев ответил отказом. "Воевать с машинистками и
секретаршами - не наше дело". Он заявил это твердо, прямо в лицо тем, кому
обязан подчиняться. Пришлось вступать в переговоры самому "дяде Боре" -
президенту Ельцину.
Каждые несколько минут приходили какие-то известия, и их передавали друг
другу шепотом.
- Дело вроде сдвинулось. - Оказавшийся рядом майор сообщил это с видимым
облегчением. - Подходит Евневич.
Встретив непонимающий взгляд, пояснил с охотой:
- Таманская дивизия идет, придворная.
- Ну их в задницу, - сказал лысеющий полковник, когда майор отошел. - Не
буду я в этом участвовать. Ухожу.
И тут снова подошел майор, словоохотливый и осведомленный.
- Савилов вышел в район сосредоточения...
Полковник взялся за щеку - так иногда стараются унять зубную боль.
Пробормотал:
- Воздушно-десантная жандармерия! Поганцы!
Сверху, от моста, легкой рысцой бежал к офицерам капитан. Усталый,
небритый, - видно, совсем замотался. Пошарил глазами.
- Товарищи офицеры, нужен подполковник Мохнач.
Мохнач по привычке одернул китель, сделал шаг вперед.
- Слушаю, капитан. В чем дело?
- Быстро! - Капитан заметно нервничал. - Быстро к министру!
Небрежно козырнув, капитан куда-то убежал. Мохнач, ещё раз одернув китель,
подошел к группе генералов, которые с видом заговорщиков собрались в кружок. Он
остановился за спиной того, кого знал как министра обороны Грачева, приложил
руку к козырьку.
- Подполковник Мохнач прибыл. Министр, краснолицый и нервный, мигом
обернулся. Дохнул перегаром.
- Погоди, полковник. Сейчас...
Мохнач стоял рядом с министром и всей кожей ощущал свой недостаток -
слишком высокий рост. Он был на целую голову выше генерала, и тому, чтобы
посмотреть на подполковника, приходилось вскидывать вверх подбородок. Чтобы
сгладить такое неудобство, Мохнач даже пытался подогнуть ноги в коленях. Теперь
он стал понимать, почему говорят, что в армии субординация порой требует от
офицера стоять перед начальством на полусогнутых.
Министр был раздражен; он сильно нервничал. Его руки не находили себе
места, на щеках румянились красные пятна. Ко всему генерал был в подпитии, хотя,
судя по некоторым признакам, мог взять "на грудь" весьма солидную дозу. Каждое
свое начальственное распоряжение он приправлял отборным матом.
Мохнач не осуждал генерала за сквернословие. Он и сам бы лаялся без
остановки, будь у него, подполковника, такое право. Дело, в котором все они
принимали участие, обещало быть не только кровавым, но и предельно грязным.
Хотелось того участникам акции или нет, но военные, принимающие участие в
подавлении своего народа, поднимающие оружие против него - хорош их народ или
плох, - в общественном мнении приобретают статус карателей и палачей.
Прославился в годы Великой Отечественной генерал Иса Плиев. Лихой конник,
отважный вояка, дважды Герой Советского Союза. Как говорится, имя его звучало.
Но после того, как генерал приказал войскам открыть огонь по рабочим в
Новочеркасске, приказал стрелять по людям, вставшим на защиту своих прав,
попранных правительством, народная память вычеркнула имя Плиева из числа
уважаемых людей. Палачей боятся, но любить их не заставишь. И этого не понимают
только самые тупые.
То же будет и с памятью о тех, кто оказался в роковой час на Новоарбатском
мосту. Вот почему все - офицеры и генералы, - облеченные доверием "государя"
Бориса, заливали чувство стыда водкой.
Окончив разговор с генералами, министр снова повернулся к Мохначу.
- Слушай, полковник. Отойди с генералом, он даст тебе указание. - Министр
кивнул в сторону мрачного человека в цивильном плаще и в шляпе.
- Товарищ генерал... - обратился Мохнач к "гражданскому".
Тот резко махнул рукой - точно дирижер, обрывающий мелодию.
- Да не тянись! Не до того. - На лице генерала означилось неудовольствие.
Мохнач опустил руку. Генерал взял его за локоть, отвел в сторону.
- Ты понимаешь, что здесь происходит?
Мохнач понимал. Он с трудом удержался - хотелось по-солдатски так и
рубануть: "Государственный переворот". Но осторожность в выражениях за годы
службы вошла в кровь. Поэтому ответил дипломатично:
- По-моему, восстановление конституционного порядка...
Генерал из-под шляпы, сдвинутой на брови, бросил на него проницательный
взгляд. Тень улыбки тронула его губы.
- Это ты хорошо сформулировал, полковник. Хорошо.
- Виноват, товарищ генерал, я подполковник, - воспротивился Мохнач такому
титулованию.
- Полковник, полковник, - возразил генерал. - Тот, кто в это время здесь,
уже заслужил право на продвижение. Ты понял?
- Так точно.
- А сейчас, полковник, возьмешь машину и отвезешь пакет на Рочдельскую.
Там стоит спецназ. Передашь Тишину. Командиру. - И вдруг, словно усомнившись в
правильности выбора посыльного, спросил: - Ты знаешь, где Рочдельская?
- Нет, я не москвич.
- Эх, твою! Черт! Видишь Белый дом? Слева от него Трехгорная ТЭЦ. В тылу -
улица Рочдельская.
- Через мост? -
- Не через этот. Сделаешь крюк по Бородинскому. Короче, водитель тебя
доставит. Твое дело-пакет.
У Мохнача, как у всех рядовых фигурантов переворота, не было возможности
охватить взглядом всю панораму событий. Запомнились лишь те эпизоды, в которых
пришлось принимать непосредственное участие.
Вот он на черной "Волге" с синей мигалкой на крыше, делая огромный круг,
шурует он через Бородинский мост на Рочдельскую, в тыл Белого дома. Кругом
патрули. Милицейские заслоны. Бронежилеты. Автоматы. Кучки перепуганных и в то
же время любопытствующих обывателей.
Рочдельская - узкая улочка, протянувшаяся над излучиной Москвы-реки.
Унылые деревья. Задворки. Все забито грузовиками с кузовами, обтянутыми тентами.
Кучками возле машин и домов стояли спецназовцы - крепкие здоровенные мужики в
бронежилетах, все с оружием. Недоброжелательные хмурые взгляды. Многие в хорошей
степени "поддатия". Это Мохнач понял сразу, едва попытался выяснить, как ему
найти командира группы.
Майор, к которому он обратился, посмотрел на него, как смотрят на козявку
через увеличительное стекло - с брезгливым любопытством. Не выпуская из губ
сигареты, прошипел:
- Пше-ел ты! - Еще раз бросил на Мохнача презрительный взгляд и
отвернулся.
Толпившиеся рядом "спецы" загоготали: их собрат отшил "армеута". Так и
надо!
Отступать в подобных случаях - значило обнажить свою слабину. Мохнач
завелся.
- Майор?
- Да пшел... - Спецназовец держал фасон.
- Под трибунал подведу, - медленно проговорил Мохнач. Проговорил холодно,
весомо. Это была уже не злость, а с трудом сдерживаемая ярость. - Проведите меня
к Тишину.
Обращение на "вы" прочистило хмельные мозги майора, заставило понять
серьезность ситуации.
- Ладно, успокойся. - Майор все ещё хорохорился. - Так бы сразу и сказал,
что тебе Тишин требуется.
Пакет был передан.
Возвращаясь к машине, Мохнач видел, как в улицу втиснулась колонна
грузовиков. Из кузовов на асфальт выпрыгивали солдаты внутренних войск.
Пропуская бежавших вниз по улице Николаева вояк, Мохнач задержался возле
небольшой группы штатских.
Высокий тип, судя по выправке, кадровый военный, однако одетый в черный
плащ и такого же цвета берет, отдавал распоряжения.
- Чердачники готовы?
Мохнач прислушался. Слово показалось странно знакомым. Вспомнил.
Двоюродный брат жены Тихон Петрович был работником уголовного розыска. Однажды
Мохнач услыхал от него слово "зимогор". Слово показалось звучным, сочным.
Спросил, что оно означает. Тихон Петрович вскинул на него удивленный взгляд: как
же можно не знать такого? И объяснил: зимогор - это бич, бродяга, чердачник. И
вот слово, прозвучавшее тогда с особой воровской лихостью, заставило задуматься
над тем, что же оно означает здесь и сейчас.
- Так точно, товарищ генерал, готовы. - Из группы штатских, вооруженных
снайперскими винтовками с оптическими прицелами, выступил некто, должно быть
старший команды.
- Тогда разводи людей по точкам.
Слишком много генералов в штатском и вооруженных людей толкалось в тот
день у котла, в котором варилась политическая каша.
На обратном пути в машине зазуммерил радиотелефон. Водитель, не сбавляя
скорости, взял трубку. Отозвался: "Топаз". Выслушал. Ответил: "Есть!"
Полуобернулся к Мохначу:
- Приказано завернуть к министерству. Возьмем генерала.
Водитель включил сирену. Гнусный, продиравший до самых печенок вой,
заставил шарахнуться к обочине несколько легковушек, кативших к центру. Стиснув
зубы, чтобы не выругаться, Мохнач терпеливо сносил пытку орущим звуком. А
водителю, по всей видимости, завывание сирены нравилось, - это была демонстрация
его значимости, его привилегированного положения на проезжей части.
Генерала у министерства пришлось ждать около часа. К Новоарбатскому мосту
- центру карательной акции - возвращались по набережной Тараса Шевченко. Когда
машина влетела под метромост, где-то впереди громом раскатился орудийный
выстрел. Не сразу сообразив, в чем дело. Мохнач посмотрел на генерала. Тот
кивнул.
- Все точно, начали. - Подумал и удовлетворенно добавил: - Врезали Руцкому
по шее.
И прокатился над Москвой грохот орудий, впервые за триста восемьдесят три
года после польского нашествия возвестивший, что в столице - новый завоеватель.
Били пушки в Москве, по Москве. Дым и копоть пожара, вой снарядов и
взрывы, звон бьющихся стекол и стоны умиравших возвещали России долгожданный
приход демократии, утверждение прав человека, торжество духовных свобод.
Через пять минут Мохнач снова оказался в группе тех, кого недавно оставил,
отправившись по заданию. Голосом, полным гнетущей тоски, попросил:
- Товарищи, у кого есть водка? Я рассчитаюсь...
- Да пошел ты... товарищ... Рассчитается он. - Пожилой полковник с эмблемой
танковых войск протянул свою фляжку. - Пей!
Мохнач заметил в глазах танкиста невыплаканные слезы. Не пьяные, нет...
- Кто же нам такое простит?
- Царь Борис простит, - откликнулся из-за спины Мохнача незнакомый голос.
- И чин, и медаль пожалуют. Будьте уверены.
Мохнач даже не обернулся - не интересно. Он сделал два больших глотка и не
почувствовал горечи: словно воду пил.
Подошел полковник-авиатор с порезанной бритвой щекой. Фамилии его Мохнач
не помнил - слишком много знакомств состоялось за три напряженных дня, и
удержать в памяти новые лица, да ещё связывать их с фамилиями было трудно.
Должно быть, и полковник не помнил фамилию Мохнача. Он никак его не назвал,
просто взял за локоть.
- Слыхал, Андрея Ивановича убили? Снайпер. Прямо в лоб.
- Андрея Ивановича? - Мохнач стал лихорадочно вспоминать, знал ли он его
раньше. На ум пришло только имя - Андрей. Его носил тот самый полковник, который
тогда в министерстве назвал президента подонком. Неприятный холодок коснулся
сердца. - Нет, я его не знал.
- Вспомни, он был с нами тогда... Любитель поговорить. Помнишь, мы все
сидели, а он излагал...
- Это, наверное, было, когда я отходил к столу. Полковник посмотрел на
Мохнача пристально.
- А мне казалось, ты нашу беседу слышал.
- Нет.
- Ну ладно. Будь здоров. Без нужды не подставляйся.
В гостиницу Мохнач вернулся на четвертый день. Администраторша, дородная
женщина с пышным бюстом и химически высветленной прической, посмотрела на него с
удивлением. Обычно жильцы так не загуливали.
Он взял ключ, прошел в номер и, не раздеваясь, улегся на кровать. Вытянул
ноги. Хоть устал, измотался, но спать не хотелось. Одолевали мысли - тревожные,
будоражащие. Москва... Самый её центр. И стрельба. Она, конечно, привычна военным.
Но не такая. Не в упор по парламенту. По Белому дому. И трупы, трупы,
стаскиваемые на стадион. Горы трупов. И министр, расхаживавший на мосту. И
победа. Над кем?
Мохнач старался понять, почему именно ему позволили оказаться у места,
откуда шли приказы стрелять, давить и убивать своих соотечественников. Почему? И
угадывалось: потому что ты приехал в Москву весь в дерьме, приехал, зная, что
будешь изгнан из армии; и потому, чтобы остаться на службе, не мог отказаться ни
от роли палача, ни от обязанностей его подручного. Не было у него иного средства
остаться в строю, кроме как окунувшись в новое дерьмо, более вонючее, чем
прежде.
Задерживать в Москве Мохнача не стали. Его приняли в Главном управлении
кадров. Сообщили, что министр доволен им, подполковником, и просил передать
личную благодарность. Сказали, что вопрос о дальнейшей службе решен
положительно, и Мохнач назначен на Дальний Восток командиром полка морской
пехоты. При этом во взгляде кадровика сквозило нескрываемое презрение. Так
обычно смотрят хозяева шикарных квартир на сантехника, вызванного прочистить
унитаз. Без исправного сортира в доме не обойтись, но тот, кто его чинит за
плату или из любви к искусству, всегда выглядит человеком второго сорта.
Мохнач приехал к новому месту службы, а в штабе бригады, где нового
командира полка ещё и в глаза не видели, уже лежал приказ министра обороны о
присвоении ему очередного звания "полковник".
В Москве, в аэропорту, Мохнач встретил дивизионного контрразведчика
капитана Маслова. Они вместе служили в Германии. В буфете старые сослуживцы
дернули по стакашку белой "Смирновской". Мохнач, как бы между делом, спросил:
- Слушай, кто у вас в ведомстве проходит как "чердачники"?
Маслов задумался: говорить или нет? Решил: все равно узнает. Теперь
секреты долго не держатся.
- Это ребята из охраны шишек. На важных трассах, во время проезда и
общения вождей с массами, они сидят на крышах со снайперскими винтовками.
- И шишки их не боятся? Найдется какой-нибудь и выстрелит?
- Собаки хозяина не кусают. Их же знаешь как кормят? Не то что нас с
тобой.
Хотя Мохнач никогда не афишировал своего участия в событиях девяносто
третьего года, в расстреле Белого дома, отмазаться от этой грязи было трудно.
Оппозиция довела до сведения общественности фамилии всех тех, кто носил
армейские погоны и стал добровольным карателем, жандармом по велению сердца.
Командиры подмосковных "царских" - Таманской и Кантемировской дивизий Евневич и
Поляков, лупившие снарядами по парламенту, были во всеуслышанье названы и на всю
жизнь заклеймены позором. Правительство компенсировало им потерю чести новыми
чинами и должностями, но блеск погон не придает чистоты рукам.
Не удалось укрыться от недоброй славы и Мохначу. Кто-то неведомый
подсуетился. В бригаде, хотя в личном деле эти факты не нашли отражения, стало
известно и о махинациях подполковника в Западной группе войск, и о его
причастности к карательным акциям у Белого дома в Москве.
Прошлое всегда беспокоило полковника. Он понимал, что любой его промах
может оказаться последним и от неудобного свидетеля постараются побыстрее
избавиться, отправив в запас, а затем в отставку.
Именно такой повод мог дать начальству своим поведением дурак Полуян, для
которого умозрительные понятия чести оказались выше соображений карьеры.
И ещё раз он дурак, потому что позволил себе ударить командира по самому
для него больному месту. Такое нигде, никогда и никем не прощается.
Нет, не станет Мохнач стараться спустить неповиновение приказу на
тормозах. Пусть все будет по закону.
Старый, отслуживший все мыслимые сроки автобус "Икарус", рожденный в
стране, именовавшей себя Мадьяр Непкёзтаршашаг - Венгерской Народной
Республикой, пережил свое государство и, скрипя кузовом, дребезжа подвеской на
каждой выбоине, катил в аэропорт.
Выехав за городскую черту краевого центра, "Икарус" набрал скорость. В
открытые створки окон врывался свежий степной ветер, раздувал пузырями голубые,
слегка выцветшие занавески.
Без остановки проехали пост ГАИ - кирпичную двухэтажную будку с круговым
смотровым балконом, часть которого нависала над дорогой.
Рейсовые автобусы, следовавшие в аэропорт, здесь не задерживали и не
досматривали. Два милиционера с автоматами АКС-74У и в серых бронежилетах,
надетых на серые рубахи, проводили машину взглядами. Рахман Мадуев, сидевший на
переднем кресле в левом ряду, поднялся с места, выбрался в проход. Пристально
посмотрел на троих своих сообщников, сидевших в трех разных местах. Те же,
встречаясь взглядами с командиром, утвердительно кивали, извлекая оружие из
тючков, которые держали на коленях.
- Всем сидеть! - Рахман постарался крикнуть так, чтобы слова его звучали
дико и свирепо. - Захват!
Одним взглядом Рахман охватил салон. Двух девчушек, сидевших в глубине
автобуса и игравших с куклой: они изображали, что кукла ходит по сиденью, и
хихикали. Пожилую женщину в зеленой вязаной кофте; глаза женщины, увеличенные
стеклами очков, испуганно таращились. Двух мальчишек справа у окна; эти совсем
не испугались - сидели, подталкивая друг друга локтями.
- Глянь, какой автомат, - громко сказал один. - "Калаш!"
- Не, - с видом знатока возразил второй. - Не "калаш". Тот длиньше. Это
"узя".
Реакция пассажиров не понравилась Рахману, державшему в руках автомат
"борз" чеченского производства. Ему бы хотелось увидеть на лицах смертельный
испуг, услышать стенанья и плач. Чем больше страху удается нагнать на
заложников, так наставлял Гулиев, готовивший операцию, тем увереннее чувствует
себя захватчик.
Спокойствие пассажиров размагничивало, расслабляло, а это было опасно, и
Рахман сразу же почувствовал, что необходимо завести себя, разозлить, разогреть.
- Сидеть! - заорал террорист, хотя никто не делал попытки встать. - Всех
перестреляю!
Он вскинул автомат и полоснул очередью по потолку. Сразу пять рваных дырок
засветились в крыше. Вонь и пороховой дым заполнил салон.
Рахман подскочил к мальчишкам. Схватил за горло того, который сидел ближе
к проходу. Схватил и встряхнул несколько раз. Голова пацана замоталась из
стороны в сторону.
- Сколько тебе год? - Рахман заводился, и нужные русские слова никак не
приходили на ум.
- Что?
Мальчик не понял вопроса.
- Я тебя расспросил?.. - Рахман начал размахивать автоматом.
- Ему четырнадцать, - ответила за парнишку пожилая женщина.
- Кто?! - В уголках губ Рахмана пузырилась пена, белая и липкая. - Кто
тебя расспросил? Ты, старуха, сиди молчи!
Три пассажира, солидные бизнесмены в одинаковых бордовых пиджаках, втянули
головы в плечи и отвели глаза в сторону, чтобы не встретиться взглядами с
террористом.
- Он не понял вопроса. - Женщина ещё раз попыталась объяснить свое
вмешательство в разговор.
- Я не по-русски спросил?! Не по-русски? По-армянски, да?!
Испугавшись за мальчика, которого Рахман продолжал держать за горло,
женщина замолчала.
- Встань! - Рахман дернул пацана вверх и поставил на ноги. - Придем
аэропорт, я тебя отпущу. Один. Пойдешь в милицию. Скажешь: захват. Мы требуем
власть. Скажешь: придет милиция, мы тут всех убьем. Вот, видишь? - Рахман вынул
из кармана гранату. - Всех. Тебе их жалко, да? Тогда все скажешь правильно.
Отпустив Полуяна, Мохнач через узел связи вышел на командира бригады. Тот
оказался на месте и сразу взял трубку.
- Товарищ генерал... - Мохнач выдержал паузу. Комбриг в чине генерал-майора
ходил всего только месяц, и каждое обращение к нему по званию звучало для него
вдохновляющей музыкой. Разве не приятно сто раз в день слышать звон ласкающих
слух колокольчиков? - Товарищ генерал... - И уже после паузы - как молотком по
макушке: - У нас ЧП.
Хитер Мохнач, не отнимешь. Скажи он: "У меня ЧП" - и сразу ясно, кто, как
принято говорить в войсках, может быть "назначен виновным", с кого драть лыко,
кому приписать недогляд и ответственность за то, что строгий воинский строй
вдруг начал сбиваться с твердого шага. "У нас ЧП" - это прямой намек шефу, что
спасаться от грома и молний, которые обрушатся на бригаду "с небес", предстоит
им обоим, в единой связке.
- Твою май-ло!
Генерал-майор Дымов Сергей Александрович был мужик выдержанный,
интеллигентный: отец - инженер, мать - учительница; уважение у парня к великому
русскому слову воспитано с детства. "Бабахнуть матюгом" он умел уже в школе, но,
достигнув заметных высот в карьере, стал избегать резких слов: они оскорбляют
тех, для кого отплатить той же монетой затруднительно - чином не вышли. Поэтому
генерал в отношениях с подчиненными выражался исключительно либерально и
литературно. Разве оскорбительны слова "твою майло"? А сокращение "бим!",
родившееся от "ибим" с известным намеком в адрес чужих матерей? Хорошее слово
"бим". Даже в присутствии женщин ни у кого нежелательных эмоций не вызывает. А
вот на душе после произнесения таких слов становится легче: "В конце концов,
бим! - когда вы в своем женсовете наведете порядок?". . ^
- Твою майло! - ещё раз ахнул Дымов в трубку. - Порадовал!.. Ну порадовал!
Что там у тебя?
Ах, генерал! Не принимает формулу "у нас". Переводит её в "у тебя". Ну
ладно, сообщу - не станешь крутить.
- Ну, докладывай!
Генерал желает знать подробности. Пусть погодит, потомится для лучшей
восприимчивости.
- Если вы не против, я бы к вам подскочил. Лично. Провод, он длинный...
Ах, черт подери, должно быть, в самом деле что-то серьезное. Сердце екнуло
у генерала. Верно, что-нибудь очень уж поганое, если Мохнач не хочет говорить по
телефону... Опасается чужих ушей. Впрочем, так даже лучше. Меньше слушателей -
меньше беспокойства. На телефоне всегда могут "висеть" чужие уши. Всегда.
Генерал - человек грамотный, знает, как это делается.
Сто километров - полтора часа езды. Еще десять минут на доклад. Можно было
изложить обстоятельства и покороче, но Мохнач не дурак. События следует излагать
так, чтобы начальник не счел себя слишком умным и не подумал, что докладывающий
- дурак. Вину и ответственность за происшедшее надо возложить на плечи обоих
равной тяжестью. Да так плотно, чтобы никому сложить с себя ответственность не
удалось.
Генерал слушал доклад, хмурился, сводил брови над переносицей. Ну дела!..
Ну бардак!.. Вспомнил о временах, когда ещё и не родился. Подумал: "Нет на вас
товарища Сталина, господа российские офицеры! Нет! При нем бы все эти Полуяны
так не распустились: язык в задницу - и бегом выполнять приказ, коли его отдали.
А теперь? Демократия, бим!"
Тем не менее сразу крутых решений Дымов принимать не стал: кинешь
неосторожно камень в грязь, тебя же самого и обрызгает. Посоветовал по-отечески:
- Возвращайся в полк и постарайся уладить миром. Что-нибудь пообещай, в
конце концов, наступи на хвост побольнее. Скажи ему, что я уже в курсе дела. Не
уймется, приеду к вам, выведу всех офицеров на стрельбище, построю и поставлю
этого мудилу на общее обозрение. И при всех скажу, что он трус и поганец. Потом
пусть стреляется.
"Как же, - подумал Мохнач. - Такой застрелится"... Но ответил согласием:
- Есть! - Комбриг, хотел того или нет, уже перевалил часть груза на свои
плечи. - В известность его я поставлю.
Подумав, Мохнач решил пойти дальше.
- Может, мне самому вывести его перед строем? Соберу офицеров, поговорим.
Полуяну люди в лицо скажут, что о нем думают...
Дымов откликнулся немедленно:
- Кто скажет? Много у тебя таких людей?
- Подготовим. Одного, двух... Найдем. Будьте уверены.
- Выбрось из головы! - Комбриг неожиданно вскипел. - А если кто-то из
офицеров, бим, - поддержит Полуяна? Ты об этом подумал?!
Полтора часа обратно, в гарнизон. И опять Полуян у командира полка. Тот
спокоен, умиротворен, не говорит - мурлычет.
- Я был в бригаде. Говорил с комбригом. Он тебя понимает. Говорит, ты
переутомился. Так что пиши рапорт. Отправим тебя в отпуск. Путевку дадим. Езжай
в Дарасун. В Забайкалье. Водички там поглотаешь. Говорят, успокаивает нервы...
- Путевка есть?
Мохнач оживился, почувствовав интерес Полуяна к его предложению.
- Есть. Люксовая.
- Тогда поезжайте сами. Я гляжу, у вас тоже нервишки разболтаны. А для
меня здоровье арбатских героев...
Полуян снова взбрыкнул, потерял осторожность. Второй раз такого нахальства
Мохнач не ожидал. Сдерживать себя не стал.
- Полуян! Хорошего отношения ты не понимаешь. Тогда садись и пиши рапорт.
Об увольнении. К чертовой матери! Или пойдешь под суд! За этим дело не станет!
- Рапорт я напишу. С объяснением причин отказа выполнять приказ.
- Пиши что хочешь! Трибунал разберется.
Когда Полуян ушел. Мохнач потребовал к себе зама по воспитательной работе
майора Терехова. Тот явился не торопясь, вальяжный, рано потолстевший,
розовощекий.
- Вызывали, Всеволод Яковлевич?
- У тебя на душе спокойно? - Мохнач прищурил глаза, как кот, следящий за
мышью.
- Что-нибудь случилось?
- Не "что-нибудь", а ЧП. В твоей епархии, Терехов. Плохо людей
воспитываешь.
Терехов застыл, ошеломленный. Свой срок в майорском звании он уже отходил,
пора посылать представление на подполковника, а тут - нате вам!
- Вы это серьезно?
- Куда уж серьезней...
Мохнач изложил суть конфликта с комбатом, конечно же, опустив все личные
выпады, которые ему пришлось проглотить. Терехов слушал командира с большим
вниманием. И только повторял:
- Ну разгильдяй! Вот хам! За такое - под суд.
Изложив свою версию происшедшего. Мохнач спросил:
- Так что скажешь, комиссар-воспитатель? Ты или я обязан духовно влиять на
личный состав?
Будь Терехов поумнее, мог бы ответить: "И вы, и я". Но майор был молодой,
необъезженный на крутых горках служебных хитростей. Не просек он сразу, в чем
дело. Согласился:
- Так точно, я.
- Вот и повлияй на Полуяна. Объясни ему, что такое приказ и присяга.
Только теперь майор понял, в какой дыре оказался.
- Товарищ полковник
Мохнач поднял голову. Теперь он был уверен в себе. Уж со своего-то зама
можно снять стружку в полном объеме. Чему только этих дармоедов учили? Ходить по
казарме и смотреть, не засрали ли мухи портрет всенародного президента и не
пририсовал ли кто гитлеровские усики на портрете министра обороны? Да это делать
может любой прапорщик! Ты вот попробуй обуздать правдолюбца, который готов
свернуть себе шею из одного лишь упрямства. Впрочем, себе бы и ломал, а то ещё и
других подставляет!
- Терехов! Что обязан делать офицер, получивший приказ командира полка?
Кинуть ногти под козырек, щелкнуть каблуками, сказать "есть!" - и чеши бегом
выполнять. Понимаешь - бегом! Не с тебя ли, майор, плохой пример берут другие?
Ходишь пузо вперед, точно сонный комар. Иди, Терехов! Больше не хочу тебя
слушать, приказано - действуй!
Начальник краевого управления ФСБ полковник Валерий Борисович Кутин был
занят не очень приятным для него делом. Два дня назад на прием к нему
напросилась корреспондентка городской газеты "Вечерние новости" Галина
Кагарлицкая. Дама из рьяных, "демократок", писала о преступности и терроризме,
при этом всячески старалась "уколоть" силовые структуры. Судя по её статьям,
авторша далеко не всегда разбиралась в проблемах, о которых писала, зато умела
выражаться хлестко и безответственно.
Кутин мог бы и не встречаться с Кагарлицкой, которую никогда не видел и
видеть не желал. Более того, при упоминании её фамилии он испытывал устойчивое
раздражение. Однако не принимать журналистку в условиях демократии - значило
демонстрировать свою слабину.
Вечером, за день до встречи, Кутин приказал своему помощнику принести
досье Кагарлицкой.
- Каргалицей? - ухмыльнулся помощник, имея в виду "писучую" даму.
- Вот именно. Каргалицей, - подтвердил Кутин и хмыкнул - имя понравилось.
Досье на деятелей культуры в ФСБ не вели. Закон разрешил жрецам
разговорного и чернильного жанров изгаляться над всем и вся, даже в тех случаях,
когда словарный запас писак не поднимался выше уровня пояса. Но никто не мог
запретить службе безопасности собирать и хранить в папке-накопителе публикации
"любимого" в управлении автора и иметь на него обстоятельную биографическую
справку. Никто. Даже прокурор согласится: если собирают все, что написано и
опубликовано, значит, автора любят и следят за ним со вниманием.
Весь вечер, морщась и выкуривая сигарету за сигаретой, Кутин читал опусы
мадам Каргалицей, готовясь к встрече с ней.
Как он узнал из справки, отбитой на принтере, журналистка вела довольно
свободный образ жизни, легко шла на контакты с мужчинами, имела две или три
постоянно длившиеся связи, не брезговала параллельно заводить новые, менее
устойчивые, более кратковременные. Аналитик, изучавший её публикации, делал
вывод, что автор во всех своих суждениях отражает мнение группы Наума Гурвица,
местного финансового воротилы, претендента на пост губернатора края.
Кагарлицкая оказалась куда симпатичнее, нежели её представлял Кутин:
маленькое привлекательное личико, неуловимо похожее на лисью мордочку, острые
проницательные глазки, аккуратный носик с чувственными ноздрями, яркие,
соблазнительные губы. Короче, девочка-куколка.
Она уселась перед полковником в вольной позе - закинув ногу на ногу. Кутин
всячески старался не глядеть на её круглые матовые колени, но его взгляд
автоматически на них фокусировался, и отвести его в сторону было трудно.
Тема беседы была банальной. Незадолго до их встречи ФСБ края провела
успешную операцию по раскрытию и задержанию подпольной группы торговцев
огнестрельным оружием. Основной товар - пистолеты ТТ ижевского производства с
удлиненным стволом, на конце которого имелась нарезка, позволявшая надежно
крепить глушитель. Последний также изготовлялся в заводских условиях и душил
звук выстрела до уровня хриплого вздоха. Пистолеты подобной конструкции
пользовались особым спросом у профессиональных наемных убийц как в самой России,
так и за рубежом.
Операция готовилась и проводилась в тайне. Однако при задержании один из
покупателей оружия, цыган по национальности, открыл стрельбу. Снайпер покончил с
ним с первого патрона, но три выстрела в квартире все же прозвучали.
По городу поползли слухи один страшнее другого. Говорили о террористах, о
готовящемся нападении чеченцев. Прояснить обстановку, рассказать горожанам о
том, что случилось на самом деле, взялась Кагарлицкая. Это стало главной
причиной, по которой Кутин не мог отказаться принять журналистку. Пресечь
распространение нелепых слухов - в его же интересах.
- Вы будете откровенны? - Гостья задала вопрос с чарующей улыбкой.
- Не совсем. - Таким ответом Кутин как бы подчеркивал свою откровенность.
- Вы ведь пришли ко мне с готовым мнением. Разве не так?
Кагарлицкая рассмеялась звонким, по-детски радостным смехом. В тот же миг
телефон, стоявший на столе Кутина, зашелся в истерическом писке.
- Простите.
Полковник поднялся из-за журнального столика, оставив гостью наедине с
бутылочками "пепси" и вазой с фруктами. Прошел к рабочему месту. Взял трубку.
- Валерий Борисович? - Громкий голос ударил в ухо визгливым дискантом.
- Минуточку. - Кутин перехватил трубку так, что указательный палец прижал
мембрану. Теперь он мог регулировать громкость звука - чтобы журналистка
ненароком не услышала слова его собеседника. - Говорите.
- Валерий Борисович, это Балясин. - Теперь голос звучал в тональности
комариного писка. - У нас захват...
Этот писк словно оглушил Кутина. Он стоял, не зная, что ответить, как
поступить. Отдавать распоряжения прямо отсюда, из кабинета, где сидела
газетчица, - значило с головой окунуться в дерьмо. Попросить её уйти - ещё
опасней. Баба вцепится в это дело мертвой хваткой, от такой ничего не скроешь.
- У нас захват, - повторил Балясин. - Валерий Борисович, вы меня поняли?
- Простите, Игорь Михайлович, я чуть было не забыл. - Кутин мысленно
усмехнулся, представляя, какое лицо в этот момент у начальника УВД Балясина. - Я
распоряжусь. Все будет хорошо.
Кутин повесил трубку и тут же нажал клавишу интерфона.
- Саныч, ты?
- Я... - Полковник Мацепуро, командир группы "антитеррора", которого Кутин
никогда не называл Санычем, слегка ошалел от такой фамильярности.
- Прости, дорогой, у меня сейчас пресса. Галина Яковлевна Кагарлицкая. Да,
та самая, знаменитая. А мы с Балясиным сговорились вместе пообедать. Третьим
приглашаю тебя. Ты прямо сейчас свяжись с ним, и обдумайте меню. По полной
программе. Повторяю - по полной. Не жмитесь. Все понял?
Мацепуро не понял ничего, кроме того, что шеф не имеет возможности
говорить открыто. Однако ответил:
- Понял!
Кутин тут же дал отбой. Отключив связь, повернулся к Кагарлицкой.
- Так с чего мы начнем? Спрашивайте.
- Вы часто обедаете по "полной программе"? - Газетчица, явно намекавшая на
банальную пьянку, считала, что очень удачно сострила.
Мацепуро, не медля, набрал номер Балясина.
- Игорь Михайлович? Мацепуро. Что случилось?
Балясин выругался.
- Он что, твой шеф, с утра поддатый? Я ему сообщил: захват. А он попер
ерунду...
- Захват?! - Мацепуро был готов услышать слово "захват" в любой момент,
однако не жаждал этого. - Спокойно, Игорь Михайлович. Я вас понял. Шеф говорить
не мог. У него сидит корреспондентка. Кагарлицкая.
Балясин снова разразился отборной бранью.
- Эта сучка что, за день чует жареное? Как запахнет где, она уже тут как
тут!
- Давайте не терять время попусту. - Голос Мацепуро зазвенел металлом. -
Где, что, когда?
Балясин изложил сообщение, переданное милицией из аэропорта.
Мацепуро задал только один вопрос:
- Какие у них требования?
- Дурные. Просят миллион долларов. Вертолет. Если денег и машины не будет,
они начнут стрелять по заложнику каждый час.
- Все ясно, выезжаю. Вертолет беру на себя. Вы ищите деньги. И еще...
Перекройте дорогу на аэропорт, главное - не пропустить прессу. Поставьте самых
рьяных гаишников. Пусть делают что хотят: проверяют техническую исправность
машин, документы. Они у вас это умеют. И отключите телефонную связь аэропорта с
городом. Начисто. Для всех.
Майор Терехов, проклиная в душе тех, кто отдал приказ гнать необученный
батальон в Чечню, а ещё больше - строптивого комбата, который встал на дыбы и
выполнять приказ не хочет, отправился в батальон. Полуяна он застал в штабе.
Подполковник что-то писал. Едва майор вошел, он убрал лист бумаги, сунул в ящик
стола.
- Агитировать? - спросил с ехидцей. - Предупреждаю, в подразделениях армии
политическая агитация запрещена.
- За президента можно. Он верховный главнокомандующий и стоит выше
политики.
- Это что-то новенькое для демократии, ну да ладно, валяй, комиссарвоспитатель,
кажется, так тебя комполка зовет?
Терехов пропустил колкость мимо ушей.
- Игорь Васильевич, как мужик с мужиком... Можно?
- Слушаю.
- Если честно, меня происшедшее удивляет. Вы человек умный, образованный...
- Добавь еще: с боевым опытом.
- Добавлю. И скажу: именно все это, взятое вместе, должно заставить вас
одуматься. Согласен: батальон не обучен. Воевать с ним будет трудно. Но можно.
Не боги горшки обжигают...
- Война, майор, не гончарное производство. Она не обжигает горшки, она их
бьет.
- Я хотел образно...
- А мне по душе конкретность. Ты сам-то хоть десять минут лежал под
обстрелом?
- Какая разница - лежал, не лежал? - Терехов обиженно покраснел.
То, что ему не довелось воевать, - не его вина. Просто не повезло. Так
разве он виноват в чем-то?
- Разница большая, комиссар-воспитатель. Я вот сам в жопу раненный.
Хочешь, покажу? И не потому, что убегал. Лежал в укрытии, а осколок мины меня
культурно пометил. Рваной раной и большим пролитием крови. Можно было бы
плакаться, а я доволен. После ранения у меня из задницы мозги переместились на
свое место. Туда, где им быть положено...
- Вы не имеете права со мной так разговаривать! Не имеете!
Чуткий на слово военный гуманитарий, Терехов сообщение о первичном
размещении мозгов Полуяна полностью принял на свой счет. И обиделся.
- Я разговариваю с тобой как с товарищем. Надеялся, что ты поймешь.
Наверное, зря. Тогда учти, майор, я не козел-провокатор.
- Это намек?
- Окстись! Просто широко известный факт.
- Не знаю...
- Я объясню. На бойнях всегда держат козла. Когда привозят на убой отару
овец, он встает впереди и ведет их в забойный цех. Козла, естественно, под нож
не пускают. Он нужен мясникам. Такого козла и называют провокатором.
- Выходит, я козел?! - Терехов вскипел, брызнул слюной.
- Нет. Все вы - в роли мясников. А козлом стараетесь сделать меня. Хватит,
я уже однажды сам себе такую роль отводил.
- И когда же это было? - Терехов думал, что именно так удастся перевести
разговор в конструктивную плоскость.
- У отца был приятель. Умер. У него остался сын, окончил Московское
общевойсковое училище. Получил назначение в Киевский военный округ. А парень
оказался молодой, дурной. Его потянуло повоевать в Афгане. Я ему, второй дурак,
помог туда попасть...
- Почему дурак? Для военного долг - святое дело.
- Потому, майор, что парню начальство долгом определило службу во
внутреннем округе. А я его вытолкнул на фронт. Не послал куда подальше, не
вправил мозги... и помог. И только потом понял, какую на себя взял ношу. Сидел и
ждал: останется он жив или нет.
- Остался?
- Да. На его и мое счастье. Но пока он вернулся, я себя все время казнил:
на хрен было парня в пекло толкать? Имел я на такое право?
- Понимаю. - Терехову показалось, что он нашел уязвимую точку в
рассуждениях Полуяна. - Вы определили - поехать воевать человеку или нет. Это
ответственно. В нашем случае все определили сверху. Не здесь, в бригаде, а в
Москве. - Терехов поднял палец к потолку. - Есть разница. Поэтому на вас,
товарищ подполковник, не ляжет никакого греха.
- Вот, оказывается, какая радость! А я, дурак, сижу голову ломаю: как
провести референдум матерей. На тему "Есть ли разница: посылает их сыновей
умирать с улыбкой на устах комбат Полуян или министр обороны Грачев из Москвы".
- Подражая майору, Полуян поднял палец вверх.
- Вы это всерьез? - Терехов растерялся.
- Что?
- Насчет референдума.
- Какие же могут быть шутки?
Терехов встал. Одернул полы кителя, пригладил волосы. Надел фуражку.
- Это... - Голос его звенел и срывался. - Это уже государственное
преступление, товарищ подполковник. Подстрекательство к мятежу.
- Ну, поехал!.. Добавь еще: Полуян - враг народа. Раздавим гадину...
Терехов круто повернулся через левое плечо и вышел из штаба.
За свою службу комбриг генерал-майор Дымов побывал и под огнем, и в огне.
Смелый в схватке, он был робок в отношениях с высоким начальством. Чужая пуля
может только убить. Начальственное неудовольствие - стереть в порошок, размазать
по стенке, лишить перспектив на будущее, выкинуть из привычного круга жизни...
Нет, иметь дело с начальством, особенно в эпоху, когда даже любимца президента
могущественного министра обороны Павла Грачева пресса то и дело кусает за
задницу, не просто опасно, а опасно смертельно.
Прикидывая в уме возможные последствия отказа Полуяна выполнять приказ,
Дымов решил, что замалчивание ЧП даже на период, пока Мохнач сам ведет
разбирательство, просто недопустимо. Встанет комбат в позу, упрется рогами,
выйдет конфликт за ворота полка - и все равно придется докладывать наверх
большому начальству. Но тогда сразу - а в этом Дымов не сомневался - ему скажут:
где же ты раньше был? Почему молчал? И он сам себя поставит первым в очередь за
взысканием.
В тот же вечер по закрытому каналу связи Дымов вышел на командующего
флотом.
Адмирал Антонов снял трубку сам.
- "Второй" слушает.
Все знали: "второй" - это командующий. Правила кодирования должностей
запрещают высшему чину присваивать себе первый номер. Иначе какое же это было бы
кодирование? А "второй" - уже маскировка. Впрочем, "первого" адмирал вообще в
таблицах переговоров ни для кого не оставил. Этим номером он в личных беседах
обозначал Главнокомандующего Военно-Морским Флотом. Выходило - "первый" в
Москве, "второй" - где надо.
- Здравия желаю, Андрей Алексеевич. Дымов докладывает.
Когда звонят сверху вниз - это нормально. Если же - снизу вверх, значит,
сообщат о чем-то гнусном, испортят настроение либо начнут просить о чем-то. От
таких звонков, как говорил адмирал, у него "опухали пятки".
Дымов обстоятельно доложил о происшествии, постарался представить дело
так, чтобы командующий сразу понял все недостатки Полуяна - строптивость,
политическую незрелость, проявившуюся в условиях демократии, его сумасбродство.
Адмирал понял, единственное, от чего надо предостеречь Дымова, это от "привязки"
случившегося к политике и демократии. И он вразумляюще сказал:
- Мы, Вооруженные Силы, стоим вне политики. У нас все преступления только
уголовные. Так что ты политику этому Полуяну не лепи. Это может потянуть за
собой нежелательные последствия.
- Понял! - Дымов с энтузиазмом сообщил о своем согласии с адмиралом.
- Что решил? - Адмирал брал быка за рога.
Дымов рассказал о принятых мерах.
- Смотри, не переусердствуй. Впрочем, пока комбата не трогай. А батальон
надо отправлять. Никто приказ нам не отменял. Есть у тебя кем заменить Полуяна?
- Так точно. У Мохнача зам по трёпу - готовый комбат. Терехов. Майор.
Употребляя в отношении политработника, заместителя по воспитательной
части, определение "зам по трёпу", Дымов подчеркивал, насколько чутко он
воспринимает все, что исходит из уст любимого адмирала. Однажды Антонов в его
присутствии назвал проштрафившегося воспитателя именно так, и Дымов это крепко
запомнил.
Адмирал промолчал, но Дымов понял: его слова встречены благосклонно.
- Терехов потянет батальон? - Адмирал намеренно демонстрировал сомнение. В
случае чего - он припомнит свои колебания, и выйдет так, что поручился за
выдвиженца сам Дымов. Но комбригу терять было нечего.
- Конечно, полководец он ещё не готовый. Но дело знает.
Дымов с удовольствием подставил бы самого Мохнача - пусть бы поехал
повоевал, - но подставлять его опасался. Вдруг у полковника имелась крепкая рука
в Москве? У тех, кто повязан кровью, пролившейся на Арбате в центре Москвы, -
свой круг и своя порука. Не принимать этого во внимание просто глупо.
- Хорошо, верю. - Адмирал принял предложение. - Высылай представление. Мы
документы оформим быстро. Теперь дальше. В чем-то твой Полуян прав, и надо
хвосты в боевой подготовке быстренько подтянуть. Завтра, прямо с утра, начинай
усиленные занятия с батальоном. Патронов не жалейте. Я прикажу подкинуть.
- Это хорошо. Не мешало бы придумать что - нибудь с продовольствием.
Солдат уже задушили капустой... '
- Добро. Подкормим. Я дам команду, потрясем НЗ. И еще: Полуяна завтра же в
мой штаб. Я им здесь сам займусь.
Окончив разговор с комбригом, адмирал немедленно соединился с флотской
прокуратурой. Прокурора на месте не оказалось - выехал в островной гарнизон по
срочному делу. Пришлось говорить с его заместителем.
Антонов понимал: только крутость, беспощадность может успокоить московское
начальство, если весть о случившемся дойдет до столицы.
Адмирал ждал перевода в Москву. Хотя вопрос не был решен окончательно, но
друзья из Главного штаба уверяли - бумаги уже на столе у министра, вот вернется
он из очередной командировки и сразу все подпишет. Антонов терпеливо ждал.
В столицу адмирала влекло не честолюбие. Он уже давно прошел те ступени,
когда "шайбы" на его погонах быстро росли в числе и увеличивались в размерах, а
золотые "поленья" на рукавах черного кителя становились все шире и шире.
Изначально честный, Антонов в какой-то момент понял, что его силы на
излете, что слишком мало существует должностей, на которые он мог бы
претендовать, что теперь для задницы, давно "обросшей ракушками", надо искать
гавань с теплой водой, и поэтому не шел на обострение отношений с теми, кто имел
хоть какую-то подпору в высоких государственных сферах. Тихая гавань для
корабля, который не гудит при каждом маневре и не старается привлекать к себе
внимание, обозначилась довольно ясно: Москва, Главный штаб флота. Дом и служба в
столице гарантировали удобный отстой у пирса, до которого ещё предстояло
добраться, не сев на мель, не получив пробоины в днище.
И вот, на тебе! Придурок из морпехоты. Не моряк, а какое-то
беспозвоночное. Сапог, приписанный к морю, ставит судьбу его, Антонова, в
зависимость от своих закидонов.
Сколько ни вспоминал адмирал, но не мог припомнить случая, когда бы
кадровый офицер, всей жизнью и службой подготовленный к войне, отказался идти в
бой и вести за собой подчиненных. А эти два сухопутных сапога - Мохнач и Дымов -
не могут понудить строптивого недоноска выполнить приказ, отданный Москвой.
Вообще-то, адмирал невысоко ценил московское сухопутное начальство. Во
времена красных околышей Антонов охотно озадачивал друзей простой загадкой: "Не
хер, не морковка, а красная головка". Ответ: "Пехотный генерал" - валил с ног
черноштанную морскую братию, хватавшуюся за животики. Не лучшего мнения о
"сапогах", хотя те уже переобулись в ботинки, адмирал оставался до сих пор.
Совершенно беспомощные выдвиженцы демократии - генералы Кремля, бездарный
Грачев, названный президентом, словно в насмешку, "лучшим министром обороны в
истории", - все они разлагали Вооруженные Силы. Хреновы "сапоги" из Министерства
обороны считают себя настоящими вояками. Обвешались академическими значками... А
вот чеченцы, спустившиеся с гор пастухи, врезают этим стратегам по мозгам, да
так, что теперь офицеры, кто поумней, соваться в Чечню отказываются.
Вопреки всему, что думал, адмирал принял решение:
- Пора кое-кого судить! По всей строгости!
Зампрокурора флота майор Трескун, который за время службы командующего
флотом видел лишь издали, а уж говорить с ним не имел чести никогда,
почувствовал, что язык прилипает к горлу, когда в трубке раздался командирский
рокочущий голос.
Ацмирал говорил с юристом тоном, каким отдавал приказы: "Выход в море - в
три часа. Подход к месту десантирования - в пять. Высадка - в пять ноль пять".
Только задачи перед Трескуном ставились другие: "Выдать постановление на арест,
возбудить уголовное дело. Мера пресечения - содержание под стражей. Следствие
провести в сжатые сроки - день-два. Отдать под суд".
Окостеневшим языком Трескун успевал только вставлять слово "есть!" после
каждой телеграфно краткой фразы командующего. Ему бы сказать: прокуратура будет
руководствоваться законом и постарается во всем разобраться, но на такой подвиг
майор не решился.
Кто такой командующий флотом? Эверест. А майор юстиции со всеми своими
кодексами в руках? Всего лишь песчинка на склоне этой горы. Величины
несовместимые...
Хорошо хоть под конец адмирал предоставил прокуратуре свободу маневра:
"Статью подберите сами. И весь юридический гарнирчик за вами".
"Глубокое понимание законности", - подумал Трескун. Однако воздержался от
проявления эмоций.
Полуяна арестовали прямо в приемной командующего флотом, когда он ожидал
приема.
Чувство опасности возникло сразу - едва Полуян в назначенный час появился
в адмиральском "предбаннике". Обычно здесь можно было встретить по меньшей мере
двух контр-адмиралов и нескольких чинов пониже, дожидавшихся аудиенции. Теперь
же не было никого, кроме капитан-лейтенанта, помощника Антонова. И в коридоре,
которым Полуян прошел к кабинету, никто ему не попался навстречу. Даже в курилке
на лестничной площадке между этажами, отмеченной табличкой "Курить здесь", не
толклись любители табака.
Когда Полуян вошел, капитан-лейтенант лишь на мгновение оторвался от
бумаг. Жестом сигнальщика, семафорившего флажками, махнул рукой в сторону
стульев у стены.
Сесть Полуян не успел. В приемную вошли трое - низенький худенький
флотский майор и два рослых морских офицера - капитан 3-го ранга и капитанлейтенант.
О служебном предназначении двух последних красноречиво говорили их
крепкие дубленые шеи и широкие развитые плечи. Капитан-лейтенант - несмотря на
то, что было тепло, - держал в руке темный матросский бушлат.
- Подполковник Полуян? - спросил майор, задирая вверх острый чисто
выбритый подбородок. - Игорь Васильевич?
- Да. - Полуян уже понял, к чему надо быть готовым и что сейчас
произойдет.
- Вы арестованы.
- Есть постановление прокурора? - Полуян задал вопрос таким тоном, будто
уже имел солидный опыт подобных задержаний.
- Есть разрешение командующего, - майор держался уверенно, высокомерно -
так говорят милиционеры с задержанными карманниками, - а прокурор я сам.
- Сдайте оружие. - Капитан 3-го ранга старался не глядеть Полуяну в глаза.
- Съездить за ним в гарнизон? - У Полуяна достало выдержки, чтобы
пошутить.
Никто даже не улыбнулся. Неужели ждали, что подполковник кинется в
рукопашную?
- Руки перед собой!
Полуян выполнил требование. Щелкнули браслеты наручников. Капитанлейтенант
набросил на оковы бушлат. Так они и шли по коридору к выходу: впереди
майор, за ним Полуян с бушлатом на руках, позади два крепких морских офицера -
авианосец в сопровождении эскадры охранения...
Высоко в бледно-сером небе над аэропортом плавилось, истекая яростным
жаром белое солнце. Со стороны калмыцких степей - с востока - дул иссушающий
суховей.
Автобус, захваченный террористами, в одиночестве стоял посреди летного
поля.
Мацепуро огляделся.
- Что ж, неплохо.
- Что? - Заместитель Мацепуро майор Глущак не сразу понял мысль командира.
- Хорошо стоит, говорю. На самом пекле. Это полезно.
- Бронежилет? - Глущак хорошо знал привычки командира, но не спросить его,
как всегда, не мог.
- Нет, перебьюсь. - Мацепуро понимал, что боевое облачение неизбежно
вызовет у террористов ненужные подозрения, усилит и без того повышенную
нервозность.
- Все, я пошел. - Он глубоко вздохнул и протянул Глущаку руку - ладонью
вверх. Тот звонко шлепнул по ней пятерней.
На переговоры Мацепуро шел, надев белую тенниску и широкие вольного покроя
брюки. Ни оружия, ни защиты. Лишь вместо пуговки над ширинкой - жучок-микрофон.
Мацепуро в душе никогда не считал себя смельчаком. Знал, что такое страх,
и всячески старался преодолеть его проявления.
Мальчишкой, ныряя в пруд, Гриша пугался темноты, которая густела в глубине
у самого дна. И в то же время страстно хотел туда занырнуть. На берегу пруда
стояла водокачка, гнавшая воду на колхозные огороды. И Гриша стал спускаться в
глубину, перебирая руками по трубе водозаборника. Он нырял с открытыми глазами и
в страхе смотрел, как над головой красная торфяная вода становилась темнобагровой.
Вылетал на поверхность пробкой, жадно хватал ртом воздух и с ужасом
вспоминал тишину таинственного подводного мира, думал, что никогда больше не
станет подвергать себя такому испытанию. А уже минут через десять-пятнадцать,
отдохнув и погревшись на солнце, снова подплывал к водозаборнику и нырял,
погружался все глубже и глубже. Так продолжалось до тех пор, пока он не достиг
дна и, пошарив рукой в густой илистой "подушке", не нашел что-то твердое.
Выскочил из воды, держа в руке эмалированный горшок с дырявым днищем. Поднял
трофей над головой, показал товарищам. До него достать со дна доказательство
своего там пребывания никто не сумел, хотя своей храбростью хвалились многие.
По мнению Гриши, самым неприятным во всей этой истории было то, что он
стал легко добираться до дна, но ни разу, находясь в таинственной темноте
глубины, не испытывал чувства радости. Смутная и необъяснимая тревога не
оставляла его до тех пор, пока он не оказывался на поверхности и не делал глоток
свежего воздуха.
...Подходя к автобусу, Мацепуро вытащил из кармана брюк носовой платок,
обтер потный лоб и помахал рукой. Потом стянул с себя тенниску.
Из открытой двери автобуса донесся гортанный крик:
- Заходи, гостем будешь! - Террористы шутили, демонстрируя свою
решительность и твердость духа.
Мацепуро вошел в салон - и словно оказался в духовке. Металл накалился,
воздух стал сухим и горячим. Подумал с удовлетворением: "Это ладно. Жара быстро
измотает боевиков, и говорить с ними будет проще".
- Оружие есть? - На полковника в упор смотрел ствол автомата.
Мацепуро уже успел разглядеть террориста. Молодой - лет тридцати-тридцати
пяти, крутые плечи, на левой щеке узкий белый шрам, черные волосы, крупный с
горбинкой нос. Глаза карие, белки красноватые от бессонницы. Серо-зеленая
куртка-ветровка топорщилась на груди. Судя по всему, во внутренних карманах
запасные магазины к автомату.
Автоматы же - "борз". Дерьмо полукустарного производства. Часто дают
перекосы, "жуют" гильзы.
На голове черная шляпа с засаленной лентой.
Линялые джинсы, на ногах - белые замызганные кроссовки. "Парься, парься,
дружок, тебе это полезно".
Характер, судя по разговору и поведению боевика, горячий, легко
возбудимый, с некоторой долей параноидальности. Короче, для переговоров партнер
не самый удобный, но при таких обстоятельствах, когда выбора нет, придется
работать с ним.
- Можно, я надену рубаху? - Мацепуро потряс тенниской, показывая, что в
ней ничего нет.
- Зачем снимал? - Рахман был полон подозрительности.
- Чтобы ты видел - у меня нет оружия.
- Я вижу.
- Ты нервничаешь? Успокойся.
Боевик сверкнул глазами.
- Не нервничаю. - Он вытянул перед собой руку. Пальцы чуть подрагивали. -
Видишь? Совсем спокоен.
- Отлично. Может, присядем? В ногах, говорят, правды нет.
Стоя беседовать с террористом, который не убирает пальца со спускового
крючка, - дело малопродуктивное.
Было очевидно: боевик колеблется. В каждом движении, в любом предложении
парламентера он пытался угадать опасность и старался её избежать.
- Боишься? - громко спросил Мацепуро - так, чтобы слышали остальные
террористы. - Я пришел с миром. Один. Вас много...
- Садись.
Террорист кивнул на заднее сиденье. Девочек, недавно игравших там, он
успел пересадить вперед, поближе к старухе.
Мацепуро протиснулся к окну. Боевик сел у прохода и приставил ствол
автомата к боку полковника - все же чего-то опасался.
- Удобно? - спросил он, неожиданно улыбнувшись. При этом больно ткнул
Мацепуро стволом под ребра.
- Спасибо, - ответил тот невозмутимо. - Как тебя зовут?
- Зачем?
- Хочу с тобой поговорить как с человеком. А у каждого человека есть имя.
- Абдулла.
- Раб божий.
- Что сказал? - Боевик насторожился.
- Сказал, хорошее имя. По-арабски Абд - Аллах, значит раб Аллаха. Раб
божий по-русски. Не волнуйся.
- Хватит, начальник. Давай по делу. Рахман вернулся к своему обычному
состоянию "заведенности". Опять пришлось его успокаивать.
- Постой, Абдаллах. Я тебе не начальник. Я просто порядочный человек. Как
у вас по-чеченски? Тайна стаг? Верно?
- Так, - согласился Рахман, подтверждая свое чеченское происхождение. - Но
хороший человек мне не нужен. Мне надо начальника.
Было видно - сейчас снова заведется.
- Ты думаешь, к тебе приедет генерал? В погонах, со звездами? Тогда скажи,
ты видел генералов, которые ходят на такие переговоры?
- Имеешь полномочия?
- Имею. Говори, что требуете?
- Я уже говорил. Мальчик к вам ушел.
- Ты должен все сказать сам. Кто такой мальчик? Он пришел и наложил в
штаны. Вот чего ты добился.
- Требуем совсем немного. - Рахман обнажил в улыбке белые зубы. - Требуем
миллион долларов. Вертолет.
- Разумно, - Мацепуро не собирался на этом этапе торговаться. - Сейчас я
пойду и передам твои предложения.
- Требования, - поправил Рахман.
- Да-да, требования. - Мацепуро охотно согласился.
- Сообщай отсюда.
- Ты шутишь, Абдаллах? - улыбнулся полковник. - Я к тебе почти без штанов
пришел.
- Почему рацию не взял?
- Не мог, - ответил Мацепуро спокойно и твердо. - Мы с тобой не были
знакомы. Теперь пойду возьму. - Он поднялся. - Убери автомат.
Впервые Мацепуро участвовал в освобождении заложников пять лет назад. В то
время ни у кого не было опыта проведения подобных операций с малой кровью. И
начальству, и тем, кто должен был осуществить захват, предстояло определить
характер действий по ходу дела. Начальство выбрало жесткий, силовой вариант.
Теперь Мацепуро понимал, что разрядить накалившуюся тогда обстановку могли
только переговоры. Но как и для чего их вести, никто не представлял. И главное -
не умел. Полковник Бесчастнов, приехавший из Москвы к месту происшествия и
взявший на себя руководство операцией, считал, что лучшим выходом будет доклад в
центр об уничтожении террористов. Жизнь заложников, их безопасность в то время
во внимание не принимались. Бесчастнов отдал спецгруппе приказ атаковать
бандитов, захвативших самолет.
Вспоминать, что там было, Мацепуро и сейчас не мог без содрогания. В ходе
атаки на трех террористов, засевших в салоне, было убито шесть человек. Еще
одного пассажира, в ужасе выпрыгнувшего из самолета с высоты второго этажа,
внешняя охрана приняла за убегавшего бандита и расстреляла на месте падения.
Сейчас, неторопливо беседуя с главарем, Мацепуро оценивал ситуацию. В
первую очередь он постарался определить характеры и способности членов банды.
Все они располагались так, чтобы удобно было следить за пассажирами в салоне, и
их лица Мацепуро хорошо разглядел. "Сидят, как на скамье подсудимых", - подумал
он и даже улыбнулся пришедшей на ум мысли.
Террорист, расположившийся на ступеньке у передней двери, держал под
прицелом водителя и часть салона. Это был мужчина возрастом за сорок.
До самого недавнего времени он носил бороду, о чем свидетельствовали щеки
и подбородок, выделявшиеся своей бледностью на загорелом лице. Похоже, это был
боевик с опытом. Судя по хмурому лицу, плотно сжатым губам, по тому, как он
оглядывал заложников, - человек суровый, жестокий.
Второй боевик, сидевший у левого переднего окна, был очень молод - лет
восемнадцати-девятнадцати, не больше. Его переполняли эмоции, вызванные участием
в рискованной операции. Обстановка в салоне все время оставалась спокойной.
Заложники, оказавшиеся под дулами автоматов, находились в шоке. Никто не кричал,
и не возмущался. Сидели тихо. Молодой боевик между тем не мог успокоиться. Он то
и дело поводил стволом автомата из стороны в сторону. На его лице то вспыхивали,
то гасли багровые пятна.
Третий сообщник, двадцатипятилетний парень с зеленой лентой мусульманского
фанатика на лбу, был явной деревенщиной. Круглолицый, с тупым отсутствующим
взглядом, он пристально следил за своим командиром, ожидая, что тот прикажет.
Замедленность реакции, неспособность адекватно оценивать обстановку, делали его
не менее опасным, чем остальные.
Кроме того Мацепуро насчитал в автобусе пятнадцать заложников. Из них -
трое детей, две девочки и мальчик. Восемь женщин и четверо мужчин. Один, судя по
всему, глухонемой. Он изредка пытался обратиться к террористам: делал движения
руками и издавал громкие звуки. Вместо ответа молодой боевик наставлял на него
автомат, и мужчина успокаивался. Немигающий зрачок ствола обладает немалой
убеждающей силой.
"Ситуевина", - подумал Мацепуро. Его пугала непредсказуемость террористов.
Судя по некоторым признакам, они пустились в авантюру, не продумав её детали до
конца, и теперь вожак по ходу событий импровизировал. Единственное, что он знал
точно, - это сумму выкупа.
Протиснувшись боком в узкий проход, Мацепуро направился к выходу. Когда
подошел к двери, Рахман костлявыми пальцами взял его за плечо.
- Еще хочу телевидение. Это тоже требование.
- Хорошо. - Мацепуро обернулся к террористу. - Баш на баш. Отпусти
глухонемого. Он сидит и ни хрена не понимает, что мы тут затеяли. И вон ту
девочку с мамой. Девочка совсем больная. Разве не видно?
- Зачем отпускать? - Рахман снова насторожился.
- Слушай, ты когда-нибудь заложников брал? - Мацепуро притворно
возмутился. - Ты требуешь миллион. Тебе его готовы дать. Требуешь вертолет. Тебе
обещают. Думаешь - задаром? Не было бы у тебя заложников и сидел бы ты со своими
молодцами в пустом автобусе, знаешь, что с вами сделал бы ОМОН?
- Знаю.
- Значит, все переговоры ведутся только из-за людей, которых ты захватил.
Каждая наша уступка тебе - это свобода людям, сидящим здесь.
- Э, Дудар! - Рахман махнул рукой одному из сообщников. - Отдай глухого. И
бабу с ребенком.
Полковник Кутин изображал перед Кагарлицкой гостеприимного хозяина,
открытого для гостей, а сам сидел как на иголках. Рассказывал подробности
захвата торговцев оружием, а мысль крутилась в другом направлении: что там у
Мацепуро? нет ли жертв? что требуют террористы? сколько их?
Наконец, взглянув на часы, Кутин решил закругляться.
- Вот так и работаем, Галина Яковлевна. Стараемся. Как говорят, стоим на
страже...
Полковник думал, что ставит точку в беседе. Вышло, однако, иначе.
- Ради бога, не надо рекламы, Валерий Борисович. - Кагарлицкая шутливого
тона не приняла. - От рекламы мы уже все опухли. Я прекрасно знаю цену вашей
конторе. Это раньше КГБ называли Госстрахом. После кизлярских событий и побед
генерала Барсукова над террористами иначе, чем Госсмех, вас уже и не зовут.
Кутин был честным служакой. Он выбился в начальство не по протекции или
происхождению. Он прошел все ступени оперативной службы, пока не обратил на себя
внимание тем, что всегда исправно тянул лямку, не щадил на работе здоровья и
сил. Обладая достаточной самокритичностью, Кутин видел множество прорех в
огромной сети, которую называли службой безопасности. Понимал, что
раздробленность и обособленность отдельных элементов, некогда составлявших
единую систему, конкуренция и взаимная неприязнь между ними не позволяют
действовать слаженно и эффективно. Однако, когда ему говорили об этом
посторонние, Кутин воспринимал правду как личное оскорбление, терял сразу и
чувство юмора, и объективность, начинал нервничать, злиться.
Но сейчас, когда критику в адрес конторы позволила себе Кагарлицкая, Кутин
все же сумел совладать с гневом. Сказал только:
- Госсмех, значит? Ха! И над чем смеетесь?
- Над чем? Хотя бы над тем, что чеченские боевики ходят по городу и никого
здесь не опасаются, наверное, считают, что служба безопасности ими занимается
только во время захвата заложников.
Кутин с трудом сохранил на лице доброжелательную улыбку. Неужели эта баба,
пройдоха в юбке, уже что-то пронюхала о террористах и теперь выложит на стол
свои козыри? А он-то, дурак, метал перед ней бисер, надеясь, что случившееся до
поры до времени удастся скрыть.
Стараясь замаскировать свое замешательство, Кутин достал пачку сигарет
"Кэмел" и предложил гостье:
- Закурите?
- Спасибо.
- Как угодно, Галина Яковлевна. Так что же вы имели в виду, когда говорили
о террористах?
- Задело? Я так и думала. А все очень просто. Позавчера Вера Чайкина...
Надеюсь, вам известна эта фамилия?
- Телевидение?
- Боже мой! - Кагарлицкая всплеснула руками. - Даже это вы знаете!
Кутин не обратил внимания на откровенную язвительность реплики. Сказанное
Кагарлицкой заинтересовало его по иным причинам.
- Так что Чайкина?
- Позавчера, - Кагарлицкая не скрывала торжества, - Верочка встретила в
городе Рахмана Мадуева. Он шел по проспекту Победы с приятелями.
- Кто такой Рахман Мадуев?
- Не знаете? Впрочем, естественно. Откуда вам? Мадуев между тем боевик из
отряда Басаева. О Шамиле-то слыхали?
Кагарлицкая явно старалась "достать" Кутина, но тот терпел, не подавал
виду, что готов взорваться.
- Верочка в последней командировке встречалась с Мадуевым. Даже снимала
его и вела запись.
- Почему же, встретив бандита в городе, она не сообщила об этом в милицию?
- Валерий Борисович, дорогой, вы же умный человек. Пора перестать
надеяться, что журналисты станут добровольными осведомителями вашей конторы. Те
времена безвозвратно ушли. Верочке ещё придется ехать в Чечню. Зачем ей портить
отношения с боевиками? Этим вы уж занимайтесь сами.
- И она говорила с Мадуевым?
- Боже мой! Как я с вами. Разве вы прошли бы мимо знакомого, не поговорив
с ним?
- Когда Чайкина рассказала вам об этой встрече?
Что-то в тоне вопроса насторожило Кагарлицкую. В чем-чем, а в интуиции ей
нельзя было отказать.
- Почему это вас так заинтересовало?
Кутин грустно улыбнулся. Пригладил редеющие волосы.
- Скажу. Только ответьте на мой вопрос.
- Верочка позвонила ко мне в редакцию позавчера днем, после встречи.
Сразу. Ей хотелось с кем-то поделиться новостью. А что?
Кутин встал, прошелся по кабинету. Кагарлицкая следила за ним
настороженным взглядом.
- Что все-таки случилось?
- Случилось самое плохое, Галина Яковлевна. Вчера днем труп Чайкиной
обнаружили в городском парке. Ее убили выстрелом в затылок.
- Боже мой! - Испуг Кагарлицкой был искренним. - Как же так?! За что?!
- За что? У нас имелось две версии. Но вы помогли создать третью. И
наиболее вероятную.
Кутин остановился возле стола, вызвал по внутренней связи дежурного по
управлению.
- Иван Игнатьевич, передайте Соколову. Пусть срочно мчится на телевидение.
Надо изъять материалы, с которыми в последнее время работала корреспондент
Чайкина. Подчеркиваю - все и срочно. Пленки. Записи. Диктофон. Срочно. И еще...
Рыбкина посылайте в "Трансперелет". Надо просмотреть журнал регистрации
пассажиров, приобретавших билеты. Всех чеченцев - на карандаш. За последние
четверо суток.
Отдав распоряжение, Кутин обернулся к гостье.
- Галина Яковлевна, милая, вы можете считать меня хамом, долдоном, кем
угодно, но я не могу продолжать беседу. Даю слово принять вас в любое другое
время. А сейчас... Увы! И все это, учтите, во многом из-за того, что ваши коллеги
стараются скрыть информацию о знакомствах с террористами...
- Я понимаю...
Кагарлицкая, потрясенная новостью, действительно поняла чрезвычайность
обстоятельств и без возражений приняла предложение уйти. Она встала и начала
собирать в сумочку свое боевое снаряжение - шикарный электронный "ноутбук"
"Тошиба", диктофон "Сони", набор авторучек "Паркер" в красивом, дорогом футляре.
К аэропорту, к машинам своей группы, которые стояли под навесом для
рейсовых автобусов, Мацепуро шел не спеша. В затылок ему дул жаркий калмыцкий
суховей, но это был живой, движущийся воздух, не тот, что застоялся в
раскаленном автобусе, и потому он казался освежающим.
Глущак протянул начальнику руку. Мацепуро сжал её с силой, будто они не
встречались по меньшей мере месяц.
- Вы мои разговоры "пишете"? - Именно это в первую очередь интересовало
полковника.
- Пишем. Микрофончик - во! - Глущак дал оценку качества записи, подняв
вверх большой палец.
- Отлично. Теперь о других делах.
- Деньги?
- И много. Для начала - миллион.
- Долларов?
- Как догадался? Федор, ты просто поражаешь своей проницательностью. Да,
именно долларов.
- Ни хрена себе аппетит!. Они что, сдурели?
- Они сдурели, когда замыслили это дело. Твоя забота - достать миллион.
- Где его искать?
- Кончай стонать. Пусть наши "бугры" подумают. Им это не менее важно, чем
нам с тобой.
- Все?
- Нет. Передай Балясину: пусть подготовит прессу.
- Через Балясина долго. Я сам позвоню Маторину, он напрямую свяжется с
редакциями.
- Я те свяжусь! Прессы здесь быть не должно. Пусть Балясин пришлет своих.
Мужчину и женщину. С видеокамерами. Хорошо, если кто-то из них будет
"заворачивать" по-заграничному. Вроде "шпрехен зи дойч, майне херрен, их бин фак
ю, диар френдс". Только все должно выглядеть натурально. Никакой фальши. Чтобы
не вздумали присылать кого-то в форме. Они это могут учудить.
- Сделаем.
- Не торопись. Это - первоочередное. Дальше - не менее важное. В Ковыльной
стоит вертолетный полк. Звони Кутину. Пусть свяжется с командованием. Нужен
вертолет. Нужен срочно. Пусть вышлют самый лучший экипаж. Дело легким не будет,
нужны надежные мужики. С вертолета вооружение снять. Чтобы у террористов не
возникало соблазнов...
- Понял. - Глущак кивнул. - "Крылышки" сделаем. Все?
- Пока - да.
- Тогда кое-что скажу я. Кутин для нас уже расстарался. В агентстве
"Трансперелет" он узнал имена чеченцев, которые покупали билет на Питер. Сколько
у тебя в автобусе героев? Трое или четверо?
- Четверо.
- Тогда совпадает. Один - Дудар Индербиев. 1956 года рождения. Из аула
Аллерой Ножай-Юртовского района. Возможно, активный член одной из вооруженных
групп, действующих на востоке.
- Почему именно на востоке?
- Банды формируются чечами по территориальному принципу и по родственным
связям. Ножай - Юрт - это крайний восток Чечни. Горный район. Дальше - Дагестан.
- Следующий?
- Язид Шахабов. 1975 года. Из аула Саясан. Это примерно в трех километрах
западнее Аллероя. Короче, земляк, а возможно, и родственник Индербиева.
Мацепуро уже прикидывал в уме, кто есть кто из знакомых ему лиц. Дудар
Индербиев - скорее всего чеченец, недавно сбривший бороду. А круглолицый с тупым
мертвым взглядом - Язид. Иначе и быть не может.
- Дальше?
- Рахман Мадуев. 1964 года. Родился в ауле Шалажи Урус-Мартановского
района. С 1993 года проживал в Ташкале. Территориально это городская зона
Грозного.
Ай да Абдуллах! Раб божий! Мацепуро уже при первой их встрече не поверил,
что боевик назвался своим собственным именем. Но теперь стало ясно, что Рахман
выбрал псевдоним не случайно. Он знал, что такое Абдуллах, как русский Богданов
или узбек Худайбергенов знают происхождение своих фамилий. В обоих случаях
первая часть - слово "бог", вторая - "данность".
- И четвертый?
- Пацан. Юсуп Гехаев. Или, как у них говорят, Юпа. Восьмидесятого года. Из
аула Гехи. Тоже Урус-Мартановский район, как и Мадуев. От Шалажей на северовосток.
Километрах в двадцати. Опять два земляка.
Теперь Мацепуро знал всех четверых по именам и в лицо. Неплохо.
Когда известно, с кем ведешь переговоры, работать легче.
Уяснив указания командующего флотом и получив в руки живой "рабочий
материал" в виде подполковника Полуяна, майор Трескун погнал дело "на вороных".
Он отличался глубоким пониманием своего предназначения. Он знал: врач ценится
тот, который за время врачевания спас больше людей, чем его коллега. Летчик,
который сумел долетать до пенсии, не разбившись и ни разу не
катапультировавшись. Начальник тюрьмы, сумевший не допустить ни одного побега
из-за стен, которые охранял. Прокурор же хорош тот, который умеет угадывать,
чего требует начальство, и находит в законе именно ту статью, которая позволяет
соблюсти видимость законности и устраивает тех, кто отдает офицера под суд.
Хороший процесс необходим был и самому Трескуну, потому что он уже давно
разочаровался в жизни и службе. Время шло, время летело, годы уходили, а
карьера, о которой мечталось с юности, не давалась в руки. Не был Трескун особо
умен (только кто в этом даже себе признается?), а удача упорно обходила его
стороной. Что ему не везет, Трескун ни от кого не скрывал.
Отец Трескуна был генералом. В Москве. Казалось бы, что для карьеры сына
может быть лучше? Но коли прет невезуха...
Генерала Трескуна смыло волной так называемой "горбачевской перестройки",
унесло в небытие, именуемое отставкой. Сохранись ещё на какое-то время командная
пирамида, в основании которой Трескун-старший был не последним из кирпичей,
казалось, плакаться не стоило бы. Однако строение, создававшееся усилиями
нескольких поколений для себя и под себя, в одночасье рухнуло с оглушительным
грохотом. И не нашлось среди пузатых, самодовольных, отягощенных собственным
весом чиновников с большими звездами на погонах ни одного, кто бы крикнул: "За
мной, комиссары!" и бросился защищать свою комиссарскую власть. Да и комиссары
были уже не те. Не сверкали у них глаза, не поблескивали наганы в руках. На
места революционных энтузиастов, веривших в то, что они творят благие дела,
пришли люди новые, яростно жаждавшие почестей, орденов, казенных дач,
персональных автомашин, спецтелефонов.
Вымели новые старое, и остался Трескун-младший на обочине успеха. Над его
головой нависло проклятие в виде фамилии Трескуна-старшего. "Ах, это сын того,
который..." И все. А молодой ни в чем не был и виноват. И на прошлое с его
порядками и делами ему было наплевать. Он жаждал служить, продвигаться,
отличиться и быть замеченным. А ему как назло даже дела попадались банальные,
удручающие, бесцветные. "О промотании мичманом Пушкиным трех казенных бушлатов".
"О пьяной драке лейтенантов Петрова и Иванова"...
Так, может, на этот раз фортуна заметила Трескуна и подбросила настоящее
дело? Впрочем, оно с самого начала вызывало сожаления о далеком прошлом. Трескун
с неудовольствием думал о том, что из материалов, оказавшихся в его руках,
сегодня нельзя состряпать грандиозный политический процесс, хотя для этого все
имелось в наличии.
Во времена, которые ныне принято называть сталинскими, тоталитарными,
окажись перед следователем Полуян, из него, не стесняясь мифического
общественного мнения, слепили бы классного "врага народа". Заставили бы
подследственного рассказать значительно больше, чем он сам знал, показания бы
приперчили, подсолили, и первые полосы всех газет украшали бы огромные
заголовки: "ПОСЛЕДЫШ ТРОЦКОГО НА СКАМЬЕ ПОДСУДИМЫХ".
Это ничего не значит, что сам Трескун о троцкизме ничего толком не знал.
Процесс он бы подготовить сумел...
Подследственный вошел в комнату допросов, слегка сутулясь. Необходимость
при передвижениях держать руки за спиной, а также давление казенных потолков на
плечи, хотя эти потолки могут быть и высокими, заставляют людей опускать головы,
втягивать их в плечи. Трескун чувствовал себя на высоте: солиден, серьезен,
строг.
- Садись, Полуян.
Главное - сразу же дать понять вошедшему, что он - всего лишь таракан,
попавший под сапог закона.
Но Полуян был не из тех, кто позволял вытирать о себя ноги.
- Слушай, майор, и запомни. Есть устав, который даже для прокуратуры никто
не отменял. И тебе, - Полуян сделал ударение на этом слове, - тебе никто не
давал права обращаться ко мне на "ты".
Трескун скривил губы в презрительной усмешке: дурак он, что ли, Полуян?
Неужто не понимает: когда с тобой говорят через стол, да ещё в военной
прокуратуре, тот, кто не может отсюда выйти, должен знать свое место и со
следователем отношений не портить. Это там, в полку, на плацу, он, Трескун,
должен был бы стукнуть копытами и спросить у подполковника разрешения
обратиться. Здесь, где окошки в клеточку, все иначе. Только дурак такое понять
не в состоянии.
- Что предлагаете? - Трескун старался говорить язвительно, но от обращения
на "ты" все же отошел.
- Я не предлагаю, а требую обращаться ко мне, как записано в уставе:
"Товарищ подполковник".
- Вы не маленький, - Трескун начинал злиться, - и понимаете:
подполковником вам ходить недолго.
- Когда покажете мне приказ о разжаловании или изгнании из армии, тогда
называйте Игорем Васильевичем и на "вы". А пока, даже здесь, я для вас
подполковник.
- Здесь вы подследственный. Вот так!
- Да пошел ты! Либо обращайся ко мне как положено, либо беседуй с кемнибудь
другим!
- Хорошо, товарищ подполковник. Вы знаете, какого рода преступление
совершили?
- Слушайте, майор, здесь не место играть в шарады. Установить, какого рода
преступление я совершил и совершал ли его вообще, - ваше дело, а не мое. Даже
если я что-то и сделал не так, на себя клепать не стану.
Трескун скорчил недовольную гримасу.
- Хорошо, объясняю. Мы имеем дело с неповиновением. - Майор пододвинул к
себе Уголовный кодекс в замусоленной обложке. Открыл страницу, отмеченную
закладкой. - Неповиновение, то есть открытый отказ от выполнения приказа
командира, а равно иное умышленное неисполнение приказа, совершенное в военное
время или в боевой обстановке, карается смертной казнью...
- Вы, законник, - вспылил Полуян, - покажите мне документ, в котором
сказано, что в стране объявлено военное положение, что страна ведет войну.
Майор смутился. Захлопнул книжку.
- А как вы назовете то, что происходит в Чечне?
- А что там происходит?
- Не делайте вид, что ничего не понимаете. Вы же знаете, что там и как.
- Знаю. Но предоставьте мне документ, в котором зафиксировано, что в
стране введено военное положение и я нахожусь в боевой обстановке. Вы можете это
сделать?
- Ладно, прекратим дискуссию. - Трескун явно спасовал. - Давайте по сути
дела.
- Нет уж, позвольте. Запишите в протокол, что подследственный потребовал
показать ему документ об объявлении войны в Чечне. Ведь о смертной казни вы
заговорили не случайно... Пытаетесь меня запугать?
- Что вы ещё потребуете? - Трескун не собирался сдаваться, хотя и вынужден
был признать: подполковник сразу нащупал самое слабое звено в возможной цепи
обвинений.
- Пока ничего. А дальше - посмотрим.
- Подполковник Полуян, вы женаты?
- Какое это имеет отношение к делу?
- Самое прямое. Обязанность следователя не просто доказать факт
преступления, но и создать психологический портрет преступника. - Трескуну явно
нравилось рассуждать, и он изрекал свои мысли с апломбом, хотел казаться
человеком проницательным, способным все понять, во всем разобраться.
- Ах, вот как? - Полуян усмехнулся. - А мне раньше почему-то казалось, что
следователь должен беспристрастно изучить факты и установить, виновен или не
виновен человек. А вы заранее решили, что я преступник, и составляете мой
психологический портрет. Славно...
- Не выступайте, не надо. - Трескун заершился. - Повторяю вопрос: вы
женаты?
- Был.
- Разведены?
- Нет, но разведусь.
- В чем причина вашего нежелания жить с женой?
- У меня таких причин нет. Зато они есть у нее. И весьма веские.
- Какие именно?
- Может быть, вам лучше спросить у нее?
- Но вы тоже их знаете?
- Вот именно, тоже. Одна из таких причин заключается в том, что я,
подполковник, командир батальона, живу в доме барачного типа в одной комнате. С
сортиром в конце длинного коридора. С умывальником в другом конце. Жене это не
нравится. Она очень избалована. Ей хочется иметь собственный умывальник и ванну
в придачу. Она говорит, что всегда надйет себе коммерсанта, который купит ей не
только квартиру, но и целый дом.
- Все ясно.
- А ещё вы можете к чертам моего портрета записать такое. Служу двадцать
лет. А купить жилья не могу. Может быть, я пропиваю деньги? Вроде не с чего,
зарплату мне выдают раз в два-три месяца.
Полуян понимал: Трескун пытается вырыть для него яму, а землю подгрести
под себя, себе под ноги.
Построив надежный пьедестал, он надеется возвыситься, полагает, что имя
его верняком прогремит во всех отчетах, которые дойдут до Москвы. Зря, что ли,
таких учат на юридических факультетах?
Полуян действительно не знал, где сейчас Валентина Ивановна Зеркалова, в
замужестве носившая его фамилию. После очередной размолвки она собрала чемодан,
оставила записку: "Не ищи" - и уехала, не сообщив, куда направляет свои стопы.
Полуян исчезновения жены не переживал. Разлом в их отношениях зрел
достаточно долго. Постепенно одна за другой рвались незримые нити, связывающие
сердца и души близких людей, угасало влечение, вырастало взаимное непонимание.
Медленно и неумолимо они начали расходиться во всем.
Полуян хотел детей. Двух - не меньше. Пусть то будут две девочки, девочка
и мальчик или оба окажутся сорванцами - его устраивало все.
Валентина детей не хотела. Она говорила, что материнство лишает женщину
талантов. Маленькие существа вместе с молоком высасывают из и груди жизненные
соки, которые порождают возвышенные мысли и дарят огонь вдохновения.
После выхода в отставку Полуян мечтал уехать в деревню, жить естественной
жизнью человека земли, вдали от городской суеты и бестолковщины, бензиновой вони
и грязи.
Валентина, услышав такое, вставала на дыбы: "Только в Москву! Меня там
возьмут в театр. В Малый или во МХАТ".
Лишь врожденная деликатность сдерживала Полуяна от того, чтобы не бросить
ей в лицо нечто оскорбительное по поводу её веры в свои таланты, в звезду,
которая якобы осенила её рождение.
Короче, они разошлись фактически до того, как произошел полный разрыв.
Валентина была по-настоящему красива: высокая, фигуристая, с
пропорциональными формами и природным умением нравиться мужчинам.
До замужества она окончила театральное училище в Москве и получила
назначение в областной драмтеатр. На одной из творческих встреч артистов с
личным составом воздушно-десантной дивизии они и познакомились. Полуян уже тогда
понимал - Валентина актриса посредственная, но женятся не для того, чтобы жена в
семье играла роль, написанную Шекспиром или Островским. Конечно, его супруга и
сама чувствовала собственные слабости, но чем дальше она отрывалась от театра,
тем чаще Полуяну приходилось слышать её слова: "Ты загубил мой талант!"
Манерничая, особенно в присутствии гостей, Валентина говорила репликами из
пьес, которые помнила ещё из училища. Выглядело это комично, если не глупо, но
неизменно производило впечатление. Театральной классики в военных кругах не
знали, зато её вынужденно изучал Полуян.
- Почему на любовь не отвечают любовью и за правду платят ложью?
Валентина задавала этот вопрос мужу, а тот легко угадывал: это из
чеховского "Иванова".
- Отчего я так хорошо сохранилась? - Валентина спрашивала соседку Клавдию
Ивановну и сама же отвечала: - Потому что никогда не была фефелой, не распускала
себя, как некоторые. Мне и сейчас хоть пятнадцатилетних играть.
Это самоуверенно произносила дама с боками, которые уже наплывали на
бедра, а Полуян морщился: звучала реплика из чеховской "Чайки".
Однажды на пикнике, на берегу океана, лежа на привезенном из дома ковре,
Валентина поразила всех своим неожиданным суждением.
Глядя в небо, на журавлей, летевших в безоблачной синеве, она сказала:
- Мне кажется, человек должен быть верующим или должен искать веру, иначе
жизнь его пуста... Жить и не знать, для чего и куда летят журавли...
- Летят гнездоваться, - подсказал Полуян, на сей раз не угадав, откуда
явилась мудреная мысль.
- Скучный ты человек, Полуян, - возмутилась супруга. - Высокие чувства
тебя не трогают.
Значительно позже Полуян выяснил, что умные мысли Валентины и в тот раз
принадлежали не ей - она играла одну из героинь "Трех сестер".
Полуяну особенно запомнился их последний, достаточно мирный разговор.
Валентина пребывала в миноре.
- Время летит... Я смотрю на себя в зеркало и замечаю: вот у глаза легла
морщинка. Здесь, - она осторожно коснулась пальцем подбородка, - увядает кожа. Я
перестала смеяться, а мне нравиться хохотать. Ты это знаешь. Хочу быть на людях.
В компании. Я люблю жизнь. Но не всякую. Та, которую мы ведем, в которой
прозябаем, вызывает во мне отвращение. Я хочу жить в городе. А все гарнизоны -
это гребаные деревни. Конечно, хороших людей и здесь немало. Вот сгори наша
хибара со всем барахлом, люди будут сочувствовать, организуют складчину. Все
вроде бы хорошо. Но когда у нас жизнь идет нормально, тут единственное занятие -
перемывать соседям косточки. Обсуждать, у кого какой муж, какие кальсоны носит.
Кто на кого заглядывается. Злорадствовать. Язвить. А природа? Ты оглядись
вокруг. Океан? Да на кой он нужен? Здесь все провоняло дымом коптилен и рыбой...
Что мог ответить Полуян? Как возразить? Жена помоталась-таки за ним по
гарнизонам, хлебнула в полной мере невзгод неустроенного быта, пережила крушение
надежд, которые в молодости связывала с золотыми погонами мужа. Не обошлось и
без змея-искусителя в лице школьной подруги Людочки Царапкиной. Она в каждом
письме звала Валентину в Тверь, обещая тут же ввести её в "светское общество"
новых русских, умеющих жить и ценящих женскую красоту.
Может быть, уже и ввела? Что из всего этого для психологического портрета
российского офицера, который заступился за солдат, мог извлечь работник
прокуратуры?
Полуян подумал, что скорее всего жрец юстиции исповедовал веру в то, что
человек, рассорившийся с женой, способен изменить долгу и государству.
Что ж, у каждого свои заблуждения.
Мацепуро неторопливо пересек летное поле и вернулся в автобус. На него
вопросительно уставились множество глаз - глаза террористов и заложников.
- Заждался, Рахман? - Мацепуро пристально посмотрел на чеченца.
- Почему ты сказал Рахман?
Глаза боевика хищно сузились. Он не ожидал, что его раскроют так быстро, и
эта оперативность изрядно его напугала.
- Разве Рахман не одно из имен Аллаха? Почему оно тебе не понравилось?
- Ты должен звать меня Абдуллах.
- Не надо, Рахман, не будем играть. - Мацепуро взглянул на Индарбиева и с
невинным видом спросил: - Верно я говорю, Дудар?
- Хватит! - разъярился Рахман. - Когда будут деньги? Когда вертолет?
- Рахман, ты когда-нибудь видел миллион долларов? Мне кажется - нет.
- Кто не видел?! - Рахман брызгал слюной. Да, он не видел миллиона
долларов. Он никогда не держал в руках даже тысячи. Что из того? Это разве дает
право русскому насмехаться над ним? Нет, не дает. Теперь у него будет миллион.
Сами ему принесут. И он увидит его. Увидит и пощупает.
- Не обижайся, Рахман, - сказал Мацепуро примирительно. - Я тоже не видел
миллиона долларов. Можешь смеяться. - Мацепуро развел руками. - Но я подсчитал:
если тебе привезут сумму в банкнотах по доллару, чемодан потянет на сто
килограммов.
Рахман никогда не задумывался над такими пустяками, как вес добычи.
Сообщение Мацепуро его ошеломило: что, если и в самом деле ему припрут
стокилограммовый ящик?
- Ты говоришь правду? Почему русский миллион не много, а американский -
много?
Мацепуро пожал плечами.
- Потому, что у американцев нет бумажек по сто тысяч. Хочешь, будем
считать вес?
- Не надо. Я не возьму такой большой миллион. Давай поменьше. Не сто кило.
- Тогда придется долго ждать. Пока соберут сумму по сто долларов.
- Э! - Рахман замахал руками. - По сто не надо. Их американцы будут менять
на новые. Давай по пятьдесят.
- Хорошо-хорошо. Только доллары у нас не печатают. Придется ждать.
- Где вертолет?
- Слушай, ты где живешь? В какой стране? Думаешь, я суну руку в карман, а
там миллион баксов, суну в другой - там вертолет? Недавно запросили
"Трансперелет". Они обещали прислать машину. Снимут с сельхозработ.
- В Ковыльной у вас стоит вертолетный полк.
- Смотри, Рахман, ты все знаешь! Только военного вертолетчика я тебе не
дам.
- Почему? - Рахман закусил губу.
- Военного ты убьешь. Разве не так?
- Слушай, ты умный, да? - Рахман иронизировал.
- До этого ты считал умным только себя?
- Ага, только себя. Понимаешь, триста километров проехал, и на каждом шагу
- дерьмо: трусы, дураки, продажные души. Все рот открывают: баксы, баксы. А ты
сильный, умный. С тобой опасно.
- Давай кончим об этом. С тобой опасно не меньше. Поэтому получишь
вертолетчика из сельхозгруппы. Скажу честно: парень вас боится. Молодой, не
воевал. Но я его уговорю хорошо лететь. Будет проще, если ты дашь слово не
причинять ему вреда.
- Ха! - Рахман всплеснул руками. - Ты меня удивляешь, командир. Как ты
можешь доверять слову бандита. Так меня считаешь?
- Не обижайся, Рахман, но вопрос твой глупый. Я предложил переговоры. Ты
согласился. Я пришел сюда. Вот, - Мацепуро уже в который раз показал раскрытые
ладони, - без оружия, с голыми руками. Пришел не из-за тебя, а из-за детей и
женщин, которых ты захватил. Теперь подумай, какой смысл нам вести переговоры,
если ты не веришь мне, а я не буду верить тебе? Ты от кого-то слыхал, чтобы я
действовал обманом?
- Э... - Рахман поморщился. - Сейчас никому нельзя доверять. Где твоя рация?
Говори с ними. Пусть торопятся.
- Не могу. - Мацепуро развел руками. - Рацию мне не привезли. Надо идти
самому.
- Ты хочешь меня разозлить?
- Не сердись. Я говорю правду. Сейчас пойду - будет. Обещали привезти. Ты
же не предупредил, когда будешь делать захват - я не приготовился. - Мацепуро
вывернул карманы брюк и оттянул их в стороны. - Видишь, я пустой.
Над летным полем с тяжелым грохотом пролетел вертолет. Темная тень
скользнула по земле и умчалась в сторону аэропорта.
- Пойду, - сказал Мацепуро. - Надо с вертолетчиком поговорить. И деньги
потороплю.
Русский вел себя так странно, что Рахман не успевал соображать. С одной
стороны, тот не повышал голоса, не выдвигал никаких требований, принимая все,
что требовал Рахман. С другой - поражало его поведение: ни тени страха в глазах,
ни попытки заискивать. Рахман ожидал другого. Прикидывая в уме операцию, он
готовился ветретить человека, который будет постоянно прижимать его
ультиматумами, и поэтому заранее обдумал, как держаться, что отвечать. Теперь
вся продуманная схема не срабатывала, а перестраиваться на ходу Рахман не умел.
Единственное, что его успокаивало, - заложники у него под надзором, и любая
попытка не выполнить требования обернется кровью.
- Иди, - Рахман махнул рукой, обозначая путь к выходу.
- Девочки, пошли. - Мацепуро поманил пальцем девчушек, одна из которых
судорожно прижимала к груди куклу.
- Э-э! - подал возмущенный голос лупоглазый Язид. - Куда?!
- Шахабов, ты сиди! - Мацепуро повысил голос. - Твое дело телячье.
- Постой, девочек я не пущу. - Рахман всем своим видом выражал
непреклонность. - Моим людям это не нравится.
- Кто здесь командир, ты или они? - Мацепуро отошел от двери в глубь
салона. - Если они, мне всех вас жаль. Без командира даже сто человек с оружием
- не отряд. Пропадете. Бойцы воюют, командир думает. Здесь думать обязан ты. Не
хочешь думать, давай помогу я. Вот вас всего четверо, а вы поставили раком
великое государство. Приспустили ему штаны...
Краем глаз Мацепуро отметил, как засветились удовлетворением лица
боевиков. Они никак не ожидали от русского такого признания, и оно прозвучало
как похвала их смелости, ловкости, дерзости. Улыбнулся и Рахман.
- Ты хорошо сказал. Моим ребятам это понравилось.
- Хорошо, да не все. - Мацепуро отверг похвалу. - Слушай дальше. Ты
потребовал миллион. Тебе его дадут. Вертолет? Получишь. Теперь подумай. Приду я
к своему начальству, меня спросят: "Что ты, кроме уступок их требованиям,
сделал?" Я скажу: "Ничего". Тогда мне скажут: "Ты дурак. Вместо тебя пойдет
другой". Теперь думай, тебе это нужно, Рахман?
- Забирай! - Что-то в рассуждениях Мацепуро задело Рахмана. - Забирай две
девочки и мальчик. Иди!
Возле машин спецназа Мацепуро встретил Глущак. Посмотрел на командира, на
детей, которых тот привел с собой.
- Все в порядке?
Глущак видел: командир жив, невредим, но он прекрасно знал: во время таких
переговоров надломы образуются не снаружи - внутри. Поэтому хотелось услышать,
как себя чувствует полковник. Мацепуро улыбнулся.
- Все путем. Давай мне вертолетчика. Сам сходи к машине. У меня в кейсе
есть Коран. Достань и принеси.
Пилот вертолета капитан Чигирик без труда угадал офицера в высоком
мужчине, к которому его подвели. Тот не сутулился, держал спину ровно, широко
расправлял плечи, ступал, вынося ногу легко, и главное, ставил ступню прямо,
словно шел строевым шагом.
- Слушаю вас.
Чигирик мог бы, не опасаясь промашки, назвать собеседника "полковником",
но тот счел необходимым представиться сам.
- Полковник Мацепуро. Григорий Александрович.
Чигирик по привычке отдал честь - как-никак сам он был при погонах, но
Мацепуро удержал его руку.
- Не надо, обойдемся без церемоний. - И сразу взял быка за рога: - Вам уже
объяснили задачу? Хреновая она, если честно. Постараемся обойтись без стрельбы.
- Это уж как у вас выйдет. - Чигирик не собирался кривить душой.
Дело ему не нравилось, и он не скрывал этого.
- Обойдемся, если вы поможете.
- Как?
- Вам передадут две бутылки "пепси". Одну початую, вторую - закрытую
пробкой. Поставьте их на видном месте в кабине. Из открытой пейте. В присутствии
террористов как можно чаще.
Чигирик догадался, в чем дело.
- Вы их отравите?
Мацепуро посмотрел ему прямо в глаза.
- Я похож на отравителя?
- Нет. - Чигирик смутился. - Однако как угадаешь?
- Не надо угадывать, капитан. Травить я никого не буду. И главное,
держитесь с ними спокойно. Погоны снимите. В случае чего - скажете, что старший
лейтенант...
- Это нужно?
- Да. И помните, о вашей безопасности я договорился. По обычаям гор.
Обязательства они не нарушат.
Взяв у Глущака Коран, Мацепуро обнял майора за плечи.
- Спасибо, Федор. Мне пора возвращаться. К своим чайникам. Там жара - как
бы не закипели...
Мацепуро протянул майору раскрытую ладонь. Тот шлепнул по ней пятерней.
Оба - и полковник, и майор - не верили ни в бога, ни в черта. Они никогда не
читали дурацких гороскопов и не считали, что звезда Сириус или планета Марс
могут повлиять на исход любой операции. Но оба строго блюли ритуал прощания,
отправляясь в неизвестность. И было в этой традиции разумное начало: подобные
действия, повторяемые из раза в раз, укрепляют уверенность человека в
благополучном исходе рискованного дела, помогают создавать и поддерживать
душевное равновесие.
Рахман нервничал. Он стоял у окна, прикрытого занавеской, и жадно курил.
Теперь уже он не смог бы продемонстрировать свое спокойствие, вытягивая перед
собой руки: пальцы, державшие сигарету, дрожали. Пребывание в духоте и
томительное ожидание измотали боевиков. Мацепуро подумал: если этих людей сейчас
отпустить с миром, они уже вряд ли согласятся повторить подобную авантюру. Это
только кажется, что стрессы изматывают тех, кто борется с террористами. Сами
бандиты нервничают не меньше. Разница в том, что трясущийся от ярости, брызжущий
слюной и размахивающий автоматом террорист - это нормально, а вот представитель
закона не может позволить себе такую роскошь - "завестись".
- Скоро? - Этот вопрос уже не волновал, а прямо-таки изводил, терзал
боевиков.
- Скоро. Уже есть вертолет. Военный. Сельхозный не дали. Но я должен
обеспечить безопасность летчика.
- Хорошо, обещаю. Вертолетчика не трону. Согласен?
- Нет, Рахман. Скажи так: вертолетчика не трону ни я, ни мои люди.
- Ты что, юрист, так формулируешь?
- Нет, просто хочу, чтобы ты соблюдал договор.
- Ни я, ни мои люди вертолетчика не тронем.
- Хорошо. Вот Коран. Он на русском, но Книга Аллаха на любом языке его
Книга. Или ты считаешь по-другому?
Мацепуро вытащил из кармана книгу размером в ладонь.
- Коран - всегда Коран, - согласился Рахман.
- Тогда смотри сюда. Видишь эти строки? Читай за мной. Во имя Аллаха
милостивого, милосердного! Клянусь солнцем и его сиянием, и месяцем, когда он
следует за ним, и днем, когда он его обнаруживает, ночью, когда она за ним
следует, и небом, и тем, что его построило, и землей, и тем, что её
распростерло, и всякой душой, и тем, что её устроило и внушило ей распущенность
и богобоязненность, что мы не причиним вреда вертолетчику.
Рахман с торжественным видом повторил клятву. Снял руку с Корана.
Улыбнулся.
- Ты защитил вертолетчика лучше, чем мулла.
- Верю.
- Теперь я хочу, чтобы ты нас не преследовал.
- Мы договорились говорить друг другу правду. Так?
Рахман посмотрел на Мацепуро удивленно: какая правда возможна, если имеешь
дело с врагами? Однако ответил утвердительно:
- Договорились.
- Тогда скажу. От тебя, Рахман Мадуев, я не отстану. Так что готовься к
худшему. С вертолетом все будет честно: куда скажешь, туда тебя доставят. В
воздухе огня открывать не станем. Но там, где ты окажешься, я тебя найду и буду
преследовать. Если, конечно, ты снова кого-то не купишь и мне не прикажут
свернуть операцию.
Рахман засмеялся нервным смешком. Он понял всю серьезность предупреждения,
но виду подавать не хотел.
- Не веришь, командир, что куплю? Да? А я куплю. Все вокруг - сволочи. У
меня будет миллион баксов. Кому покажу тысячу - рот раскроют. Как крокодилы... Они
тут у вас все жадные, как собаки.
Дверь кабинета командующего флотом распахнулась, и на пушистый красный
ковер, устилавший пол от плинтуса до плинтуса, решительно ступил вице-адмирал
Леонтьев, шеф органов воспитательной работы на флоте. В руке он нес папку для
бумаг в сафьяновом зеленом переплете.
- Добрый день, Андрей Алексеевич!
Антонов культивировал в штабе старинную морскую традицию - обращаться друг
к другу по имени-отчеству, не взирая на звания и должности. По опыту он знал,
что такой подход ни в коей мере и ни в малой степени не ослабляет дисциплину, но
в то же время создает в боевых коллективах атмосферу некоего офицерского
братства.
- Здравствуй, Вячеслав Петрович. Садись.
Адмирал, не подавая руки, указал на мягкое кресло с левой стороны большого
стола. Леонтьев возник в неурочный час и без приглашения, но Антонов знал: вицеадмирал,
не будь у него особо важного дела, сюда бы не заявился.
- Что собрался сказать?
Леонтьев, краснощекий, круглолицый пузырь с серебристым ежиком коротко
остриженных волос, уселся, положив на колени папочку. Раскрыл её. Командующий
уже заметил - вице-адмирал чем-то сильно расстроен. Участливо поинтересовался:
- У тебя что-то стряслось?
Леонтьев со сдержанным раздражением ответил.
- Скорее, у нас. Во всяком случае, если полетят сверху шишки, то обоим
достанется. Так что зря ты меня сразу не поставил в известность.
- О чем? - Антонов действительно не понял, что волнует Леонтьева.
- Тебе известна фамилия Полуян?
- Ах, вот оно что! - Сердце Антонова неприятно ёкнуло. - А в чем,
собственно, дело?
- А дело в том, что я узнаю об офицерской самодеятельности на флоте не от
командующего, а из прессы.
Антонов с треском всадил в пластмассовый стаканчик синий карандаш, который
по привычке крутил в руках. Случилось самое худшее, то, чего он больше всего
опасался.
- И что ты узнал из прессы?
- Вот, - Леонтьев выхватил из папки газету и передал адмиралу. - Ты
читаешь "Правду"?
- Не читаю. - Адмирал тоже стал "заводиться". - Уже два года в руки не
брал, - добавил он с вызовом.
- Это, конечно, твое дело, Андрей Алексеевич, но тебя "Правда" за два года
забыть не успела. Вот заголовок. "Преступление или подвиг?" Взгляни. Я думаю, у
министра обороны и в аппарате президента статьи такого рода прочитывают
внимательно. Доложат им и о том, что Комитет солдатских матерей перед Белым
домом устраивает демонстрации. Дамочки ходят с плакатами: "Наши сердца с тобой,
Полуян!" Короче, мы в дерьме. Оба. По горло. Надо срочно отмываться. Думаю,
следует провести пресс-конференцию для газетчиков. Изложить события в нашем
понимании.
- Сиди, не дергайся! - Антонов повысил голос. - Никаких пресс-конференций.
Ты мне ещё самому Полуяну устрой презентацию! Неужели не понимаешь, что собаки
звереют, когда боятся их лая? Пусть эта свора борзописцев и дур-матерей поживут
без комментариев. "Правду" мы не читаем. Этого мало?
- Боюсь, такие вещи раздражают Москву.
Адмирал встал, поправил китель на животе.
- Не пори горячку. Надо выждать.
Разговаривая с замом, Антонов едва сдерживался. Нельзя сказать, что он
побаивался Леонтьева, но в том, что остерегался его, сомневаться не приходилось.
Историю возвышения вице-адмирала Леонтьева Антонов знал хорошо и во всех
деталях. Его зам не проходил всех ступенек службы - от командира боевой части до
высокого поста в штабе| флота. Леонтьев был не столько водоплавающим, сколько
амфибией, предпочитавшей воде сушу и солнышко.
После окончания военного училища Леонтьев несколько лет прослужил
помощником начальника политотдела военно-морской базы, затем поступил в Военнополитическую
академию имени Ленина. Здесь отлично успевавшему слушателю
присвоили звание капитан-лейтенанта. Активный коммунист, глашатай партийных
идей, он стал постоянным политинформатором на московской табачной фабрике
"Дукат", где пламенно пропагандировал среди рабочих идеи патриотизма и
интернационализма.
Старание и рьяное стремление выслужиться были замечены. "Делу
Коммунистической партии предан" - так записало начальство в очередную аттестацию
Леонтьева. И кроме того: "Проявил способности к творчеству и научному поиску".
Выпущенный с "красным" дипломом отличник Леонтьев на флот не попал. В
звании капитана 3-го ранга он стал адъюнктом академии и начал писать
диссертацию. Ее название звучало торжественно: "Советский патриотизм - движущая
сила военного подвига".
Политические перемены в обществе, начатые Горбачевым, показались Леонтьеву
удобным трамплином для продолжения карьеры. Законченная им диссертация получила
новое название: "Миф о советском патриотизме как прием коммунистической
пропаганды".
В этой работе Леонтьев полностью проявил свои способности к
перевоплощению. Из мелкой гусеницы он обратился в куколку, и никто не знал, что
из неё разовьется.
Скрытый от посторонних глаз период жизни Леонтьев провел в "команде"
молодого политика-демократа, восходившего вверх под крылом Ельцина. Найти это
теплое местечко ему помог его наставник по военной науке генерал Волкогонов.
Леонтьев принялся писать для своего нового патрона речи, клеймившие
коммунистов, тех, которые не умели по два раза в день менять свои убеждения. Он
понимал, что создается новая теория: мол, существуют коммунисты хорошие -
Ельцин, Черномырдин, Гайдар - и в противовес им - коммунисты плохие, считающие,
что разворовать добро, созданное народом, - преступление.
Находясь в состоянии куколки, Леонтьев очень скоро почувствовал близость
пожара, в котором начал гореть его шеф. И вовремя сменил хозяина, оказался в
команде вице-президента России генерала Руцкого. Это было недолгое, но яркое для
Леонтьева время. Рукопожатия видных политиков, их попытки перетащить писучего
кандидата наук в свои "команды" - все это позволяло точно оценить обстановку и
сделать новый поворот в карьере. Леонтьев стремительно вознесся в контрадмиралы.
Куколка превратилась в бабочку, крылышки которой чутко уловили: между
президентом и Руцким пролегла невидимой змейкой трещина. Его научный
руководитель генерал Волкогонов ещё раз помог своему выученику - приблизил к
особе президента. Это и стало настоящим трамплином, благодаря которому Леонтьев
оказался в кресле заместителя командующего флотом.
Антонов прекрасно понимал: хотя отношения с замом у него нормальные,
человек, привыкший лавировать в интересах карьеры, не мог не "капать" на своего
шефа. Главное - кому и в какой степени язвительности. Случай с Полуяном, и без
того неприятный, мог положить конец многим надеждам. Так что форсировать
конфликт не стоило.
- Оставь "Правду", я почитаю. Ишь, правдолюбцы! Целят в нас, а бьют по
президенту.
Эти слова прозвучали как клятва верности власти, и, судя по реакции
Леонтьева, тот все понял.
В тюрьмах все устроено так, чтобы человек, переступивший порог узилища,
сразу же почувствовал себя скотиной, попавшей в загон.
Полуян, заложив руки за спину, шагал по длинному коридору с зелеными,
изрядно облупившимися стенами, с полом, выложенным красно-белой кафельной
плиткой. На полу зияли проплешины, залитые цементом, - плитки повыпадали, и
никто не счел нужным уложить их на свои места. Проще было заляпать дыры, что тут
же и сделали.
В тяжелом воздухе висели запахи хлорки и давно не стиранных носков.
Возможно, это было что-то другое, но воняло именно так. Позже, разобравшись, что
к чему, Полуян понял: так пахнет человеческое несчастье.
Позади заключенного, весело поигрывая резиновыми дубинками, шагали два
коренастых краснолицых прапорщика, в которых, как думалось Полуяну, даже на
пляже в голом виде можно было угадать тюремщиков.
Один из них, благоухая запахами лука, то и дело подавал команды: "Прямо.
Направо. Лицом к стене".
Пока прапорщик гремел связкой ключей, выбирая нужный, Полуян успел
заметить, что у стража - обвислые щеки, седые виски и узловатые пальцы,
пораженные какой-то кожной болезнью.
Дверные петли давно не смазывались. Когда старший конвоя потянул ручку
двери на себя" металл противно завизжал. Полуян вошел в камеру, воздух оказался
ещё более густым, чем в коридоре, - воняло острым мужицким потом и газами. Букет
тюремных ароматов включал в себя и запахи параши - тяжелой железной бадьи,
служившей для маленьких нужд больших преступников.
Полуян был уверен: как в любом загоне, где собраны звери разных пород, ему
сразу же постараются определить подчиненную роль, чтобы он привык к своему
положению и не рыпался. К такому приему Полуян был готов. Много раз он видел
проявления тюремных нравов в кинофильмах, читал о них в книгах и никогда не
воспринимал это как нечто "опереточное". Тюрьма - темный лес, в котором
сохранить свою честь и порядочность трудно, если подчиняешься сильным.
Едва дверь за ним закрылась, с верхних нар сполз небритый тип с круглой
мордой и сопливым носом. Он приблизился к Полуяну, выставив вперед два пальца
"козой", как бы пугая новичка.
- Ты кто такой?
Из его рта потянуло запахом гнилых зубов. Полуян понял, что перед ним
далеко не самый большой "авторитет" криминальной компании. Паханы обычно не
опускаются до мелкого шантажа и запугивания. Перед ним обычный "шестерка",
придурок, играющий роль привратника в этой клоаке.
- Слушай ты, Сопля! Со мной у тебя, как в кино, не получится. Там ногой
десять раз по башке врезают, а драка продолжается. Мне одного раза хватит. Не
веришь? - Он говорил это не столько для типа, которого назвал Соплей, сколько
для сведения тех, кто наблюдал за происходившим с нар.
В следующее мгновение Полуян схватил Соплю за лацканы куртки, притянул к
себе. Затем едва заметным движением руки толкнул его от себя. Сопля кулем осел
на пол и опрокинулся на спину.
С нар легко соскочил высокий черноусый красавец с типичным лицом абрека
Кавказских гор. Подошел к Сопле, ткнул его носком ботинка в бок. Тот не подавал
признаков жизни.
- Ай, молодец! - Абрек протянул Полуяну руку. Тот подал свою, на всякий
случай приготовившись к неожиданному рывку.
Абрек пожал его руку, но агрессивных намерений не проявлял.
- Люблю, когда работают чисто. Клянусь, без обмана. Ты десантник?
- Морская пехота.
- Значит, полковник.
- Нет, подполковник. - Полуян не любил такого рода закидоны: звание есть
звание, и он не новоявленный казак, чтобы лепить себе звездочки на погоны по
собственному желанию.
- Не спорь. Там, - абрек махнул рукой в сторону окна, - ты можешь быть кем
угодно. Здесь - полковник.
Полуян понял: его приняли в этот изолированный мирок и по неписаному
закону пометили кличкой. Спорить - что дуть против ветра.
Черноусый ухмыльнулся.
- Какая статья? Полуян махнул рукой.
- Все равно ты не знаешь.
- Скажи.
- Двести тридцать восьмая.
- Э, Тэтэ, иди сюда. Ты слыхал, двести тридцать восемь?
Что-то в голосе абрека не понравилось Полуяну. Он сделал полшага назад,
прижался спиной к сырой склизкой стене. На всякий случай. Внешняя
доброжелательность кавказца его не обманывала.
Он знал: при любых обстоятельствах надо быть готовым отразить нападение.
На него могли налететь с одной лишь корыстью - "обломать новичку рога", научить
уважать "авторитетов", отбить охоту к сопротивлению.
С нар спрыгнул и вразвалочку подошел к беседовавшим второй абрек, ростом
пониже первого и, судя по всему, пониже его рангом. Он был раздет до пояса.
Поигрывал демонстративно мускулатурой.
Если будет драка, решил Полуян, надо первым ударом выключать именно этого
- Тэтэ. Он покрепче, значит, опасней первого. Коли его "выбить", дальше все
пойдет проще.
- Двести тридцат восем? Я такой не слыхал, Вадуд.
- Я же говорил, - с усмешкой заметил Полуян. - С такой здесь не сидят.
- Мы узнаем, - сказал первый абрек, которого, как понял Полуян, звали
Вадудом. - Сейчас узнаем. - Абрек повернулся к нарам. - Эй, Юрист! Иди сюда.
С нижней полки сполз пузатенький лысый мужичок с бегающими мышиными
глазками.
- Юрист, что такое двести тридцать восьмая? - Вадуд приставил к груди
лысого палец. - Объясни толково.
- Неповиновение. Отказ выполнять военный приказ.
- Ты какой приказ не выполнил?
- Военный, - улыбнулся Полуян. - Не все ли равно, какой именно?
- Ладно, мы все узнаем. Теперь пошли, покажу тебе место. Хорошее, как у
меня.
Когда полковник Балясин предположил, что Кагарлицкая чует запах жареного
за сутки вперед, он почти не ошибся. Галина Яковлевна уходила от полковника
Кутина, а мысль крутилась вокруг одной фразы: "Рыбкина посылайте в
"Трансперелет". Что это могло значить? Почему не на вокзал, не на автостанцию
направлял своего подчиненного полковник? И потом - что за странный разговор об
обеде по полной программе? Что-то во всем этом было не так, и стоило проверить,
не случилось ли в городе нечто необычное.
Из телефона-автомата Кагарлицкая позвонила в управление внутренних дел. В
недрах этого учреждения у неё имелся надежный "источник" - молоденький лейтенант
Костя Кузовков. Вел он в управлении канцелярские дела, был хорошо осведомлен обо
всем, что происходило в городе, и делился информацией с Кагарлицкой.
Дружба их началась после одной из пресс-конференций в УВД, откуда
Кагарлицкая предложила Косте подвезти его до дома. В пути планы обоих
изменились, и лейтенант задержался в гостях у журналистки до утра. Теперь он был
её верным рыцарем и бардом и хоть и не сочинял песен, но точно излагал все, что
знал.
- Костя? - Голос Кагарлицкой плыл мягким обволакивающим облаком. - Что там
у вас? Я думаю, что-то новое?
- Есть, Только не для телефона.
- Сейчас подъеду. Выйди к гастроному на две-три минуты.
Сияющий Костя в ладной, отутюженной форме ждал в условленном месте.
Долгого разговора не было.
- Захват самолета в аэропорту, - сообщил, лейтенант. - Все начальство там.
Кагарлицкая, обрадованная открытием, чмокнула Костю в щеку, оставив на ней
яркий след губной помады. Костя же вытирать щеку не стал, подумал: вот сейчас он
войдет в управление, поговорит с дежурным, тот заметит красный след и скажет:
"Ну, лейтенант, тебя медом намазали, что ли? Девки так и липнут". Нравилось
Косте слыть сердцеедом.
Кагарлицкая же села за руль, полная надежд и радости: ну и конспиратор
этот Кутин. Сегодня она ему фитиль подпалит.
Шоссе казалось пустынным. Стрелка спидометра прилипла к цифре "сто".
Только в километре от поста ГАИ Кагарлицкая сбавила скорость. И все равно, к её
удивлению, на проезжую часть вышел инспектор. Поднял полосатый свой жезл, махнул
им, приказывая остановиться. Ленивым перевальчатым шагом двинулся к
притормозившим "Жигулям". Не торопился.
Хлопнула дверца. Изящно спустив на асфальт ногу в капроновом золотистом
чулке и в блестящей красной туфельке на низком каблуке, на дорогу вышла
Кагарлицкая. Столь же изящным движением поправила прическу.
- В чем дело, инспектор?
Иван Фомич Толкач был широко известен в шоферском мире своей строгостью и
упрямством. Встречу с ним лихие водители видели в кошмарных снах. Взяток Толкач
не брал, оттого мог проявлять свою требовательность на полную катушку. Он
обладал удивительной памятью и хорошо знал самые хитрые закавыки правил
дорожного движения. Уйти, ускользнуть от придирок Толкача не мог никто.
Постукивая жезлом по голенищу пыльного сапога. Толкач подошел к
Кагарлицкой. Вскинул руку к шлему с золотой кокардой, галантно представился:
- Инспектор ГАИ капитан Толкач. Попрошу документы.
- Я что-то нарушила?
Со стражами порядка Кагарлицкая умела говорить вроде бы и вежливо, но с
явным пренебрежением. Знала: собеседники сперва обижаются, начинают
"заводиться", но редакционное удостоверение с золотой тисненой надписью "ПРЕССА"
мгновенно приводит их в чувство. Кому хочется конфликтовать с газетой, которая
может ославить и тем наделать неприятностей простому смертному постовому?
Кагарлицкая расстегнула сумочку, достала заветные красные корочки, двумя
пальчиками протянула капитану.
Тот удивленно посмотрел на удостоверение, словно ему пытались вложить в
руку лягушку, и, сделав отталкивающее движение, сказал:
- Я просил документы. Это значит удостоверение водителя и техпаспорт на
транспортное средство.
Кагарлицкая растерялась. Подобного нахала, который не оценил её женского
обаяния, подкрепленного красной книжечкой прессы, она ещё не встречала. Другие
брали удостоверение в руки из одного любопытства - узнать, что там записано.
- Я тороплюсь, инспектор, - сказала елейно. Толкач, однако, не дрогнул.
- Документы!
Сверкнув глазами, она все же удержалась - не сказала нечто едкое, разящее
мужиков наповал, достала требуемое.
- Благодарю вас. - Толкач держался предельно корректно.
Раскрыл корочки. Глянул на фотографию. Потом на лицо хозяйки. Сравнил.
Молвил холодно, официально:
- Документ не в порядке.
Кагарлицкая так и взвилась.
- Я каждый день езжу. Меня знают многие инспекторы.
- А я не знаю. - Толкач был хмур, говорил как бы с сожалением.
- Я знакома с вашим начальством, и никто никогда не говорил мне, что права
у меня не такие, как надо.
Инспектор не перебивал. Ответил спокойно, монотонно - так терпеливые отцы
поучают несмышленых чад:
- Права у вас, гражданка Кагарлицкая, такие же, как у всех у нас -
демократические. На них ГАИ не посягает. Я говорю об удостоверении на право
вождения.
- Что с ним?
- Вот здесь, - толстый палец с широким ногтем тронул фотографию, - печать
разорвана, то есть с зазором. Непорядок. Лично у меня документ вызывает
сомнение.
- Да что вы в самом деле! - Толкач "разогрел" Кагарлицкую до предела. - Я
из газеты! Можете позвонить полковнику Балясину. Он подтвердит. У меня срочное
задание в аэропорту. Я из-за вас опаздываю.
Толкач проявлял чудеса выдержки и терпения.
- Простите, Галина Яковлевна, у нас существует субординация. Звонить
полковнику Балясину мне не по чину. Не знаю, как у вас, но меня за такой звонок
загонят в тридевятое царство, а мне и на этом пикете неплохо. И потом, на дороге
главное не знакомство с полковником Балясиным, а правильный документ. У вас он
неисправен. - Не ожидая ответа, Толкач сказал: - Откройте, пожалуйста, капот.
Пришлось подчиниться. Инспектор ГАИ на дороге и прокурор, и судья, а при
некоторых других обстоятельствах - и рэкетир, и вот попробуй угадай, в какой он
ипостаси явился перед тобой сейчас.
Толкач ходил вокруг машины мягкими пружинистыми шагами, как кот ходит
вокруг фарша, который хозяйка оставила на столе без присмотра.
- Так, Галина Яковлевна, люфт руля... Недопустимый люфт. А педалька тормоза...
тонет под ногой. Боже мой! Колесо-то заднее "лысое"... И вы так ездите? Не
замечали? Кагарлицкая поняла: прорваться в аэропорт на машине мимо этого
мастодонта в милицейской форме ей нынче не суждено. Дернулась нервно.
- Я могу вернуться в город? - Она была готова перейти на мат и перешла бы,
почувствуй со стороны инспектора малейший намек на грубость. Но тот был паточно
вежлив.
- Советую немного подождать. Скоро, - Толкач взглянул на часы, - ровно
через тридцать минут в город пойдет оперативная машина. Вас довезут.
Кагарлицкая задохнулась от злости.
- У меня своя машина!..
Толкач смотрел на гневливую женщину с неподдельным недоумением.
- То, что вы называете своей машиной, в данный момент - просто колесница
смерти. Вам хочется свести счеты с жизнью? Пожалуйста... но без участия ГАИ...
- Мне что, так и бросить машину здесь? На разграбление?
Толкач не обиделся.
- Не стоит волноваться. На штрафной площадке ваша "девятка" простоит, как
в сейфе. Через три часа я сменяюсь. И уж ради такой красивой женщины, как вы,
сам устраню недостатки. Чтобы вы не пожаловались на меня полковнику Балясину. На
мою нечуткость. Вы ведь с ним хорошие знакомые, а я - нет. С "лысым" колесиком,
пока нет дождя, до города вы доберетесь. А там и смените в гараже.
В словах инспектора Кагарлицкая уловила ту же степень насмешливости,
которую сама пыталась вкладывать в свои вопросы. Впрочем, у неё уже созрело
решение.
- Хорошо, я ухожу. - Взглянула на часы: - Буду здесь часа через четыре.
Надеюсь, вы тогда позволите мне забрать машину?
Кагарлицкая круто повернулась и, широко шагая ("Конь-баба", - подумал
Толкач, провожая её взглядом), двинулась по шоссе в сторону города.
Опытная в делах, подобных ныне приключившемуся с ней, журналистка уже
поняла, что под пустяковыми предлогами ей просто закрыли дорогу в аэропорт. Ко
всему ни туда, ни оттуда не прошел ни один рейсовый автобус, а поперек дорожного
полотна стоял самосвал. Значит, там действительно происходило нечто такое, что
ФСБ и МВД пытались скрыть от посторонних глаз. Но именно поэтому туда и нужно
попасть. Приключение обещало стать сенсационным. А это, помимо признания её
репортерской настырности, сулило и материальные выгоды. Тореадор, смелее в бой!
План проникновения на аэродром родился мгновенно.
Пройдя с километр, Кагарлицкая свернула в лесопосадку. Идти было непросто,
но, слава Богу, - низкие каблуки. Еще километр - и налево, по полю, вдоль
колючей проволоки, отгораживавшей аэродром от лугов. Вдали в жарком мареве
дрожали контуры строений. Чуть ближе, на бетонных постаментах, стояли
серебристые цистерны с горючим.
Пригнувшись, Кагарлицкая поднырнула под единственную сохранившуюся на
столбах нитку колючки и сразу оказалась на летной территории. На полосатом
столбике болталась покосившаяся табличка. На ней - облезлая надпись:
"Проход воспрещен".
Раз есть такое уведомление, значит, можно спокойно идти дальше.
За цистернами Кагарлицкая обнаружила домик красного цвета - заправочную
станцию. У домика стоял бензовоз - длинный, задрипанный, с надписью "Огнеопасно"
вдоль бока.
У бензовоза возился с толстым гофрированным шлангом водитель - занюханный
работяга в спецовке.
Кагарлицкая подошла к нему.
- Слушай, парень. Что у вас тут творится? Захват?
- А ты кто такая?
- Пресса.
- А что же ты тута, а не там?
- Там начальства хватает, а оно уже читателям надоело. Надо ведь когданибудь
услыхать мнение простого человека.
Однако занюханный мужичишко был не так прост, как показалось журналистке.
- Ты, мать, петли не скидывай. Если что нужно, так прямо и говори.
Деловая хватка мужика понравилась Кагарлицкой. С такими просто ладить.
- Нужна информация.
- Понял.
- Где террористы?
- Интересует? В вертолете они.
- Как туда добраться?
- Не знаю, не знаю. А вообще-то, я туда сейчас еду. Заправлять "стрекозу".
- Подвезешь меня к вертолету? Кагарлицкая раскрыла сумочку, вынула
стотысячную купюру. Протянула водителю.
- Сто?! - Мужичок не скрыл возмущения: - Ты что, мать, взбесилась? За сто
я могу бабу, конечно, если она попросит... Ну, ты понимаешь... Но убить её - ни за
что!
- Да не прошу я меня убивать! - Кагарлицкая начинала злиться. Два упрямых
мужика в один день даже для очень терпеливой женщины слишком много. - Мне нужно
добраться до вертолета. Разве сто - мало?
- Ты все же дура. Эти чечены там тебя уконтропупят, а я потом всю
оставшуюся жизнь твой синенький трупик вспоминать? Так?
Кагарлицкая сдержалась.
- За сколько ты согласен меня...
Водитель оказался нахалом. Оглядел её, осклабился.
- Тебя? Да за бесплатно.
- Пошел ты, кобель бесхвостый. За сколько готов убить?
Водитель плюнул на ладонь, пригладил вихор, вылезший из-под кепки.
- Сто. И не наших. Этих. Короче, сама знаешь...
- Поехали.
Кагарлицкая выскочила из кабины заправщика, когда машина собиралась
отъехать от вертолета. Она видела, что полковник Мацепуро - легендарный по
местным масштабам спецназовец, которого она знала в лицо, - уже уходит.
Пригибаясь, пробежала к открытой двери. Размахивая удостоверением крикнула:
- Я пресса! Пресса!
- Давай! - Дудар Индербиев, стоявший у открытой двери, наклонился и подал
женщине обе руки. - Пресса - хорошо!
Кагарлицкая протянула ему навстречу пальцы, на которых алым лаком полыхали
ухоженные ногти.
- Ай, пресса! Ай, молодец! Как удачно пришел!
Дудар поднял её, как пушинку, рванул вверх и втянул в вертолет.
Крикнул громко:
- Э, Рахман, к нам баба пришла. Очень хочет!
Мацепуро уже отошел от машины шагов на пять. Когда обернулся, поделать уже
ничего не мог: ноги журналистки исчезли внутри вертолета.
Лопасти винта медленно раскручивались. Легкая зыбь бежала по щетине сухой
травы.
Мацепуро пытался вернуться, но Рахман расставил в стороны руки. Опираясь о
раму дверного проема, стоял и улыбался.
- Отпустите женщину! - Мацепуро старался перекричать нараставший грохот
двигателя.
Рахман хохотал. Выставив вперед руку, согнутую в локте, ударил по сгибу
ребром ладони.
- Во! Она сама к нам пришла!
И захлопнул дверь.
Несущий винт, сверкая клинками лопастей, со звоном рубил горячий воздух.
Пригнувшись, Мацепуро отбежал в сторону. Вертолет медленно оторвался и
завис над землей.
- Все, поехали! - Дудар подошел к Кагарлицкой вплотную. Рывком сдернул с
её плеча сумку. Кинул, не глядя, Язиду.
- Проверь! Может, она шпион.
А сам, засунув палец-крючок за ворот полупрозрачной модной блузки, что
было сил дернул вниз. На пол посыпались перламутровые пуговки. Упали и,
сотрясаемые вибрацией, запрыгали к правому борту.
Глазам Дудара открылся стильный бюстгальтер белого цвета, красиво
облегавший грудь.
- Гь-ы!.. - промычал из-за спины Дудара Юсуп Гехаев. - Хорош баба!
- Раздевайся! - Голос Дудара дрожал от возбуждения.
Схватившись за горло, Кагарлицкая отшатнулась.
- Отстаньте! Я пресса!
Дудар схватил её за волосы - тут же врезал звонкую оплеуху по правой щеке.
- Прессу нам что, делать нельзя?! Давай! А то убью!
Он ещё раз дернул за блузку, разрывая в клочья тонкую ткань.
От летчика вышел и прошел в глубь машины Рахман. Увидел Дудара, уже
успевшего сорвать с Кагарлицкой одежду.
- Что делаешь?
- Интервью. Хочу взять интервью, командир! - Дудар говорил так, чтобы
женщина его поняла. - Она очень согласна. Дает. Всем дает. Правда, пресса?
Он замахнулся. Предчувствуя новый удар, Кагарлицкая испуганно сжалась.
- Видишь, Рахман, она хочет. Даже дрожит. Горячая...
- Ладно. - Рахман отодвинул плечом Дудара. - Первый я. Мне около летчика
быть надо.
- Смотри, Рахман, осторожно.
- Что так?
- Может, у неё сипилис.
- Почему так думаешь?
- Смотри, какие прыщи.
- Это у неё грудь! Без номера.
Грудь у Кагарлицкой была красивая, развитая, упругая. Но поиздеваться над
полонянкой - разве не забава для настоящего джигита?
Боевики загоготали, довольные своим уменьем шутить, довольные добычей.
Первая - самая трудная - часть их плана прошла успешно. Даже с плюсом. А плюс -
это дармовая баба к миллиону захваченных долларов.
Надолго возле дамы Рахман не задержался. Вернулся в кабину, поддергивая
брюки.
- Это что?
Рахман взял двухлитровую бутылку "пепси".
- Поставь на место! - сказал Чигирик отрывисто, будто команду подавал.
Рахман засмеялся.
- Частная собственность, да? Уважаю.
- Да, частная собственность. Сыну купил, не тебе.
Рахман поставил бутылку на место и сходил к чемодану с деньгами. Открыл,
небрежно выдернул из пачки сотенную бумажку. Вернулся к пилоту. Протянул купюру.
- Возьми. Купишь сыну сто бутылок. Эту я забираю.
Он крутанул пробку. Жидкость зашипела, обостряя жажду. Рахман приложил
горлышко ко рту. Сделал несколько жадных глотков. Вытер губы ладонью. Вышел к
своим.
- Кто хочет пить?
Пить хотели все. Игры с женщиной выжали из их тел много влаги. Один за
другим боевики прикладывались к бутылке. Кагарлицкая сидела на полу у борта,
растерзанная, жалкая...
Чигирик сосредоточенно держал курс на северо-восток Чечни, к озеру Будары.
Он понимал, что направление полета неизбежно будет меняться. И вводные станут
поступать неожиданно. А противиться он не должен. Об этом его предупредил
полковник спецназа. "Выполняй все, что прикажут. Не играй с опасностью!"
Вспомнив совет, Чигирик горько усмехнулся: будто весь этот полет от начала
и до конца, которого пока не видно, не есть игра с опасностью.
Неожиданно кто-то коснулся его плеча. Чигирик обернулся. За спиной стояла
женщина. Она стыдливо прикрывала тело остатками порванной одежды. Лицо с
опухшими глазами было перемазано краской - черной от ресниц, красной от помады.
Откуда появилась мадам на борту? Как её протащили с собой террористы? Почему её
не освободили в момент выдачи заложников?
- Там! - Женщина кричала, будто опасалась, что пилот её не услышит. - Все
они... Лежат... упали...
Чигирик кивнул и утопил кнопку на ручке управления. Вышел на радиообмен с
вертолетами сопровождения.
- "Рапира", "Рапира", я "Щит". Как слышите?
- "Щит", я "Рапира". Слышу отлично. Что у вас?
- "Рапира", не могу сказать точно. Но веселые ребята успокоились.
И тут же голос "Рапиры", бывший по-официальному холодным, наполнился
эмоциями:
- "Щит", срочное приземление. Срочное! Мы тут же подсядем к вам. "Щит",
как понял? Иди на приземление.
Ровно три минуты ушло на то, чтобы возле севшего в степи вертолета
опустились два других винтокрыла.
Крепкие мужики в круглых шлемах-"глобусах", в тяжелых бронежилетах, с
автоматами "вал", удобными и скорострельными, выскакивали на землю и бежали к
"Мишке" Чигирика.
Последним высадившимся вместе с группой захвата был полковник Мацепуро.
Рахман открыл глаза и увидел склонившегося над ним человека, то и дело
терявшего четкость очертаний. Лицо его показалось знакомым. Облизал сухие губы.
Вздохнул горестно.
- Ты нехороший человек, переговорщик. Нехороший. Ты меня обманул.
Мацепуро встряхнул боевика за плечо, помогая ему вернуться к жизни.
- Нет, Мадуев, я тебя не обманывал. Перехитрил - другое дело.
- Обманул. - Рахман уныло твердил свое.
Мацепуро ещё раз встряхнул его.
- Давай-давай, просыпайся. Я тебя не обманывал. Деньги ты получил? -
Крепкая рука приподняла Рахмана, посадила на землю. - Получил. Один миллион,
верно? Ты их даже тратить начал. Вертолет я тебе дал? Дал. А вот дальше - твоя
глупость. Я тебя просил отбирать воду у вертолетчика? Просил?
Рахман сидел и теперь уже сам потряхивал головой, стараясь выгнать из
мозгов балдеж.
- Нет, я тебя этого делать не просил. - Мацепуро продолжал: - Стояла у
человека бутылка, ты её даже купил. И не я вам лил воду в глотки. Не я. А вот
ты, Рахман, ко всему, что было, стал ещё худшим подонком. Мы договорились:
отпустишь всех. Всех! Вместо этого ты захватил дуру-бабу. Верно?
Чигирик, стоявший неподалеку, слушал разговор полковника с боевиком и не
понимал - к чему убеждать бандита? Зачем с ним спорить, что-то доказывать. И
вдруг пришло понимание: полковник старался внушить преступнику, что во всяком
деле есть правила. Во всяком, и договор, который ты с кем-то заключил, не просто
обычный треп. Даже в противоборстве следует различать прямой обман и хитрость.
- Я все равно тебя убью. - Рахман окончательно пришел в себя, и к нему
вернулся его обычный гонор.
- Это потом. Договорились?
Мацепуро отошел от террориста. Приблизился к Глущаку.
- Федя, у тебя есть "горючее"? Надо "растормозиться".
- "Смирновская"; "Жириновка", "Брынцаловка". Что тебе?
- Только не политическое. Лучше уж самопальной, что твой батя гонит.
Глущак принес заветный чемоданчик, достал алюминиевую фляжку и налил до
краев граненый стакан. Мацепуро осторожно принял его и выпил легко, точно воду.
Глубоко выдохнул и вернул стакан майору.
- Все, ребята! По коням. Поскакали! Три вертолета разом взлетели в воздух.
- Дайте грешнику в юность обратный билет, я сполна заплатил за дорогу...
Тяжеловес, лежавший на верхних нарах у окна, вполголоса тянул незатейливую
песню. Но даже от этого полузвука по камере плыл гул, будто барабан ухал в
бочке.
- Топтыгин! - взмолился кто-то с нижнего яруса, обращаясь к певцу. - Будь
другом, дай поспать.
"А ведь и в тюрьме можно жить, - подумал Полуян. - И потолковать есть с
кем. И суждения у людей здесь по всем вопросам прямые, честные.
Кто что думает, так и глаголет. Баланда - говно. Законы российские -
погань. Менты - шкуры. Прокуроры - цепные псы. И тому, кто говорит такое, ртов
не заткнешь, срок не прибавишь. Это просто чудо. Вольница за решетками! Вольница
потому, что люди уже от всего избавлены и терять им нечего".
Поначалу Полуяну было диковато, если к нему и старцы, набиравшие в
послужной список по пять-шесть ходоков зону, и юнцы, начавшие отсчитывать срок
первой отсидки, обращались на "ты". Потом он понял: обращение на "вы" в
заточении ненужная и даже вредная роскошь. "Вы" - это нормально звучит в месте,
где один числится в законных начальниках, а другой по тому же закону - дурак. В
тюремной камере "ты" - завоевание демократии, загнанное за колючую проволоку, за
бетонные стены и стальные решетки. Здесь даже к паханам не обращались на "вы",
подчеркивая равность сидячего положения.
И ещё одно - свободное время. В камере разговоры велись без перерывов.
Неторопливые, философские. И люди проявлялись в своих словах, в суждениях,
проявлялись интересно и полно. Чаще всего Полуян беседовал с чеченцем Вадудом.
Однажды Полуян задал дурацкий вопрос, который его всерьез интриговал.
- Вадуд, ты вор в законе?
Чеченец весело засмеялся. Вытер слезу, накатившую на глаза.
- Ты веришь, что здесь есть такие? Не обманывай себя. Сегодня воры в
законе - члены правительства, чиновники всякие. Им воровать позволяет закон. А я
просто честный вор.
Полуян усмехнулся. Вадуд поглядел на него обиженно.
- Честный вор, смешно, да? А я ничего не брал у бедных. Я не говорил
никому: "Дайте мне деньги, верну двести процентов". Не я ваучеры придумал. Не я
народное добро распродал под эти дурные бумажки. Настоящий вор в законе в тюрьму
не садится. Потому что законы пишет сам.
- За что же ты сидишь?
- По ошибке. Когда меня сажали, то думали, я не знаю, что такое закон. А я
знаю. Закон - бумажка. Он слов не понимает. Понимают слова люди. Они могут
посадить и выпустить, а закон будет молчать.
- Почему тогда сидишь?
- Хороший вопрос, дорогой. Моя беда - попался плохой прокурор. Дурак. Ему
предлагали деньги - не взял. Разве умный? Очень глупый. Я скоро выхожу, а он уже
не работает. Заменили умным.
- Считаешь, умный тебе поможет?
- Почему считаю? Уже помог. Он умеет считать лимоны. - Вадуд засмеялся,
довольный своим остроумием. - Мы ему привезли целый ящик. Он взял. Теперь сам
придет дверь открывать. - И вдруг неожиданный вопрос: - Слушай, Полковник,
может, тебе деньги нужны? Скажи сколько. Сто тысяч? Двести? Долларов,
дойчемарок? Скажи, в каком банке открыть счет, его откроют.
- Денег не надо.
- Обижаешь. Я от чистого сердца. Как ты, когда не захотел в Чечне воевать.
- Не надо. Подумай сам: я сделал все потому, что иначе не мог. Получу
деньги, станет выглядеть, будто меня купили.
- Никто не узнает.
- Почему никто? Я узнаю, разве этого мало?
- Хорошо. Ты считай, что теперь мой кунак. Попадешь в Чечню, скажи, что
твой друг - Вадуд Закаев. Будь уверен, ни один волос не упадет с твоей головы.
Если кто-то позволит ему упасть, потеряет голову вместе со всеми волосами. Вадуд
дружбу ценит.
Их разговор прервал возмущенный голос с нар у стены.
- Кукуй, гад ползучий! Я тебя удавлю! Опять газуешь?! И без того дышать
нечем!
В камере дружно захохотали. Особенно веселились те, до кого ещё не
докатилась волна удушающей вони.
- Откуда в тебе, подонок, - продолжал возмущаться тот же голос, - столько
отравы? Жрешь, как и все...
В перепалку вмешался Вадуд.
- Завтра попрошу принести пробку. Заткну ему газомет.
- Э, не надо! - теперь уже говорил Тэтэ. - Тогда этот гад всех
перестреляет.
Снова хохот. Нет, и в тюрьме можно жить!
Собственные суждения Вадуд имел и по поводу национального вопроса.
- Если брать русского человека, допустим, тебя, Полковник, то ты хороший.
Но всех русских в целом, - Вадуд развел руками, словно пытался охватить нечто
огромное, - всех русских я не очень люблю.
- Почему? - Полуян никак не проявил обиды, которая невольно возникает у
человека, если задевают его национальные чувства.
- Скажи, Полковник, что главное у кавказцев? - Вадуд решил подойти к теме
издалека.
- У кавказцев? Думаю, умение вести застолье. Тосты, веселость.
Вадуд вскинул обе руки к голове, будто призывал в свидетели небеса.
- Слушай, кто тебе сказал, что грузины - кавказцы? Такие же христиане, как
русские. Столько же среди них евреев. Я спросил о горцах.
Полуян пожал плечами, показывая, что ответить затрудняется.
- Гордость, Полковник. Кавказский человек - гордый человек.
- Согласен. Но разве у меня гордости меньше, чем у тебя? А я - русский.
- Э, - Вадуд укоряюще погрозил пальцем. - Я в самом начале сказал: не о
тебе разговор, о вашем народе.
- И почему ты считаешь, что у н а ш е г о народа нет гордости?
- Такая у вас религия. Почти пролетарский интернационализм. Иудей на вас
плюет. Католик - тоже. А вас попы учат: для православного нет еврея, нет
русского. Все едины перед богом. А ты спроси еврея. Он так думает? Затем ваша
вера учит, что всякая власть от бога. И вы поклоняетесь каждому, кто сел вам на
шею. Царь сел - царю. Сталин - Сталину. Горбачев - Горбачеву. Ура ему! Ельцин? В
ноги ему поклонимся. Все они для вас земные боги. А ваши политики вас презирают.
Ты меня назови бараном - я тебя зарежу. Теперь вспомни, как у вас выбирали
Государственную думу. Кандидат Иван Рыбкин, вроде был русский человек, а для
своей агитации на выборах взял взял быка Ваню и корову Марусю. Они мычали,
изображая голос вашего народа. Смотреть на себя в виде скота и слушать мычание
быка - вот чего вы заслужили!
Вадуд замолчал, посмотрел на Полуяна. Тот молчал.
- Не обижайся. Полковник, ещё раз скажу: я не о тебе. Ты самостоятельный,
умный, сильный. Другие ваши сами очень хотят быть толпой. Стадом. Таким больше
нравится, если государь-батюшка позволит им ему публично ручку пожать. У нас к
себе такого отношения ни один чеченец не позволит. Вы же терпите, когда вас
пасут.
Полуяна подобные рассуждения задевали за живое. Сильно задевали. Только
командирская привычка сдерживать эмоции не позволяла вспылить.
- А у вас, мусульман?
- Опять хороший вопрос. Полковник. - Вадуд оживился. - У нас одна
признанная власть. Нет бога, кроме Аллаха.
- Допустим. И что это дает?
- Многое. Земным богам мы не поклоняемся. Душа отдана Аллаху, и другим
богам в ней нет места. Мы, горцы, воевали с вашим царем. Воевали со Сталиным.
Воюем с Ельциным. И пусть у вашего правительства больше силы, зато у нас больше
гордости. Вас, русских, каждая сволочь может обзывать, унижать, вы все терпите.
Даже пословица есть: "Хоть горшком назови, только в печь не ставь". Все и
называют вас как умеют.
- Вадуд, ты и в самом деле такой истинный верующий?
- Тебе интересно? Скажу правду - нет. Обрядов не соблюдаю. Молитву не
знаю. Не научен. Но считаю, что ислам нашему народу нужен. Это прививка против
иудейского вируса. Ты понял?
Скрипучая дверь камеры, открываясь, каждый раз возвещала сидельцам о
начале нового действия в их унылой однообразной жизни. Полуян от этого скрипа не
ждал для себя ничего особенного: неутомимый Трескун уже завершил следствие и
составил психологический портрет преступника. Оставалось ждать суда и гадать,
сколько тебе припаяют от щедрой души закона.
Тем не менее один из скрипов, царапнувший по нервам, как ножом по стеклу,
поверг Полковника в удивление.
- Полуян, на свидание!
Мысль мгновенно просчитывала возможные варианты. Пришли сослуживцы? Кто-то
из командиров? Жена?
Полуян тут же отвергал предположения.
Для сослуживцев, даже если кто-то из них понимал его правоту, общение с
человеком, который помечен клеймом уголовника - дело небезопасное. Такая встреча
будет расценена начальниками как вызов, как бунт со всеми вытекающими
последствиями. Нет, к нему они не придут.
Командиры, которые уже сказали свое слово о нем как о возмутителе законных
порядков, приносить ему сочувствия не будут.
Жена? Такое вообще невероятно.
В комнате для свиданий, такой же унылой, как и все остальное в казенном
доме, Полуян увидел Клавдию Ивановну Рудину, свою соседку по офицерскому бараку.
Она поселилась там за год до приезда четы Полуянов вместе с мужем - майором,
командиром роты морской разведки. Майор погиб в катастрофе флотского вертолета,
а Клавдия Ивановна, прекрасный врач-терапевт, осталась в поселке и приняла на
свои плечи фельдшерско-акушерский пункт. Ехать ей было некуда.
Отношения Полуянов с соседкой были самыми дружескими. Когда разлад в семье
подполковника обозначился достаточно ясно, Клавдия Ивановна искренне убеждала
Валентину не спешить с разрывом, советовала ей завести детей.
Особого отношения Рудиной к себе Полуян никогда не замечал. Она ни разу не
выдала своих чувств, хотя сосед ей нравился. Очень нравился, если быть точным.
- Клавдия Ивановна! Милая! Какими судьбами?!
Рудина поняла, что в данном случае "милая" не несло в себе особого смысла,
но все равно испытала приятное чувство.
- Вот, решила вас навестить.
- Как вам удалось добиться свидания?
- Все очень просто. Попросила разрешение в прокуратуре. Мне его дали.
Клавдия Ивановна лукавила. Да, разрешение на свидание ей дали, но не все
было так просто. Оставив дела, она с оказией добралась из гарнизона до флотской
прокуратуры. Два дня ушло на то, чтобы добиться приема у следователя. Майор
Трескун был крайне возмущен настойчивостью неожиданной просительницы. Его уже
издергали публикации в независимой прессе, содержавшие злые выпады против
прокуратуры и правосудия.
- Что вы все ходите? Вы кто ему - жена, сестра, мать?
- Теперь что, только жены и матери могут интересоваться судьбой
заключенных?
Трескун смотрел на Рудину отчужденным взглядом. Сквозь зубы выдавил:
- Будь у меня побольше времени, я бы вам объяснил, кто, кроме жен и
матерей, интересуется преступниками.
Рудина сумела сдержаться. Только голос стал напористее и звонче:
- Думаю, майор, вы найдете время объяснить это мне чуть позже, когда
освободитесь от великих государственных дел. Я специально приведу сюда
журналистов. Надеюсь, им покажутся интересными ваши воззрения. А я буду
радоваться, когда фотографии умного служителя закона попадут в газеты.
Во дура-баба! Ведь действительно притащит прессу! И без того неизвестно, с
чьей подачи имя Полуяна уже прогремело по России, которая не желает воевать. И
пресса теперь так и рыщет, чтобы подловить на зуб очередную жертву. Дай новый
толчок проклятым газетным пиратам, от начальственного гнева уже не спасешься.
Спросят, кто это снова привлек внимание прессы к делу Полуяна? Майор Трескун?
Кто ему советовал это делать? Никто.
В армии умеют находить виновных. Приказ всегда идет сверху вниз.
Ответственность - наоборот. Прикажет маршал совершить глупость - за его ошибку
расплатится генерал. За промахи генералов карают полковников. За всех остальных
в ответе простой лейтенант. Так было испокон веков, так и остается. Потому что у
маршалов в друзьях состоят короли и президенты. А у лейтенантов? Короче, кто бы
ни допустил промах, крайним окажется он, майор Трескун.
Разрешение на свидание было дано. С кислым видом и строгим напутствием:
"Иметь при себе записывающие устройства запрещено".
- Я вам напекла пирожков. С капустой. - Клавдия Ивановна улыбнулась. - Вы
здесь газеты читаете?
Полуян усмехнулся.
- Не запрещают, но и не дают.
- Я пирожки и снедь завернула в газеты. Почитайте. Там "Правда",
"Советская Россия", "Независимая"...
- Обязательно.
- Как вы себя чувствуете?
- Словно ребенок, которого бросили родители. - Он виновато улыбнулся.
Рудина протянула через стол руку.
- Дайте вашу. Надеюсь, это не нарушит порядков острога?
Прапорщик, сидевший у двери, отвернулся.
Предложение показалось Полуяну слишком сентиментальным, опереточным, но он
выполнил просьбу. Его пальцы ощутили мягкое теплое пожатие. Внезапно для самого
себя он понял: в него жаркой волной потекла живая, трепетная сила. Это оказалось
столь неожиданным, что он замер в удивлении. Возникло желание закрыть глаза,
раствориться в неизъяснимом блаженстве. Клавдия Ивановна спокойно улыбалась.
- Вам лучше? Вы успокоились?
Полуян вздрогнул. Оказывается, он уже успел закрыть глаза и на какой-то
миг выпал из реальности.
Они встретились глазами. Клавдия Ивановна глядела на него с удивительной
доброжелательностью, её глаза казались глубокими, полными необъяснимой
таинственности.
"Что может сказать взгляд женщины?" - эта мысль пришла к Полуяну
неожиданно, и он тут же решил: "Женские глаза могут выразить все. Озабоченность,
восхищение, уважение, любовь, желание, наконец, неодобрение, ненависть".
И подумалось: если строить гипотезы о сотворении человека, то не адамы
первыми ступили на землю. Когда планета остывала от первородного жара, именно
женщина явилась сюда из космоса, осветила мир своим присутствием.
- Вы уже успокоились, Игорь Васильевич? Полуяну не хотелось выпускать руку
женщины, дарившую ему тепло и силу, но дольше держать чужие пальцы показалось
неудобным. И он, как школьник, смущенный первым прикосновением к однокласснице,
высвободил ладонь. Чтобы замаскировать это "бегство", полез за платком, утер
лоб.
Рудина с трудом удержалась, чтобы не улыбнуться. Этот большой и сильный
человек был ко всему чист и целомудрен. Точнее - не испорчен временем. И она
вспомнила разговор, который состоялся с Валентиной после одной из очередных
размолвок супругов. Уже тогда Рудина испытывала к Полуяну нечто большее, нежели
простое дружеское чувство, но умело это скрывала.
- Ты бы знала, какой он унылый. Ни высоких интересов, ни пылких чувств. -
Жаловалась ей Валентина на мужа и закрывала лицо ладонями. - Грубый,
невоспитанный человек.
Последние слова были репликой Наташи из "Трех сестер", но Рудина тогда не
оценила ни игры актрисы, ни пафоса произнесенных ею слов.
- Не знаю, - сказала она буднично, - мне кажется, ты просто
привередничаешь. Игорь Васильевич мужик нормальный. Хороший.
Валентина засмеялась язвительно.
- Ты мне, Клава, сейчас напомнила анекдот. Из Рязани приехали бабы в
Москву. На вокзале возле мусорных баков лежал поддатый мужик. Одна посмотрела на
него и говорит: "Совсем охалпели москвички. Такого мужика на помойку выбросили.
Да если его помыть..."
- Игоря Васильевича мыть не надо, это ты зря.
- Ты все о нем, да о нем. Нравится он тебе, что ли? Тогда знай: не в нем
дело, а во мне. - Валентина тронула левую грудь, потом поправила бретельку
бюстгальтера, чтобы придать бодрый вид увядавшему естеству. В целом она все ещё
оставалась красивой, однако безделье, пристрастие к мучному и сладкому уже
наложили отпечаток на некогда складную фигурку - поплыли вниз тяжелеющими
складками бока, ослабели и на ходу стали жидко подрагивать некогда упругие
ягодицы. - Не нужен мне больше Игорь. - Помолчала, подумала. - Вот уеду, забирай
его, отмывай...
Рудина отогнала воспоминание. Печально сказала:
- У нас осталось немного времени, Игорь Васильевич. Поэтому я телеграфно.
В газетах, которые принесла, материалы о вашей истории. О вашем поступке и
аресте сообщило также московское радио. Комитет солдатских матерей проводит в
Москве пикетирование Белого дома. Женщины требуют вашего освобождения и
прекращения войны. У меня скопилось уже более двухсот писем в ваш адрес.
Полуяна известие ошеломило. Он и представить не мог, что кто-то помнит о
нем и заботится.
- Почему вы не сказали об этом сразу?
Клавдия Ивановна дружески улыбнулась.
- Мне приятно было помолчать с вами. И потом - хотелось, чтобы вы
успокоились, пришли в себя.
- А что в гарнизоне?
- Все хорошо. Приезжала московская комиссия. Отправку батальона в Чечню
задержали. Организована боевая учеба...
- Откуда обо мне стало известно прессе?
- Какая разница, Игорь Васильевич? Нашлись люди, сообщили в газеты.
Полуян посмотрел на Рудину и вдруг понял все, о чем она не собиралась ему
говорить.
- Клавдия Ивановна! Милая! Это вы! Теперь слово "милая" прозвучало иначе,
чем в начале их беседы.
Прапорщик, сидевший в стороне, поднялся.
- Свидание окончено.
Клавдия Ивановна протянула руку.
- До встречи, Игорь Васильевич. Главное для вас сейчас - выдержать
экзекуцию. И еще. Учтите, что во время суда трибунал будут пикетировать.
Солдатские матери. Семьи погибших в Чечне...
Прапорщик, провожавший Полуяна в камеру, загремел у двери ключами. И вдруг
глухо проговорил:
- Вы хороший человек, товарищ подполковник. Вот у меня сына забрили.
Боюсь, на убой погонят...
В камере пирожки и газеты пошли нарасхват.
Полуян просмотрел информацию, которая касалась его дела. Сообщения и
комментарии были разными, как разным является все в этом мире, расколотом на
богатых и бедных, на тех, кто обязан умирать в окопах, и тех, кто огражден от
солдатчины деньгами папаш, справками о воинской непригодности и студенческими
билетами. И все же многих возмущала война, затеянная президентом внутри страны.
Особенно смело звучали голоса матерей, потерявших в Чечне сыновей, и тех, чьи
дети в данный момент ожидали участи быть убитыми. Имелись и другие мнения.
Группа так называемых "ветеранов", считавших, что отдать жизнь за родину - это
высокая честь, возмущалась поступком "изменника", требовала расправы.
Прочитав это открытое письмо в свой адрес, Полуян так и не понял, какую
славу погибшим может принести гражданская война.
С интересом принялся за газеты Вадуд. Он читал вслух то, что привлекало
его внимание, и тут же комментировал. Начал с "Правды". Эта газета в застенки не
попадала и потому оказалась самой интересной. .
- Э, Тэтэ, послушай. "Группа террористов во главе с ранее судимым Рахманом
Мадуевым захватила автобус, объявив пассажиров заложниками. Благодаря умелым
действиям антитеррористических подразделений заложники освобождены, террористы
задержаны. Против террористов возбуждено уголовное дело".
- Мадуев? - Тэтэ оживился. - Рахман? Так мы его знаем, Вадуд. Помнишь?
- Потому и прочитал тебе. В школе его звали Маду...
Полуян, окунувшись в полудрему, к чужому разговору не прислушивался. Но
слово "Маду" он услыхал. И оно разбудило неожиданное воспоминание.
Маду - так в военном училище звали его друга.
Маду...
Черт возьми! Из-за всех этих хреновых передряг он забыл, что в нынешнем
году исполняется семнадцать лет со дня их выпуска из училища. По уговору должны
были собраться ребята. Собраться и помянуть минувшие дни, опрокинуть по рюмке
чего-либо покрепче да подешевле (дорогое господам офицерам в наши дни не по
карману). Конечно, если соберуться, то вспомнят и отступника Полуяна.
Выпуск... Бывают в жизни каждого человека и события, которые стоит помнить
по-настоящему. Это рождение и смерть. Но так все устроено, что ни первое, ни
второе событие в памяти люей не остается и не воспринимается их чувствами.
Родился ребенок, все вокруг знают об этом, а сам новорожденный не ведает
ничего. О смерти близкого знают немногие. Они переживают, волнуются. Только
виновник горя не ведает, что с ним произошло. Предадут его земле или бросят в
огонь, а может, останется он где-то на поле на радость шакалам - мертвому все
равно.
Памятные даты на жизненном пути люди создают сами себе. Выпуск из школы,
женитьба, окончание высшего учебного заведения. Особенно торжественно последний
ритуал научились проводить в Вооруженных Силах. Пережил такой вдохновляющий,
радостный миг и Полуян.
Выпускники в новенькой, подогнанной по фигурам офицерской форме с
вожделенными лейтенантскими погонами на плечах стояли на плацу училища под
боевым знаменем. Все те, кто продолжал учебу и был обязан дальше тянуть тугую
лямку курсантской службы, хотя и стояли рядом, в том же строю, но уже были
отделены от выпускников незримой чертой. Ее между ними проложило офицерское
звание.
Гремела музыка. Звучали слова поздравлений. Вручались значки и дипломы.
Казалась, все мелочное, суетное позади, а впереди только солнце и радости...
Маду - Салах Мадуев - и Полуян стояли в строю плечом к плечу и, скосив
глаза, могли видеть на своих погонах маленькие, много обещавшие в жизни
звездочки. Лейтенанты были друзьями.
Рослый, крепко сложенный курсант-чеченец Салах Мадуев был прекрасный
гимнаст, крутил на перекладине "солнышко", пробегал за одиннадцать секунд
стометровку, вверх прыгал на метр девяносто, вниз - с двенадцати тысяч метров.
Железный мужик. "Десантура", одним словом.
Кровати Полуяна и Салаха в казарме стояли рядом, но друзьями они стали не
сразу. По-настоящему их побратала кровь, которая не пролилась.
Шли учебные прыжки на точность приземления на летном поле училища. Полуян
в порядке, определенном командиром, скакнул в бездну первым. Приземлился не
очень точно - в полуметре от центра мишени.
Расцепил замки, снял парашют и глянул вверх - кто там летит за ним?
Глянул и замер в оцепенении. Вниз падал десантник со "схлопнувшимся"
парашютом. То летел навстречу гибели Салах Мадуев. Он несся вниз, раскинув руки,
а за ним кишкой тянулся бесполезный живому человеку шелковый хвост.
- Стол! - Полуян впервые в жизни ощутил в себе командирскую строгую волю.
Голос его прозвучал в напряженной тишине громко и властно. И сразу, как ни
странно, ему подчинились даже два офицера, стоявшие рядом. Замысел курсанта
третьего курса поняли сразу все.
"Стол" - длинное брезентовое полотнище, которое расстилали на земле для
укладки парашютов, - мог смягчить удар падения. Пожарники натягивают брезент,
чтобы кто-то мог выпрыгнуть на него из окон горящего дома. Почему же нельзя
попробовать этот метод в данном случае?
Два десятка рук подхватили стол, растянули, бросились с ним бежать к
месту, куда падал парашютист.
Говорят, что многие люди, оказавшиеся в положении Салаха, достигают земли
уже мертвыми. Сознание неизбежной гибели парализует чувства и волю. Сердце не
выдерживает ужаса. И все... Оно замирает и останавливается.
Салаху не на что было надеяться, но он ни на миг не закрывал глаза,
принимая все происходившее за данность.
Ветер бил в лицо, свистел в ушах. Земля, огромная и зеленая, быстро
набегала, покачиваясь из стороны в сторону.
Салах вдруг заметил людей, бежавших по полю к месту, куда его несло. Он
увидел полотнище, которое тащили с собой товарищи. И понял, что собираются
сделать ребята. Понял и стал помогать им, движениями рук корректируя точку
падения.
Он угодил точно в середину туго растянутого "стола". Правая нога пробила
суровую ткань. Удар опрокинул Салаха на спину. Несколько курсантов, старательно
растягивавших брезент, пообломали ногти, но ткани из рук не выпустили.
- Во, блин! - Салах ошарашенно глядел на товарищей. - Ну, я попрыгал,
ребята!
Даже в тот момент он не облегчил душу курсантским забористым матом,
которым большинство ребят владеет со школьной поры.
С ранних лет Салах испытывал отвращение к бранным словам. Неподалеку от
места в Казахстане, где он рос, находился поселок Боккайнат. В переводе с
казахского название звучит вульгарно: "говно кипит". Кстати, по-казахски в
полном ладу с нормативной лексикой повелительное "не матерись" звучит как
"боктама", то есть по-русски - "не говнись", "не марай рот дерьмом". Салах очень
образно воспринимал это выражение и поганью рта не пачкал. Мат к нему не
прилипал. "Во, блин!" - было самым крепким выражением в его ненормативном
словарном запасе.
- Во, блин! Ну, я попрыгал, ребята!
Взвывая сиреной - так положено в подобных случаях, - подкатила "скорая
помощь". Дюжие молодцы - врач и санинструктор, уложили Салаха на носилки.
Впихнули в глубь машины.
Салах пытался сопротивляться, доказывал, что с ним все в порядке, но врач,
носивший погоны майора, прикрикнул:
- Лежать, курсант!
Команде пришлось подчиниться.
Ему прямо в машине впороли укол, потом продержали в санчасти, свозили в
госпиталь на рентген и, наконец, выписали в роту.
Командир капитан Лапшин, носивший на кителе парашютный голубой значок с
золотой накладной цифрой 1000, осторожно завел разговор о планах курсанта. После
того, что пережил Мадуев, далеко не каждый рискнет подниматься в небо и прыгать
в бездну, снова доверяя жизнь парашюту.
Салах сразу понял беспокойство капитана. Ответил весело:
- Дважды в одну воронку снаряд не попадает. Верно? Я теперь в воронке.
Лапшин протянул ему руку, красную и крепкую, как клещи.
- Молодец! Наш человек!
Командование училища представило Мадуева к медали "За отвагу". Но в
награждении отказали. Кто-то из высоких чинов не подписал представления. "О
какой отваге может идти речь? - спросил он. - Человек спасал свою жизнь. По
такой логике надо награждать тех, кто утопает, а не их спасающих".
Прямо из училища Полуяна и Салаха Мадуева направили в Туркестанский
военный округ командирами взводов в Ферганскую воздушно-десантную дивизию. Перед
самым вторжением в Афганистан соединение, которое долгие годы готовили к боевым
действиям в условиях гористой местности и жаркого климата, было расформировано.
Опытные кадры стали "рассовывать" по другим частям и военным округам.
Лишившихся мест Полуяна и Мадуева зачислили в штат отдельного батальона
офицерского резерва. После краткосрочной прожарки на каракумском солнце обоих
отправили командирами взводов в Афганистан. Там в одном из рейдов Салах отдал
долг приятелю.
Два взвода - старшим группы назначили Полуяна - получили задание в пешем
порядке перевалить через скалистый хребет Сейяхкерм и усилить роту, державшую
скальный проход.
Ночь первого дня пути застала взводы в горах. Устроились на ночевку на
голых камнях. Утром Полуян пробудился от холода, открыл глаза. Над ним стояло
небо, усыпанное угасающими звездами. Ветер, обдувая лицо, шевелил волосы и
путался в усах, отчего все время хотелось чихнуть. Полуян облизал губы,
обожженные солнцем, и ощутил соль, выступившую на верхней губе. Хотелось пить.
Он присел, обхватив колени руками, огляделся. Его солдаты лежали на
камнях, образовав нечто вроде ритуального круга. Каждый заранее лег так, чтобы
при нужде создавалась позиция, пригодная для круговой обороны. У гребня,
скрываясь в тени утеса, маячил часовой. По фигуре Полуян узнал ефрейтора
Божкова. Одобрительно подумал, сколь удачно назначил человека на последний,
самый трудный этап караула. Божков - мужик двужильный, как телефонный провод:
тонкий, а порвать не порвешь - основа стальная.
Взяв автомат и махнув рукой часовому, чтобы не беспокоился, Полуян
двинулся вверх по крутому хрусткому склону. Тревожить людей, будить Мадуева не
стал. Знал, как дорога каждая минута сна, выпадающая ненароком солдату. Ведь
спят-то они вполглаза.
Из-за далеких хребтов сочился бледный свет. Легкий туман в лощинах быстро
редел, рвался в клочья. Постепенно все явственнее прочерчивались контуры
каменных утесов. Небо распахивалось, раскрывалось над миром новым днем войны.
Чем выше поднимался Полуян, тем шире становился обзор. От камней,
остудившихся за ночь, тянуло холодком.
Взобравшись к прогибу седловины, Полуян залег, чтобы не маячить на гребне.
Приложил к глазам бинокль. На той стороне кряжа должен находиться ключ -
"сарчашма", - от которого рождался и сбегал в долину неглубокий ручей - "джой" -
со вкусной горной водой. Вести туда людей с вечера Полуян без разведки не
рискнул, знал, что тропа, на которой есть источники воды, привлекает в равной
мере и людей, и зверей.
Приближенный мощной оптикой, дальний склон словно надвинулся на
наблюдателя тяжелой массой. Круча вздымалась вверх рыжими уступами, которые в
скалах вырубили ветры и перепады температур. За дальним гребнем вздымались
хрустальные вершины могучих пиков Гиндукуша. Безмолвные, безучастные к делам
людским, они стояли, олицетворяя вечность мира, его незыблемую прочность.
Внизу, метрах в сорока ниже места, где лежал Полуян, темнела чаша родника,
обвалованная камнями. Желание напиться стало нестерпимым. Не обнаружив ничего
подозрительного, Полуян спустился к источнику. На всякий случай держал автомат
наизготовку.
Близкая опасность обостряет инстинкты, заставляет работать чувства,
которые притупляются в мирной городской жизни. Потянув носом воздух, Полуян
вдруг явственно ощутил - пахнет опасностью. Он поначалу и сам не понял, что его
встревожило, но ощущение близкой беды заставило замереть и прислушаться. В этой
глуши, забытой даже Аллахом, в этот час быть никого не могло, но кто знает, чем
не шутит дьявол?
Сначала Полуян заметил темное пятно под кустом терновника. Пятно
отличалось по цвету от грунта, лежавшего вокруг, подойдя к кусту, присел и начал
принюхиваться. Запах табака, который он поначалу ощутил как слабое дуновение,
вдруг стал гуще и резче. Приглядевшись, Полуян заметил под кустом белое пятно,
светившееся под колючей ветвью. Пальцем тронул землю и понял: лежит окурок.
Вынул нож, вонзил лезвие в землю и выковырнул недокуренную сигарету с фильтром,
с золотистой каемкой у края.
Теперь Полуян понял и значение темного пятна у куста. Кто-то, куривший
европейские сигареты, топтался на камнях, справляя малую нужду. Стараясь ничем
себя не обнаружить, Полуян ушел за гребень. Он даже не попробовал воды, которая
так соблазнительно журчала в чистом каменистом ложе.
Солдаты поднялись по команде мгновенно. Без шума и разговоров. Не туристы
- разведчики, тени гор. Выглядели все достаточно свежими - сон стряхнул
усталость, возбудив в каждом свирепый голод и желание двигаться.
- Завтракать некогда. Пожуйте галеты. Проверьте оружие.
Подошел Салах. Полуян рассказал о странных следах, обнаруженных за
гребнем.
- Нужно послать разведку, - предложил Салах.
- Сержант Рогов, рядовой Прошин. - Полуян взглянул на часы. - Ждем через
двадцать минут. Всем остальным занять позицию на гребне. Головы не высовывать.
Разведчики вернулись раньше - через пятнадцать минут.
- В лощине, метрах в двухстах от родника, - душманы, - доложил Рогов. -
Семь человек. Охраняют груз. Все сидят у костра, метрах в сорока от склада.
Видимо, ждут караван или носильщиков. Греют еду. Судя по поведению, не
торопятся. Значит, караван не скоро.
- Что за груз? - насторожился Салах. - Может, боеприпасы?
- Трудно сказать. Штабель большой. Прикрыт брезентом.
- Что будем делать? - Салах смотрел на Полуяна, ожидая его решения.
- Их семеро. Мы пойдем пятью парами. С охватом.
Когда солдаты приготовились, Полуян подал команду:
- Двинули!
Сам же поудобнее перехватил автомат и ощупал магазины в карманах
нагрудника. Затем вытащил нож, прижал клинок к запястью. Пригнулся и ускоренным
шагом пошел вверх по склону. У гребня задержался. Прислушался. С той стороны
склона не доносилось ни звука.
Миновав перевал, вместе с Салахом добрались до каменистой зубчатой
гребенки, которая выпирала из недр и надежно прикрывала тех, кто находился в
лощине.
Отыскав удобное место, Полуян глянул вниз и сразу же увидел груз, который
покрывала зеленая прорезиненная накидка, "украшенная" коричневыми камуфляжными
пятнами. Никого рядом не было. Моджахеды полагали, что в этих местах никто,
кроме них, не может оказаться.
Полуян, глянул на Салаха, - тот залег, приготовившись к бою, - и по склону
крадучись приблизился к складу. Никого рядом не было. Отогнув полог, заглянул
под него. Тесно сдвинутые один к одному на камнях лежали тюки, обшитые
парусиной. На тюках чернели иероглифы китайской маркировки. И тянуло сладковатым
конопляным духом.
- Вот зараза, - прошептал Полуян. - Наркота...
За спиной хрустнули камни и раздался негромкий голос:
- Салам!
Мысли работали четко, телеграфно. Салах даже при желании выстрелить не
сможет. Моджахед, скорее всего, мужик смелый, сильный. Иначе бы сразу воткнул
меж лопаток нож. Стрелять не будет, раз не сделал этого сразу... Русский нужен ему
живым... Так он будет стоить дороже... Сейчас возьмет захватом сзади... Придется
бросать противника через плечо.
Полуян глянул через плечо и увидел стоявшего сзади человека в потрепанных
кедах и серых брюках, едва прикрывавших щиколотки.
В следующее мгновение моджахед схватил противника за горло. Однако
смельчак допустил промах, упустил свой шанс. Его хватка вдруг ослабела, руки
сползли с плеч Полуяна. Тот оттолкнул от себя нападавшего, и моджахед со вздохом
осел на камни.
Обернувшись, Полуян понял, что случилось. Это Салах в два прыжка преодолел
расстояние, отделявшее его от афганца, и всадил тому нож под лопатку.
Друзья молча переглянулись и бросились туда, откуда тянуло дымком костра.
Бивак моджахедов располагался в полусотне метров от склада, ниже по
склону. Огромная скала, нависающая над ровной площадкой, закрывала небольшой
пятачок от ветров. Судя по всему, "амер" - командир моджахедов - понадеялся на
то, что уже рассвело, поэтому снял посты. Места, где прежде стояли часовые,
Полуян определил без труда - на камнях валялись сигаретные окурки.
Теперь же лагерь остался без охраны. Двое бородачей, склонившись над
костром, готовили завтрак. Еще двое стояли у лобастого камня, на котором
расстелили топографическую карту. Они о чем-то оживленно беседовали. При этом
молодой поджарый мужчина - скорее всего командир - то и дело листал блокнот,
заглядывая в записи. Подумалось: группа не местная, пришлая. Обычно моджахеды не
пользовались картами - знали свои земли с детских лет. Автоматы стояли рядом, у
валуна. Было очевидно: гостей здесь не ждали.
Еще два боевика лежали в стороне, плотно укутавшись в серые суконные
попоны. Скорее всего - это досматривали сны сменившиеся с постов караульные.
Салах поднял вверх пятерню и ещё один палец - показывал, сколько
моджахедов насчитал со своей стороны. Полуян сделал отмашку, подтверждая, что
все понял. И вдруг увидел ещё одного моджахеда, седьмого по счету, ранее не
замеченного. Тот бесшумно, точно призрак, возник из-за бурого взгорка и сразу
очутился в трех метрах от Салаха. Невысокий, тощенький, он, однако, оказался
подвижным и гибким.
Увидев Салаха и угадав в нем противника, моджахед пригнулся и на миг
замер, готовясь к прыжку. Каждое его движение было отработано на многочисленных
тренировках, - это не вызывало сомнения. Моджахед действовал, быстро и ловко. В
руке его блеснул кривой клинок...
Полуян вскинул руку, пытаясь предупредить Салаха об опасности. Но тот был
увлечен наблюдением за стоянкой противника. Сообразив, что медлить нельзя,
Полуян крикнул: "Ложись!" Салах автоматически, не раздумывая, бросился на камни
и откатился в сторону.
Короткая автоматная очередь пронзила тишину. Пули перехватили моджахеда в
броске, когда тот прыгнул на спину офицера. Голова афганца ударилась о камни,
нож со звоном покатился по склону. Только теперь Салах оглянулся и понял, что
произошло.
Автоматная очередь всполошила моджахедов. Они разом залегли. Казалось бы,
все должны были повернуться фронтом к месту, откуда прозвучала очередь. Однако
группа состояла не из новичков. Они сразу приготовились к круговой обороне. И
все же пробел в тактической подготовке их командира сыграл на руку группе
Полуяна. Бивак расположился в естественной каменной чаше, и теперь моджахеды
оказались на виду у тех, кто занял позиции выше по склонам. Беспечность выбора
стоянки оказалась губительной. Салах прицельно ударил по лохматому моджахеду,
чья голова появилась из-за камня, лежавшего рядом с дымившимися углями костра.
Полуян полоснул очередью по афганцу, который прикрывал стоянку с тыла.
Бой окончился быстро. Его завершили подоспевшие на подмогу солдаты.
Плотный огонь посек все живое вокруг. Стихла ожесточенная пальба. На поляне
запахло горелой ватой.
Из-за хребта, величаво распластав крылья, выплыл гриф-стервятник. Он парил
в недосягаемой высоте, ожидая, когда люди покинут поле боя. Птицы в этих горах
давно усвоили: там, где гремят выстрелы, возникает возможность попировать.
Полуян снял каску, подставив мокрые волосы свежему прохладному ветру.
Громко булькая, сделал три больших глотка из фляжки, куда предусмотрительно
заливал не воду, а крепко заваренный чай, прекрасно утолявший жажду.
салах лег на спину, положив под голову автомат. Раскинул ноги циркулем,
выпрямил спину.
- Должен сказать, - Полуян плотно завернул пробку фляжки, - ты силен,
салах Мадуев. Если честно, я бы против тебя воевать не согласился.
Салах усмехнулся.
- Ценишь, да? Ладно, не беспокойся. Мы с тобой на одной стороне. Воевать
друг против друга нам незачем. Если что на учении...
- Кто его знает? - Полуян говорил задумчиво, словно размышляя вслух. -
Наша жизнь - как качели. Вернемся в Союз, дадут нам пинка под зад, чем
заниматься будем?
- Не стрелять же друг в друга? Кто такое позволит? И потом учти: стреляешь
в друга, попадаешь в себя.
- Ой, Салах, я теперь уже никому не верю. Все мы куклы на веревочках.
Дернут за одну - взбрыкиваем единодушно ножками, за другую - ручками. Главное,
чтобы мы дергались единообразно и дружно. Такими легче управлять. Ты только
задумайся, с какой охотой мы все маршируем: ать-два! Левой! Левой! И задираем
ножку повыше, тянем носочек. Подчиняться командам и ходить под барабан нас учили
в пионерском лагере. К строю приучали на демонстрациях. К дружным рукоплесканиям
и крикам "Ура!" - на митингах и собраниях. Мы роботы, хотя не догадываемся об
этом...
Они никогда не говорили о политике. То есть говорили, но только в рамках,
которые обозначали газеты: единодушное одобрение политики государства - это
свидетельство единства народа и правителей, показатель верности избранного
вождями курса. Но можно ли одобрить что-либо единодушно, когда глаза видят
несовпадение объяснений власть имущих с их делами?
Тот давний их разговор не был осознанным актом протеста. То была попытка
осмыслить увиденное и дать ему собственную, отличающуюся от официальной, оценку.
Это раннее утро в горах Афгана, утро среди скал, над которыми ещё не
рассеялся запах порохового дыма, стало началом прозрения. Они стояли тогда над
телами убитых людей, которых никогда не знали и которым не смогли бы объяснить,
почему надо убивать и калечить друг друга.
- Тебе не кажется, что мы тут не освободители, а сраные наемники, не
больше того? - Салах задал вопрос и прикрыл глаза, из-под опущенных век наблюдая
за товарищем.
- Почему наемники?
- Потому что есть все признаки. Советский Союз мы здесь не защищаем.
Деньги нам платят. Участвуем в войне, которую правительство скрывает от своего
народа. Льется кровь, но о потерях нигде не пишут. Где и как погиб человек -
родителям сообщают об этом втихаря. Мало тебе?
- Допустим, наемники, - кивнул Полуян. - Но почему сраные?
- Потому, Игорек, что нормальный наемник на Западе за те копейки, которые
мы получаем, жизнь отдавать не стал бы. А мы здесь за гроши ползаем по грязи и
пыли, льем свою и чужую кровь...
... От воспоминаний к действительности Полуяна вернула нестерпимая вонь:
Кукуй - толстомордый рэкетир - опять заработал в режиме газовой фабрики, не
оставляя сокамерникам шанса выжить.
- Да перестанешь ты, наконец?! - Это возмутился тяжеловес Топтыгин, угрюмо
сидевший на нарах. - Я тебя, Кукуй, удавлю, как муху. Прямо сейчас.
Полуян поморщился и посмотрел на Вадуда.
- Вы о Мадуеве говорили. Как его звать?
- Рахман. Ты что, знал такого?
- Нет, такого не знал. На том тема была закрыта.
На следующий день скрип двери возвестил Полковнику очередную новость.
- Полуян, на допрос!
- Э, Полковник, опять тебя крестный мочалить собрался? - Вадуд возмущался
искренне. - Вот сволочь поганая!
В камере для допросов Полуяна ждал прокурор флота полковник Щеглов.
Грохнула, закрываясь, тяжелая дверь.
- Садитесь, Игорь Васильевич.
Полковник открыл атташе-кейс. Вытащил газету. Постелил на стол. На газету
поставил бутылку водки и два алюминиевых стаканчика.
Полуян с недоумением следил за действиями полковника. Столкнувшись с
демократическим правосудием, он понял: провокации можно ждать откуда угодно.
Полковник, должно быть, угадал его мысли. Сказал глухо, скорбным голосом:
- Ты извини, Полуян. У меня большое горе. И поделиться не с кем. С хорошим
мужиком, имею в виду. Жена только плачет.
Полуян промолчал, не понимая, почему именно с ним прокурор решил
поделиться своим горем. А тот между тем продолжал:
- Сына у меня убили. Лейтенанта. В Чечне. Под каким-то Урус-Мартаном. - И,
словно испугавшись, что его перебьют, торопливо стал объяснять: - Двух месяцев
не прослужил парень. И не нашлось рядом командира вроде тебя. Не нашлось. Я и
раньше понимал твою правоту. Давай выпьем за тебя, если позволишь. Уже вторую -
за сына...
Прокурор полковник Щеглов давно не обманывался насчет лицемерия
отечественного правосудия. Почему у статуи Фемиды завязаны глаза? Так, мол,
лучше всего достигается беспристрастность: не вижу, кто передо мной, потому сужу
честно. Но суть скорее всего в ином: глаза завязаны, чтобы не было стыдно, когда
весы правосудия врут. А врут они во всех случаях, если на чашу, противоположную
той, где оказывается правда, навален груз золота или власти. Потому даже с
закрытыми глазами опытные служители Фемиды сразу чувствуют, в какую сторону весы
тянут сильнее. Не дураки же в конце концов чины, олицетворяющие справедливость.
Для себя Щеглов выводил слово "юстиция" не из древней латыни. Прекрасный
знаток английского, Щеглов считал, что понятие, некогда имевшее корнем слово
"just" - правосудие, теперь стало выражать иное: "Just as you say, sir!" -
"Именно так, как вы говорите, сэр!" При этом под "сэром" подразумевается не
закон, а начальник, этот закон попирающий.
Если беспристрастно смотреть на поведение подполковника Полуяна, то по
всем статьям закона он был прав. Президент страны, начиная войну в Чечне,
устроил так, чтобы боевые действия федеральных войск войной не назывались.
Законодательный орган государства сделал вид, что никаких нарушений закона не
заметил. Генеральный прокурор - верный барбос на поводке правительства - даже не
тявкнул, хотя ему в числе первых надо было подумать о недопустимости нарушений
федеральных законов. Конституционный суд - ареопаг лицемеров - принял решение,
оправдавшее поведение президента. Впрочем, попробуй, не оправдай! "Just as you
ordered, sir!" - "Как вы приказали, сэр!" Выучка всегда сказывается.
Вот и вышло, что в России не ведется война: просто проводится обычная
полицейская операция по ликвидации "бандитов". А "бандиты" эти особого рода. У
них обученная армия плюс самолеты, танки, артиллерия, космическая связь и
вездесущая разведка. В боях с этой армией федеральные войска умываются кровью, а
командование бросает в бой бритоголовых мальчишек. Первое же прочтение протокола
допросов, которые проводил майор Трескун, повергло Щеглова в уныние. Стало ясно:
подполковник не трус, каким пыталось представить его начальство. Этот человек
прошел горнило Афганистана, хлебнул лиха, выжил, дважды награжден орденами. Но
комбата искренне беспокоила судьба новобранцев, которых без подготовки, без
обкатки на стрельбищах и полигоне приказали бросить в мясорубку, требовавшую
мяса, как можно больше мяса.
Щеглов понимал и другое: где-то в Москве, в документах организационномобилизационного
управления Генерального штаба батальон Полуяна обозначен всего
лишь как обыкновенная боевая единица. Для штабистов за понятиями "полк",
"батальон" никогда не стоят конкретные люди. Батальон - три роты. Рота - три
взвода. Обычная цифирь. Пешки на доске войны. Приказывая бросить в бой какое-то
число подразделений, стратеги с Арбата все ещё живут стереотипами прошлых лет,
когда армия была Советской, каждый батальон лишь на треть состоял из новобранцев
и не было в войсках голодных солдат.
Щеглов понимал, что Полуян не стратег. Он обычный тактик, искушенный в
ведении боя, а не в политических играх. Честный служака, веривший в то, что
начальник - отец подчиненных, который обязан заботиться о солдатах. И заботился
он о них искренне, не играл роль благодетеля, а был им, о чем свидетельствовало
то, что Полуян сам опрометчиво сунул голову в петлю закона, хорошо понимая: это
не принесет ему благополучия и славы.
По своей солдатской наивности подполковник не думал о том, какие ставки
делались в этой войне, какие надежды связывались с легкой победой. Война
означала закрепление кресел под генеральскими задницами, огромные деньги,
маршальское звание министру обороны, падающие на погоны большие звезды, гром
победных маршей, строчки в энциклопедии...
И вот, оказавшись лицом к лицу с подследственным, Щеглов понял, что
произойдет, если трибунал дрогнет под давлением командования флота. О том, что
такое давление существует, сомневаться не приходилось.
Разорвав прозрачную упаковку, Щеглов выложил на стол аккуратно нарезанные
ломтики лососины. Высыпал яблоки и апельсины. Положил свежий огурец.
Полуян наблюдал за этими приготовлениями с двояким чувством. Он сомневался
в искренности служителя закона. В то же время искренне соболезновал прокурору
как отцу, потерявшему сына.
Щеглов откупорил бутылку.
- Так выпьем?
- Сначала за вашего сына.
Они выпили молча, глядя друг другу в глаза. Полуян заметил, как по щеке
полковника скатилась слеза. Стало до боли жаль этого человека, но выразить
сочувствие после первой рюмки, выпитой за упокой, не позволял обычай. После
того, как выпили по третьей, Полуян спросил:
- Если честно, сколько мне влепят?
- Если честно, не знаю. - Щеглов не хотел лицемерить. - Но постараюсь
помочь...
- Гору руками не сдвинешь, как ни старайся. - Полуян горько усмехнулся.
"Еще какую гору", - подумал Щеглов, но промолчал. Рассказывать о тайнах
своего "цеха" он не собирался.
- Почему вы отказались от адвоката?
- Мне будет неприятно, если кто-то станет доказывать мою невиновность. Я
совершил преступление и готов за него ответить сам. Без посредников.
- Все же зря. Адвокат...
- Не надо, полковник. Я прекрасно понимаю: судьи придут на заседание с
готовым решением. Или может быть иначе? На хрена тогда нужен государству суд,
если он будет молоть не тем помолом, какой ему заказывают?
"А он, оказывается, действительно все понимает", - подумал Щеглов.
Нормальному человеку трудно себе представить масштабы коррупции,
охватившей Россию. Работяга, систематически таскавший со своего родного завода
медную проволоку и боявшийся схлопотать в случае поимки срок, не в состоянии
понять, как можно украсть и присвоить себе целый завод. Вор-"щипач", забравшийся
в чужой карман и пойманный за руку милицией, не представляет, как ему могут
простить преступление, если Уголовный кодекс требует припаять не менее года
исправительных работ. "Щипачу" достаточно взглянуть в ясные стальные глаза
судьи, и он уже понимает: закон суров, но это закон, и суровый судья
непоколебимый его служитель. Но карманник не может понять того, почему ни один
ворюга в стране, присвоивший миллиард, принадлежавший доверчивым вкладчикам, ещё
не попал под суд и не глядел в стальные глаза закона... Миллиарды рублей, миллионы
долларов прилипли к рукам мошенников, но ни прокуратура, ни правосудие вроде бы
ничего этого не замечают...
Но хуже всего то, что судебная система, именуемая демократами "третьей
властью", оказалась под двойным давлением. То есть, помимо всевозможных
чиновников, на правосудие стали влиять большие деньги и тугие кошельки. Щеглов
вспомнил адвоката Гусарова, наглого и франтоватого типа, бравшегося за дела
заведомо обреченные, если их решать по закону. Однако Гусаров добавлял к
мизерным окладам судей суммы, позволявшие господам "крючкам" ставить каждый день
на обеденный стол икру, строить дачи, совершать круизы за теплые моря...
Судьи знали: если Гусаров дает, то уже не продаст и не выдаст - ни на
дыбе, ни под горячим утюгом на пузе. Если бы адвокат раскололся и рассказал о
своих художествах правду - подписал бы себе смертный приговор.
Не честнее была жена Гусарова - Гусариха, как её прозвали в судах. Эта
дама учила клиентов фабриковать необходимые суду доказательства. Выросшая в
коммунальной квартире, Гусариха привыкла к склокам, умела врать, глядя на людей
взглядом невинным и несомненно честным.
Бравируя своим адвокатским влиянием, Гусаров в порыве откровенности
однажды сказал Щеглову:
- Ты все служишь? Ну это зря. Нынче государевы опричники ни хрена не
стоят. А у меня с бабой - во! - Гусаров сжал кулак. - Все судьи здесь. Все как
миленькие. Даже Наташа Жигалова. - Щеглов знал, что председатель краевого суда
Наталья Игоревна Жигалова, женщина с вежливыми манерами и ясным взором, умела во
всех случаях придавать своим решениям видимость законности и объективности. Но
не верить Гусарову Щеглов не мог. Он знал: адвокат не трепач. Значит Ната брала.
Втихаря и по-крупному. Затем принимала решения, которые были нужны заказчику. Ай
да Ната, страж справедливости... Как изволите, господин капитал! Как скажете.
Раздеться и лечь? Пожалуйста. Главное, позвольте остаться с завязанными глазами,
все же я олицетворяю правосудие...
Щеглов часто вспоминал одного из своих учителей, генерала юстиции Другова.
В самое мрачное для советского правосудии время, когда приказ начальника
приравнивался к закону, Другов умел вести дела, оставаясь в ладу с совестью.
Щеглову запомнился случай, свидетелем которого он стал во время
академической стажировки в Главной военной прокуратуре.
На одном из учений на пусковой установке взорвалась зенитная ракета.
Министр обороны, видевший это своими глазами, счел, что во всем виноват командир
батареи, и рассвирепел.
- Отдать под суд! - Министр был предельно категоричен. - Такие проступки
прощать нельзя!
Какие проступки? Технический брак, допущенный предприятием-изготовителем?
Но в чем же вина командира? За что его судить?
Когда прокуратура завела уголовное дело, Щеглов напрямую спросил Другова:
- Вы считаете, что все это законно?
Генерал посмотрел на стажера, как на несмышленыша.
- Почему нет? Министр обороны имеет право отдавать под суд любого офицера.
- Выходит, мы можем "припаять" человеку срок, хотя тот ни в чем не
виноват?
- Старший лейтенант! - Генерала такое подозрение задело за живое. - Что за
выражение? Скажите ещё - залудить... Это, кстати, делаем не мы, прокуратура, а
суд. В данном случае трибунал. Потом учтите, юриспруденция в хорошем смысле -
это умение на правовом поле сводить концы совести с концами закона. Мы проведем
следствие. Передадим материалы в трибунал. Там состоится слушание дела. Вины не
обнаружат. Майора оправдают. Но у нас будет основание доложить, что высочайшее
повеление выполнено.
- Да, но сколько нервов потреплют командиру? Ему же никто не скажет, чем
окончится дело.
- Ты думаешь, мне оно не стоит нервов? И откуда у тебя, будущего юриста,
мнение, что прокурор обязательно сволочь, которой доставляет удовольствие
"законопатить" человека покруче и надолго?
Со стажировки Щеглов уехал с ясным пониманием: никакой закон не в
состоянии защитить права человека, если слуги закона прислуживают властям
предержащим. Позже он убедился в этом, наблюдая за взлетами и падением плеяды
Генеральных прокуроров страны - господ Степанкова, Сухарева, Илюшенко. Все они
служили не закону, а своим шефам. Судьба их оказалась одинаковой. Втайне Щеглов
даже радовался, что, угодливость тех, кому положено быть эталоном честности,
наказывалась позорными отставками.
Полуяну повезло: память о потерянном сыне подвигла Щеглова встать на
защиту офицера, обреченного начальством претерпеть скорый суд и расправу.
Телефон спецсвязи в кабинете начальника Главного управления кадров
Министерства обороны - ГУК МО - тихонько защебетал. Генерал-полковник Ерашов,
измотанный заботами о своем беспокойном хозяйстве, резких звонков не любил. Они
били по нервам, заставляли вздрагивать. И было от чего. Сюда, в здание на
пыльном Хорошевском проезде, расположенном неподалеку от морга знаменитой
Боткинской больницы, ежедневно поступали сообщения об ухудшавшемся здоровье
армии, умиравшей от безденежья. Некогда мощный офицерский корпус - предмет забот
армейских кадровиков - на глазах хирел (один из генералов-остроумцев произносил
слово не иначе как "херел") и разваливался.
Ерашов повернулся к столику, который оккупировала батарея аппаратов связи,
взял трубку.
- Слушаю.
- Здравия желаю, Василий Максимович. Генерал Мартынов. ФСБ.
С контрразведкой Ерашову приходилось контактировать постоянно. Генераллейтенанта
Мартынова он знал хорошо, тем не менее тот, звоня по делам, считал
необходимым добавлять название своей, теперь уже далеко не всемогущей конторы -
ФСБ.
- Здравствуй, Андрей Андреевич. Опять у вас что-то стряслось?
- Придется звонить тебе почаще. - Мартынов вздохнул сокрушенно и тут же
пояснил: - Чтобы не думал, что я о тебе вспоминаю только в пожарных случаях.
Впрочем, сегодня ты угадал... - ("А на кой бы тебе иначе звонить?" - подумал
Ерашов). - У нас захват...
- Ну, ребята! Скучать вам не приходится. - И тут же серьезным тоном: - Чем
могу?
- Ведем расследование. Главарь банды - Рахман Мадуев. Помоги выяснить, не
проходил ли этот тип службу в офицерских должностях. Если да, то где и в каких
званиях.
- Можешь подождать у телефона?
- Что за вопрос? Жду.
Ерашов нажал на клавишу аппарата внутренней связи. Ответили без задержки.
- Полковник Карманов. Слушаю вас, товарищ генерал.
- Федор Федотович, выдай мне справку. Рахман Мадуев. Что, где, когда?
- Минутку, товарищ генерал.
Карманову удалось "сэкономить" время. Он доложил о результатах поиска уже
через сорок восемь секунд.
- Рахман Мадуев в кадрах не состоял. В Забайкальском округе служит
подполковник Салах Мадуев. Командир батальона. Но он скорее всего другой
человек...
- Я догадался, Карманов. Спасибо. Ерашов отключил аппарат. Взял трубку,
лежавшую на столе. Сказал:
- Андрей Андреич, надеюсь ты слыхал наш разговор?
- Да, спасибо за помощь. И мой совет: я бы на твоем месте пригляделся к
тому подполковнику. Вам нужны новые заботы? Он, скорее всего, чеченец. Так? А
вспомни-ка, что наш шеф сказал: если не бандит, значит, не чеченец.
Ерашов ещё некоторое время сидел, размышляя о том, как ему поступить в
сложившейся ситуации. Мартынов наверняка разговор не забудет и когда-нибудь
поинтересуется...
Генерал сидел, положив руки на стол, как говорят, "весь из себя" - в
новеньком мундире, с погонами вроде тех, что носят старшие прапорщики - три
звезды в одну шеренгу. Только звезды куда больше размерами, чем те, что положены
унтер-офицерам. И стол - солидный, по должности.
За спиной генерала стоял трехцветный флаг, без которого в наши дни не
обойтись даже предпринимателю. На левом рукаве мундира - красочная нашлепка. И
не простая, тиражированная фабрикой фурнитуры, а специальная, генеральская.
Фирма!
На столе перед Ерашовым в тонкой золоченой раме портрет президента
Ельцина. И тоже не простой. С автографом. Такие Верховный подарил всем, кто
стоял за него в то время, когда кресло вождя казалось шатким и подпереть его
можно было только штыком и танком. Правда, если честно, Ерашов не знал - сам ли
президент вывел подпись или она вляпана наискосок факсимильным способом. Тем не
менее подпись была.
Ерашов долго смотрел в прищуренные глаза верховного главнокомандующего и
наконец прочитал в них решение: быть крутым и резать по живому - генеральский
неоспоримый долг.
- Полковник Капто? - Голос Ерашова был полон требовательности. - Быстро ко
мне.
Участь подполковника Салаха Мадуева была решена.
Капто Савелий Игнатьевич, мало кем знаемый в огромном генеральском улье,
был незримым ангелом-хранителем и губителем офицерских судеб. Он готовил приказы
на подпись министру. Приказы об увольнении. Приказы о назначениях.
Что поделаешь, офицеры живут на земле, а судьбы их решаются на небесах.
Для военного люда адрес небес - Москва, 1-й Хорошевский проезд.
Волею громовержцев в одном документе на исключение из списков действующего
офицерского состава среди других имен оказались: подполковник Полуян Игорь
Васильевич и подполковник Мадуев Салах.
Командир полка упорно отводил от Салаха взгляд, крутил в руках красный
карандаш с обломанным грифелем.
- Слушаю вас, товарищ полковник.
Приученный к упряжи конь знает все дороги, по которым ему пришлось таскать
за собой телегу. Кадровый военный как конь, но ему редко бывает известно, куда
его повернут, натянув поводья.
- Ты мне веришь, Салах?
Мадуев посмотрел на полковника с удивлением. Вопрос "веришь - не веришь"
куда больше подходит для выяснения отношений двух любовников, нежели для беседы
командира полка с подчиненным ему комбатом.
- Что случилось, Борис Васильевич?
- Ты мне не ответил.
- Меня удивляет сама постановка вопроса. Разве я давал повод сомнений в
моем доверии?
- Хорошо. Слушай. Из Москвы из ГУКА пришел приказ о твоем увольнении...
Все что угодно ожидал услышать Салах - приказ выехать в длительную
командировку в Тмутаракань, распоряжение сдать батальон и принять роту в связи с
сокращением штатов. Наконец, могли сказать, что утрачена надежда на скорое
получение долгожданного жилья. Но увольнение?.. Как обухом по голове.
Будто сквозь вату входили в уши глухие слова командира:
- Хочешь, можешь не верить, но ни полк, ни дивизия представлений на тебя
не подавали. Я спрашивал комдива. Он удивился не меньше, чем ты.
- Может быть, куда-то переводят?
- Если бы! (Полковник к этим словам прибавил весомый довесок мата.) В
приказе сказано прямо: уволить в запас.
Впрочем, увольнение не пугало Салаха. Это не так страшно и не так опасно,
как падение без парашюта. Самым неприятным в этой истории было то, что его,
подполковника, кадрового военного, отмеченного двумя ранениями и двумя боевыми
орденами, выталкивали в бомжи без всяких объяснений.
На ум пришла горькая мысль. О том, как долго его мытарили, прежде чем
зачислить в военное училище. Анкеты. Справки. Проверки. Дополнительные анкеты.
Подробная автобиография. Наконец, экзамены. И вот теперь выясняется, что все
прошлые хлопоты пошли псу под хвост. Офицера можно вышвырнуть из строя вон, даже
не объясняя ему за что и почему.
В Москве, в ГУКЕ, где каждая живая душа лишь номерной символ в файлах
большого компьютера, о судьбах отдельных людей не пекутся. Там работают не с
людьми, с кадрами. Идет приказ: тысяче офицеров присвоить очередные звания. Сто
человек произвести в офицеры. Две тысячи - уволить. Все нормально, не так ли?
Объяснить себе "как" куда проще, чем выяснить "почему". А именно последнее
больше всего интересовало Салаха. Мысль не могла сосредоточиться на чем-то ином
- ведь под зад коленкой дают далеко не каждый день.
Может, всплыла история детских шалостей? Вряд ли. Прежде всего потому, что
все это осталось в далеком прошлом. Во-вторых, затеряно в дебрях зарубежной
республики - Казахстана. Да и было-то что? Пустяк.
Раннее детство Салаха прошло в казахском поселке при небольшой
железнодорожной станции, на границе степи и гор. Утвердить себя в положении,
позволявшем смело ходить по главной улице поселка - пыльной, пропахшей кизячным
дымом и ослиной мочой, можно было только силой и кулаками. Поселок строго
делился на предгорный "чеченский" верх и степной "казахский" низ. Чеченцы
предпочитали селиться повыше, казахи выбирали места поровнее. Пересечь границу
чужой территории представителям обеих сторон бывало небезопасно: слабых здесь
били смертным боем, налетая дикой мальчишечьей стаей.
Чаще всего инициаторами столкновений становились казахские мальчишки. На
этой земле они чувствовали себя исконными хозяевами и не особенно жаловали
пришельцев, которых сюда привезли в давно забытые времена в телячьих вагонах под
бдительной охраной солдат НКВД.
Встречая одногодка-чеченца, казашата, предпочитавшие действовать методом
стаи "каскыров" - волков, задирали его, крича: "Шешен!" Далее следовало
казахское выражение, оскорблявшее достоинство чужих матерей. Такого горячая
кавказская кровь, не остуженная холодными ветрами Казахстана, терпеть не
позволяла, и драки возникали неизбежно.
Кто-то после двух-трех избиений ломался, поднимал лапки вверх, и его
больше не трогали, именуя в глаза "иттын баласы" - сукиным сыном.
Салах быстро понял: сила не столько в кулаках, сколько в оружии, которое
делает кулак куда опаснее, и ещё в наглости, пугающей врагов, во внезапности
нападения и, наконец, в деньгах, помогавших покупать благосклонность правосудия.
От казашат - "каскыров" - без ножа не отбиться.
Однажды Салах достал "пчак" - нож с наборной рукояткой, который дядя, брат
матери, уже умерший, привез как память из мест заключения. Мальчик долго точил и
без того острое лезвие, ширкая им по наждачному камню. Поширкав, пробовал
пальцем - как будет резать.
Спрятав нож в рукаве, он в одиночку вышел на Джамбульскую - узкую и
пыльную улицу, тянувшуюся от оросительного арыка Рамадан к железнодорожной
станции. Шел неторопливо, временами задерживался, босой ногой разгребал мягкую
пыль. Ему нужно было привлечь к себе внимание стаи, дать ей время собраться.
Противники появились быстрее, чем ожидал Салах. Уверенные в своем
превосходстве над парнишкой, которому уже несколько раз доставалось от них,
казашата даже не пытались окружить Салаха, а шли скопом ему навстречу. Догнать и
окружить приятнее, когда тот побежит.
- Шешен амын!.. - как клич "иду на вы", бросил матерные слова главарь
стаи.
Салах шел навстречу волчатам с ледяным спокойствием. Он знал: вид крови
всегда пугал казашат, и потому резать кого-то насмерть не обязательно. Важно
исхитриться и пырнуть ножом хотя бы двоих - самого смелого и наглого -
предводителя стаи пятнадцатилетнего Батыра Кожахметова, которого чеченцы
называли Бокбала - Говнюк, и его ближайшего "карындоса" - дружка Алима по
прозвищу Курсак - Брюхо.
Выполнить план удалось без каких-либо затруднений. Бокбала и его приятель
шли на два шага впереди всех.
Салах чуть замедлил шаг.
- Э, Бокбала, жаксыма сыз? (Говнюк, как поживаешь?)
Бокбала даже не попытался понять, почему это чеченец вдруг так осмелел.
Его оскорбило обращение, которое в глаза ему никто произнести не смел. Он и сам
был силен, а ко всему "ата" - отец - председатель сельсовета. Это понимали не
только чеченские пацаны, но и чеченцы взрослые. И вот!..
С криком "Ур!" - "Бей!" Бокбала бросился на Салаха.
Сверкнуло жало клинка, вошедшее в бедро нападавшего. Бокбала завизжал
тонко и голосисто, как подраненный заяц. Курсак, ничего не понявший, рванулся на
подмогу атаману.
Салах увернулся от его кулака и пырнул противника в толстую круглую
задницу.
Визг, кровь - какая после этого драка? Салах, оставив подколотых вожаков,
бросился на стаю, дико матерясь по-казахски. Ребятня, увидевшая, что уже сделал
чеченец с их предводителями, рванулась в разные стороны, точно воробьи.
Салах неторопливо свернул в переулок и лишь потом побежал. Он понимал:
обычная драка с разбитыми носами и содранными коленками - одно, а стычка, в
которой порезаны сразу двое парней - уголовное дело. Значит, надо скрываться.
Он вышел на тракт и потопал в сторону Чимкента, не представляя, что делать
дальше и как быть. Знал лишь одно: в городе будет легко укрыться.
Салаха - тот брел по обочине шоссе, километрах в пяти от поселка, -
перехватил участковый милиционер старший лейтенант Максим Иванович Чигирик. Он
догнал парня на разбитом, замызганном грязью "газоне". Выскочил из машины.
Схватил мальчишку за руку.
- Где нож? - И повторил вопрос по-казахски: - Пчак каерды?
Салах безропотно протянул милиционеру оружие. Чигирик лишь мельком
взглянул на нож, размахнулся и зашвырнул опасную железку далеко в сторону от
дороги. Грубо подтолкнул парня к машине.
- Залезай, герой!
Захлопнув дверцу за пассажиром, сел за руль. Салах даже не попытался
убежать - уже остыл после драки и теперь понимал: расплата неизбежна.
- Ты понимаешь, что натворил?
Чигирик задал вопрос, не отводя взгляд от дороги. От горячего асфальта,
обильно политого ночным дождем, поднимался пар - мутная пелена плыла над шоссе,
заполняя каждую низинку.
- Куда вы меня везете? - Салах хорошо понимал, что наделал, но его в тот
момент больше всего интересовало, как намерен с ним обойтись милиционер - сразу
ли повезет в тюрьму, или отдаст на расправу казахам?
- В Тюлькубас.
Название этого места Салах знал, но не понимал, зачем Чигирику
понадобилось тащить его в такую даль, когда родной поселок был совсем рядом.
- Зачем туда?
- Хочешь домой? И ничего больше? Нет, туда ты у меня не поедешь. Не
хватало, чтобы из-за тебя у меня на участке началась национальная резня.
Поживешь у моей сестры. Немного поумнеешь.
- Что я вам хорошего сделал? - спросил Салах, искренне полагавший, что
добром положено платить только за добро.
- Мне, милый, никто из вас ничего хорошего не делает. Одни неприятности.
Но отдавать тебя роду Кожахметовых я не стану. Слишком дерьмовые они людишки,
хотя и начальнички. Я представляю, до чего тебя довел Бокбала, если ты взялся за
нож.
- Довел, - эхом отозвался Салах, понимая, что ему надо хоть как-то
оправдать себя в глазах милиционера.
Но тот на такое оправдание внимания не обратил.
- Твоей матери скажу, где ты. Но пусть не дергается, не пытается тебя
увидеть. Пока дело не забудут, надо тихо сидеть. Иначе тебя под статью подведут.
И тю-тю - колония. Ты понимаешь?
Дело не забывалось почти год. Влиятельный род Кожахметовых, выходцев из
племени сары-уйсинов Улы Жуса - Старшего Жуса, был сплоченным и очень
влиятельным. "Вся власть Советам, все Советы - Кожахметовым". Эти слова любил
повторять аксакал Назарбай в веселом застолье с водочкой, бараном в казане и
морем кумыса в бурдюках.
Все опасное время Салах пересидел под крылом русского участкового
милиционера Чигирика, у его родственников.
Чигирик помог Салаху поступить в профессиопально-техническое училище в
Каратау, стать бурильным мастером геологической разведки. Со свинцово-цинкового
рудника Салаха взяли в армию, а его родня вернулась в Чечню, оставив Казахстан
казахам.
Нет, не игра с ножом в босоногом детстве, что-то другое подставило Салаху
ножку в расцвете сил и карьеры. Но что? Угадать он так и не смог.
Полуяна освободили из-под стражи прямо в зале заседаний суда. Изменив
подсудимому инкриминируемую ему статью 238 "Неповиновение" на 239 "Неисполнение
приказа", судьи вынесли подсудимому наказание в виде лишения свободы сроком на
один год. И тут же было объявлено, что подсудимый Полуян подпадает под указ об
амнистии и подлежит освобождению.
Такой исход процесса удивил многих. Кое-кто даже подумал, что наконец-то
суды проявляют в решениях самостоятельность. Но все обстояло куда проще. Шум
вокруг дела Полуяна в средствах массовой информации подхватила зарубежная
пресса. Это вызвало беспокойство в Министерстве иностранных дел. В адрес
президента пошла записка, в которой излагались возможные осложнения в отношениях
России с Западом. Короче, суду из Москвы порекомендовали спустить дело на
тормозах. Что и было сделано.
Клавдия Ивановна с букетом цветов, в окружении представителей Комитета
солдатских матерей встретила Полуяна у выхода из суда - в зал заседаний по
решению председателя никого не пускали.
Когда они остались одни, Клавдия Ивановна передала ему толстенную пачку
писем, перевязанную суровой ниткой. Полуян взял верхнее с обратным адресом:
"Тверь. Почтамт. До востребования. Зеркаловой". Разорвал конверт. Письмо было
кратким.
"Уважаемый Игорь Васильевич!
Сообщаю вам, что развод между нами оформлен юридически. Вы теперь
свободны. Во всяком случае, от меня. Как поступит с вами закон, меня интересует
мало. Да, вы теперь знаменитость. Но та, которая будет носить вам передачи, горя
нахлебается. Уж я-то знаю и ей не завидую. Прощай. Не пиши.
Теперь уже не ваша Валентина".
Полуян скомкал письмо, глянул по сторонам и швырнул комок бумаги в
мусорный ящик на углу улицы. Попал. Посмотрел на Рудину.
- А я, Клавдия Ивановна, решил возвращаться в отчий дом. На родину.
- И где он у вас? - спросила она с печалью.
- Отчий дом? В станице Ковыльной. На юге. В степи. - И вдруг спросил: -
Клавдия Ивановна, вы бы поехали со мной?
- Это предложение? - Она посмотрела ему в глаза.
- Точно.
- Да, - ответила она тихо, но твердо.
- Тогда сейчас возвращайтесь в гарнизон. Увольняйтесь. Собирайте вещи.
Пакуйте. Я приеду на место и сразу дам телеграмму.
Она протянула ему руку.
Он прижал её к губам.
С центрального аэровокзала столицы Полуян отправился на Курский
железнодорожный.
Москва поразила Полуяна выставленной напоказ роскошью витрин на
центральных проспектах и обильной демонстрацией нищеты, нашедшей приют ниже
тротуарного уровня.
Едва тронулся поезд метро, в вагоне раздался громкий требовательный голос:
- Дорогие граждане! Мы люди нездешние. Беженцы. Нас двадцать три семьи.
Живем на Киевском вокзале. У нас нет денег. Можете посмотреть мои документы.
Когда на удивление опрятно одетая цыганистого вида женщина проходила мимо,
Полуян почти украдкой, словно делал нечто предосудительное, сунул ей в руку
пятисотку и тут же вежливо отвернулся.
С "Театральной" он перешел на "Площадь Революции" и поехал в сторону
"Курской". И опять в вагоне появилась просительница, на этот раз другая. Но
репертуар её оказался знакомым:
- Дорогие граждане! Мы люди нездешние. Беженцы. Нас двадцать пять семей.
Живем на Казанском вокзале...
На сей раз в карман за пятисоткой Полуян не полез.
Что-то незнакомое, неуловимо порочное витало в столичном воздухе, но что
именно, Полуян не мог для себя сформулировать. А шокировало его многое.
На сиденье "для инвалидов и лиц пожилого возраста" в вагоне метро
устроилась фигуристая девица с книжкой в руке. Не обращая внимания на окружавших
её людей, она методично двигала челюстями. И вдруг, приоткрыв ярко накрашенные
губы, выдула изо рта сверкавший влажным блеском пузырь, напоминавший надутый
презерватив. Затем девица втянула "презерватив" в себя и опять задвигала
челюстями.
Трудно сказать, что отразилось на лице Полуяна, но женщина средних лет,
стоявшая у двери вагона, посмотрела на него, улыбнулась и сочувственно покачала
головой: мол, вот, как у нас теперь.
Выждав, когда теснота в вагоне уменьшится, Полуян ушел в торец вагона,
подальше от девицы, публично гонявшей во рту кондом. И тут же оказался рядом с
парочкой, сжимавшей друг друга в объятиях и целовавшейся взасос. Раздражение
достигло предела. Полуяна так и подмывало сказать парню, тискавшему подругу: "Да
вали её на пол, я отодвинусь". Но он смолчал. Перед остановкой целующиеся
перестали стонать от страсти и, расцепившись, направились к выходу. Полуян
смотрел на них обалдело: страстные любовники были лицами женского пола...
Еще до этого, подняв глаза, Полуян увидел сверкавшую лаком рекламу:
"ЭФФЕРАЛГАН УПСА. ЖИВИТЕ БЕЗ ОЛИ". Он долго вдумывался в смысл, стараясь понять,
что же рекламируется и почему с помощью эффералгана надо обходиться без Оли, а
не без Маши или Дуси. Наконец понял: вагонный остроумец затер в слове "БОЛИ"
букву Б и заранее хохотал, представляя обалдевших пассажиров, отгадывающих
шараду.
Потом Полуян стал обращать внимание на тексты рекламы, завоевавшей в
вагонах все свободные места между потолком и стеклами окон. И почти повсюду
находил следы работы остряков. На красивом плакатике с изображением двух женщин
- уродливо толстой и картинно фигуристой - с призывным вопросом "ВЫ НЕ ЖЕЛАЕТЕ
ПОХУДЕТЬ К ЛЕТУ?" умелая рука затерла букву Д, придав вопросу совсем иное, более
игривое звучание.
Курский вокзал - огромный, бестолковый - поражал малолюдностью. Окончилось
время странствий: не по зубам стали билетики многим из тех, кто раньше был легок
на подъем и мотался по стране из конца в конец. Чтобы попасть в зал ожидания,
надо было предъявить железнодорожный билет или выложить семь "косых" рублями.
Преграждая вход в зал, в дверях стоял жилистый парень в сером форменном
комбинезоне. На голове - такого же цвета кепи. На груди - элегантная блестящая
бляха. Все чин-чинарем.
- Билет.
Полуян решил не доставать проездной, а проверить стража на стойкость.
- Ищу приятеля. Разреши пройти туда и обратно.
- Семь штук. Потом ищите, хоть до вечера. - Раздобрился: - Может, найдете
там и подругу.
- А если выйду и снова захочу войти?
- Семь штук.
Строго работал серый комбинезон. Что ж, старайся, парень, вкалывай.
В кассовом зале к Полуяну подплыла цыганка, маленькая, вертлявая.
- Красавец, купи кожаную куртку. Недорого.
Два молоденьких милиционера стыдливо отвернулись. Деликатные!
Куртка Полуяну не требовалась, и цыганка проворчала что-то с таким
неудовольствием, словно у неё пытались отобрать кошелек.
Без особого труда Полуян приобрел билет на поезд, который шел до
Владикавказа, минуя территорию вольной Украины с её таможнями и купонами.
Полуян много лет летал самолетами, но любил поезда. С детства.
Было нечто магическое в составах, проносившихся вечерами. Перестук колес,
зеленые вагоны, окна, освещенные изнутри теплым сиянием, красные зрачки
хвостовых огней, уносящиеся в темноту... Летит мимо состав, сметая с откосов пыль,
и кажется стороннему наблюдателю, что мчится вперед, проносится чужая интересная
жизнь, полная света и счастья, несется в неведомые дали, где её ждут солнце,
песок, разливанное море удовольствий и развлечений.
В детстве Полуян мечтал когда-нибудь попасть в сверкающий огнями мир
поездного счастья, и в первый же раз, когда ехал по документам военкомата
сдавать экзамены в военное училище, пришло к нему понимание: поезд только
внешняя оболочка, создающая для человека иллюзию благодати. Внутри вагонов, как
и в самой жизни, все разложено по полкам, с разной ценой на билеты.
Игорь ехал в общем вагоне и бережливо расходовал нехитрые харчишки,
которые мать собрала в дорогу, а в соседнем вагоне-ресторане гужевались с
бифштексами и шампанским, с шашлыками и коньячком люди, уверенные в своем праве
есть и пить лучше других.
Много с тех пор пришлось Полуяну поездить в разных поездах по разным
направлениям. Он привык к вагонной тряске, к жестким и мягким полкам, к
перестуку колес под самым ухом, к вони общественного сортира, не видел в этом
ничего необычного, ему непонятного; и все же поезда, проносившиеся мимо, попрежнему
рождали в нем полузабытые чувства непонятной зависти и тоски.
Время до отхода поезда Полуян провел в городе. Прошелся по Тверской,
испытывая чувство унижения от того, что находился в оккупированной иностранцами
столице некогда самостоятельной России. Названия чужеземных фирм, навязчивая
иноязычная реклама - все это раздражало и злило.
Потом он поехал в Парк Победы. С недоумением обошел главный монумент
мемориала - беременную грузинку Нику Церетелли, повисшую на русском штыке. Что
собирался доказать скульптор, подвесивший бабу на такой высоте, Полуян так и не
понял.
Затем он попытался прочитать названия городов, выбитые на гранях
дурацкого, обелиска, но понял: без бинокля не прочесть. И тут же пожалел, что
администрация не поставила вокруг монумента лежаки - был бы и дополнительный
доход, и посетители бы избавились от риска свернуть себе шеи, задирая головы к
небесам.
Пока Полуян осматривал обелиск, сзади подошли двое пожилых мужчин, скорее
всего ветераны.
- Ни хрена себе! Сколько же надо было дать взяток, чтобы разрешили
залудить этот хер собачий в таком месте?
- Говорят, скульптору самому отвалили деньгу, и немалую!
- Вот еврейцы, иху мать! Ну, страна Хазания!
Отходя в сторону, Пояуян обернулся. Оба мужчины в самом деле в прошлом
были вояками без дураков. Их пиджаки украшали не юбилейные медали, выданные за
присутствие, а боевые ордена. У одного было два Красных Знамени, у второго -
Александр Невский и Красная Звезда.
Такие имели право судить о том, как увековечивали их дела.
Поезд уходил от первой платформы. Полуян вошел в купе, небрежно бросил на
полку котомку и повернулся, чтобы выйти в коридор. В дверях, как на стену,
наткнулся на мужика. Его плотная фигура в пиджаке, под которым не было ничего,
кроме тельняшки, закрыла проход. Глаза их встретились. И они узнали друг друга.
- Полковник!
Мощная ладонь, которую одной рукой не ухватишь, потянулась навстречу
Полуяну.
- Топтыгин! Ну, даешь! - Полуян пожал протянутую ему руку, затем толкнул
здоровяка, - толкнул, как бетонную стену. - Давно выскочил?
Это был разговор сокамерников. Иван Медведев с тюремной кликухой Топтыгин,
молчаливый гигант с верхних нар, мало с кем общавшийся, никого не трогавший, но
и к себе приставать не позволявший, явно был большим авторитетом в кругах, о
существовании которых обыватели знают только понаслышке.
Топтыгин оказался богатеньким, как Буратино. Он потряс свой "сидор" и
выложил на столик яства, о которых Полуян и думать забыл: балычок, икорка обеих
цветов, севрюжка, копченый угорь. Тут же возникла и обязательная бутылочка.
- Что, Полковник, "с поехалом"? Они выпили за "поехало", потом уже за
встречу, за избавление от неба в клетку. Выцедив до дна "бутылёк", принялись за
второй. Белое шло легко, нисколько не пьянило - сотрапезники оказались людьми
подготовленными, с опытом: даже после того, как они "приняли на грудь" по
пузырьку, их не повело, хотя оба слегка захорошели.
Поезд шел, километровые столбы пролетали мимо, дружба крепла и
развивалась.
- Я понимаю, Топтыгин, ты можешь обидеться, - Полуян старался подбирать
слова, которые меньше всего задевали бы самолюбие собеседника, - но меня
интересует один вопрос...
Уголки топтыгинских губ тронула улыбка.
- Ты интеллигент, что ли? На одной ножке прыг-прыг, чтобы топоту не было.
Давай уж по-нашему: режь по живому, лепи прямо в лоб. А насчет обиды не боись. Я
свою норму обид уже выглотал до дна, и теперь мне любые слова до фени. Короче,
стал толстошкурым.
- Тогда скажи, ты "авторитет"? Ну, короче, боярин? Деловой?
И опять улыбнулся Топтыгин.
- Не-е, я по музыке не хожу. Без туфты алмазной. Залетел в клетку по
дурочке. Меня за фраера приняли, а я кое-кого за это поломал.
- За то и поплыл? - Полуян спросил, и самому стало смешно - он уже
свободно "ботал по фене". Перевел на русский: - За то и срок получил?
- В натуре.
Топтыгин не "лепил чернуху", то есть не врал. До того, как он попал на
"поруки к дяде" - по-людски, сел в тюрьму, - ему решетки не мерещились в самых
жутких снах.
Семья Медведевых - отец Александр Иванович, сын Михаил и его младший брат
Гриша - профессионально бортничала. Они содержали пасеку и торговали медом. Тем
и жили.
Пасечничество - дело нелегкое, трудоемкое. Это только дурень думает, что
пчела, не заботясь ни о чем, вкалывает на хозяев. Сколько хозяева вкалывают на
пчел, знают только те, кто вплотную этим делом занят. И уход пчелкам нужен, и
подкормка в голодные дни, и болеют крылатые труженицы, и охранять их приходится
от любителей дармового сладкого, а таких - ох как много! И самый опасный среди
всех - человек. Наведаться на пасеку с автоматом Калашникова в руках, пощекотать
хозяину пузо стволом - для залетного лихача веселое и денежное занятие.
Самая крутая встреча Медведевых с любителями медка "на халяву" произошла
теплым июньским вечером, когда от цветущих лип щедро веяло пьянящими ароматами.
На полевой стан пасечников чужаки приехали на трех машинах. Первыми к
тенту полевого стана подкатили два "жигуля" - красный и темный, цвета
"антрацит", как он был назван в техпаспорте.
Машины остановились. Щелкнули, раскрываясь, дверки. Разминая затекшие
плечи, из "тачек" вывалились "качки" - шестеро изнутри распираемых силой парней
в одинаковых черных рубахах, в черных брюках и черных же техасских шляпах с
широкими полями.
Затем, покачиваясь на луговых кочках, вплотную к "Жигулям" подкатил
бортовой "КамАЗ".
К тенту подошел один из приехавших - плечистый, кривоногий, остро вонявший
потом детина. Снял шляпу, вытащил из кармана бордовый платок, вытер пот на
лысой, похожей на тыкву, голове. Осмотрелся и, не говоря ни слова, потянулся к
ведру с водой. Легко поднял его и, приложив к губам, утробно ёкая, точно конь,
мучимый жаждой, напился. Поставил ведро на подставку.
Отец Топтыгина, Александр Иванович, и Гриша, гнавшие мед из сотовых рамок
на центрифуге, прекрасно понимали, к чему идет дело, но приступать к обороне
раньше, чем начато наступление, им не позволяла мужская гордость.
Гриша перестал крутить ручку медогонки и поднял голову, внимательно
наблюдая за "гостями". Он ждал момента, когда придется себя показать. Отец,
державший в руках рамку с сотами, тоже перестал работать - старался понять, с
чего начнет нахальный посетитель.
"Качок" держался так, словно был здесь хозяином и приехал осмотреть свои
владения.
Он небрежно пнул ногой банку из-под пива, в которой хранились гвозди.
Жестянка опрокинулась, гвозди рассыпались по земле.
"Качок" подошел к бидону, заполненному медом. Сунул в него палец,
посмотрел на свет и облизал. Наконец сказал:
- Толково работаете, крестьяне. Хвалю.
Александр Иванович вспомнил годы войны, когда он ещё мальчишкой впервые
увидел гитлеровского солдата. Тот вошел в их хату в каске, с автоматом
"штурмгевер" на груди. Пнул сапогом жестянку, в которую наливали молоко кошке.
Мутными глазами оглядел мать, прижимавшую к себе испуганных детей. Потребовал:
- Матка, курки, яйко...
Тогда маленький Санька напугался до смерти.
Немец громко топал коваными сапогами, и от него воняло перегаром и псиной.
Глаза его, красные, с перепоя налитые кровью, зыркали во все стороны - злые,
нечеловеческие.
Теперь Александр Иванович уже ничего не боялся. Что бы ни произошло, он
знал: просто так его мед залетные не получат.
"Качок", как говорили в старину, стоял "фертом": руки кренделями упирались
в бока, отчего фигура должна была напоминать Ф - букву "ферт". Однако в данном
случае вес и габариты "буковки" превышали все вообразимое; и хотя стоял "качок"
"фертом", он больше походил на огромную кастрюлю с ручками по бокам.
- Так что, отцы, сами грузить будете или вам помочь?
Рэкетир стукнул кованым носком ботинка по бидону, и тот отозвался глухим
звуком - был полон меду.
- А это - как прикажете.
Медведев-старший спорить не любил, даже если ему что-то не нравилось.
Дома, начиная вторую бутылку горилки с перцем, он слышал указание жены: "Кончай,
дед". Отвечал спокойно, покладисто: "Как скажешь, мать". Тут же наливал полный
стакан и плескал его содержимое в рот. "Во, зараза! Пошла по жилам, как огненный
змий!" И содрогался от удовольствия. Отдышавшись, спрашивал: "Еще, что ли,
"кинуть"?"
- Вот и приказываю. - "Качок" оглядел бидоны и дважды поднял вверх руку с
растопыренными пальцами. - Десять штук, таскайте. Два оставьте себе. Я добрый...
- Значит, так и будем. - Медведев-старший не выказывал ни возмущения, ни
волнения, и это удивило "качка". - Миша, начни погрузку.
Михаил, то есть Топтыгин, зашел под тент.
- Так что, батя, начинать?
- Ага.
Михаил сгреб "качка" левой рукой за ворот, правой схватил за брюки,
приподнял стокилограммового бугая и сунул башкой в открытый бак с медом. Воткнул
до дна да так и оставил. Подошел к проему.
Взглянул на рэкетиров, топтавшихся у машин, и поднял вверх два пальца.
- Мужики, требуется двое на подмогу. Одни не сладим.
Сбив на затылки шляпы, двое двинулись к тенту. Когда вошли, пудовые кулаки
Михаила обрушились на макушки, прикрытые техасскими колпаками. Велюр не ослабил
удара: "качки" сомлели, как два куля осели на землю.
Оставшиеся у машин рэкетиры почуяли неладное. Повытаскивали из-под мышек
пистолеты и направились к тенту, то и дело останавливаясь, прислушиваясь. Затем,
разделившись, стали обходить тент с двух сторон.
- Джерри! - Один из "качков" подал голос, видимо, желая услышать ответ
шефа.
Ответа не последовало.
Трудно сказать, готовились к такому повороту событий рэкетиры или нет, но
они ворвались под тент, держа пистолеты на изготовку. И на какое-то время
растерялись. Два бойца, наводившие страх не только на обираемых ими фермеров, но
и на местную милицию, лежали на земле. Шеф банды - знаменитый и неуловимый
Джерри - сидел у бака, пытаясь согнать с лысой головы густую медовую замазку.
Но главное - три дробовика из трех углов смотрели на вошедших.
Все теперь могло обойтись и миром, но Топтыгин не выдержал. Он выстрелил
первым. Удар дроби - "бекасинника" - по ногам опрокинул рэкетира, вошедшего под
навес слева. Тот выронил пистолет, дико заорал и упал судорожно хватаясь за
места, посеченные мелким свинцом.
Гриша футбольным ударом по ногам уложил второго бандита, и тотчас же
прогремел выстрел. Пуля угодила упавшему в плечо. Тот орал благим матом.
- Убили! Убили, гады! Убили!
Приступ ярости, какого Топтыгин в себе никогда не ощущал, захлестнул
волной, лишил рассудительности.
Михаил выволок поверженных рэкетиров из-под тента. Швырнул их к машинам.
Затем, долбая врагов прикладом по загривкам, отобрал оружие у тех, что
пострадали меньше своих корешей.
Джерри, который на деле был Гарриком Засурским, выскочил из-под тента сам.
Привлеченные медовым запахом, на него налетели пчелы. Он стал отбиваться
от них руками, за что и был безжалостно искусан.
Топтыгин с ружьем в руках подскочил к "КамАЗу", намереваясь проучить так
же водителя грузовика. Схватил его за шкирман, выволок из кабины наружу.
Белобрысый парень лет восемнадцати задрал руки вверх и заорал:
- Мужик! Батя! Меня наняли! Я даже не знал, кто они. Сказали: надо
перевезти мед.
- В машины, паразиты! - Топтыгин отшвырнул водилу и повернулся к банде.
Повел ружьем. - Пошли вон! Ну!
- Миша, опомнись! - кричал отец, пытаясь успокоить сына, который,
чувствовалось, мог перестрелять поверженных. - Только не стреляй! Пусть
уматывают! Пусть!
Топтыгин выдолбал прикладом стекла в обоих "Жигулях".
Отъезжая от пасеки, Джерри, чья морда стала похожа на подушку, заорал:
- Вы это попомните, фраера!
Топтыгин, не целясь, пальнул вслед машинам, но уже так, чтобы в них не
попасть.
Угрозу рэкетиров Топтыгин воспринял со всей серьезностью: подонки всегда
способны на подлость. Считая, что сами вправе попирать права и достоинство
других людей, они не любят тех, кто умеет давать отпор, и от открытой борьбы
переходят к скрытым формам.
Медведевы решили нести ночное дежурство у своего дома в селе Водосвятском.
И, как оказалось, не зря.
Бандиты долго себя ждать не заставили - они отправились в рейд, едва
опухшая физия Гаррика позволила это сделать.
Топтыгин видел, как в три часа ночи с погашенными фарами подъехали и
остановились в отдалении от усадьбы две машины. Собаки у Медведевых не имелось,
и об этом налетчики, естественно, знали. Гаррик - его фигуру Топтыгин узнал даже
в темноте - с канистрой в руке прошел за ограду. На миг остановился, потом
щелкнул пробкой, открывая емкость. Подошел к дому и стал плескать керосином на
стены. Месть была задумана "крутая".
Выждав, когда Гаррик приблизится, Топтыгин выступил из-за угла и обрушил
кулак на макушку поджигателя. Бил, как молотом по наковальне, с вымахом руки на
всю длину. Ноги Гаррика подогнулись, и он, не пикнув, повалился на землю.
Топтыгин отшвырнул канистру через открытую калитку к кювету. Вынул из руки
Гаррика зажигалку, высек огонь и швырнул туда, где лежала я канистра. Керосин
вспыхнул сразу - и загудело, захрустело веселое пламя.
Приподняв Гаррика, Топтыгин подволок его к костру и посади л задницей в
огонь.
Гаррик пришел в себя мгновенно. Вскочил. Обжигая ладони, захлопал по
горящему седалищу. Увидев кучу песка, шлепнулся в неё задом и заерзал, как кот,
которому под хвост плеснули скипидара. Заорал во весь голос:
- Ой, о! Ой, яйца! Ой, собака, что ты сделал?! Ой, мои яйца!
Топтыгин подошел к нему вплотную.
- Заткнись, погань! Куриные подошьют!
Замахнулся ногой, целя в подбородок. И все же что-то дрогнуло в душе:
задержал замах, не ударил. Только ткнул носком в песок, сыпанув его в лицо
Гаррику. Тот уже не сидел, а завалился на бок и со стонами лапал свой
поджаренный зад. Песок попал ему в рот, и лихой Джерри, громко ругаясь, начал
отплевываться.
Топтыгин схватил его за ворот, подтащил к машине, отшвырнул в сторону,
словно нашкодившего кота.
Джерри угодил в канаву. Сытно хлебнув грязи, выбрался на дорогу. К нему
подскочили двое, до того не вылезавшие из машины. Подхватили под мышки и
поволокли за собой.
- Ну, Джерри, как он тебя уделал! Вот сука!
Однако дружба дружбой, а два урока, преподанные шакалам Медведевыми, не
разжигали в них желания продолжать войну.
Кореша втащили пострадавшего Гаррика в машину. Уложили на заднее сиденье
боком. Мотор яростно взревел, и машина умчалась, унося вдаль кровавые огни
габаритов.
И вот после этого колесо событий закрутилось с бешеной скоростью.
Папа Гаррика Арнольд Елисеевич Засурский оказался птицей высокого полета.
Его кресло стояло в одном из кабинетов областной администрации. Он выдал
руководящий звонок начальнику управления внутренних дел. Это ведь только
кажется, что демократия изменила Россию. На телефоны она не замахнулась.
Телефоны остались. Больше того: они стали неким символом причастности к власти.
Выяснилось: человеку, попавшему в опалу, в первую очередь выключают из сети
престижный телефон цвета слоновой кости.
У папы Засурского такой телефон был.
Ночью в усадьбу Медведевых нагрянула милиция. И не просто скромные
работяги участков и отделений, а ребята рисковые, в бронежилетах, с
короткоствольными автоматами, в сферических шлемах, делавших их похожими на
инопланетян.
"Инопланетяне" поставили Медведевых лицом к стене. Затем два милиционера и
следователь прокуратуры прошли в курятник и вынесли оттуда полиэтиленовый пакет
с пистолетом "Кольт М 1911". Такого оружия Топтыгин никогда в глаза не видел, но
протокол изъятия оружия оформили, делу дали ход.
В зале суда Топтыгина посадили в клетку, как зверя. После зачтения
приговора к прутьям решетки подошел Гаррик. С улыбкой сказал:
- Что, пидор, засел?
Топтыгин, изловчившись, схватил его за грудки и резко дернул, ударив
мордой о решетку. Сказал громко, не боясь суда:
- Учти, гаденыш, я еду в школу. За высшим образованием. Вернусь, узнаю,
что вы тут возле моих родичей нашалили. Ну, чтобы потом без обиды.
Гаррик отошел от клетки с синей полосой на щеке. Но предупреждение понял:
никто уже Медведевых не навещал.
Ничего этого Топтыгин рассказывать Полуяну не стал. Зачем? Только заметил:
- Я тех, кто меня держал за фраера, калечил и дальше продолжу. Дюже
яростный на них стал. Опять посодют? Пусть содют. Я уже ученый. Слыхал, как
понимающие люди говорят? Сидеть - лучше, чем стоять. Я сидеть уже не боюсь.
Лежать хуже. Это уже навсегда. Раньше что сдерживало? Испуг. Прихондошишь вошь,
пришьют вышку - и колупайся. Теперь не страшно. Хоть десятерых кончай. Совет
Европы не позволяет шлепать осужденных. Там у них народ сердобольный.
- Чем займешься?
- А мы бортники. Менять дело не собираюсь. В том, что Топтыгин
действительно "дюже яростный", Полуян убедился быстро...
Купе они занимали вдвоем. Заснули поздно. А ночью в вагон забрались трое.
Заперли двери, ведущие в тамбуры. Втолкнули в служебное купе проводницу, ударив
её стволом пистолета ниже пупка.
- Сиди!
Двое, прислонившись к стенкам, взяли коридор под прицел автоматов "узи".
Один с пистолетом "ТТ" в руке стал стучать в двери, будя пассажиров. Когда
отупевшие от сна люди открывали двери, их заталкивали внутрь и вежливо, без
грубостей и бранных слов, объясняли, что придется, пусть и с большим сожалением,
расстаться с ценностями и деньгами.
Полуян проснулся. Услыхав шум в коридоре, прислушался. Трудно сказать
почему, но он сразу догадался, что происходило в вагоне.
Толкнул Топтыгина в крутое и гладкое, как голыш, плечо. Тот мгновенно,
будто и не спал, открыл глаза. Увидел склонившегося над ним Полуяна.
- Что там?
- Кто-то шурует, - сказал Полуян вполголоса.
Топтыгин приподнялся.
- Это чечены. На перегоне их заказник.
- Что будем делать? Позволим себя шмонать?
- Не-е, собаки помочить могут. Их надо колоть.
Шум доносился уже из соседнего купе, справа.
- Значит, колем?
- В натуре. Колем и мочим.
- Я наверх.
Полуян отжался на руках, подтянул ноги и оперся ступнями о верхние полки.
Застыл в ожидании.
В дверь постучали.
Топтыгин, устроившись в углу, сбросил страхующую защелку и толкнул ручку.
Дверь, громыхая на полозе, откатилась. В купе протянулась рука с пистолетом
"ТТ". Дверной проем загородила фигура.
- Побеспокою вас, господа. - Голос звучал буднично, даже как-то вяловато.
Грабитель давно уверился в том, что его все боятся, и даже не пытался кого-либо
запугивать. - Давайте рубли, золото, доллары. Все принимаем...
Пистолет шевельнулся, подкрепляя слова говорившего убедительным действием.
- Даю! - Топтыгин спорить не стал. - Держи!
Рукой, обернутой казенным полотенцем, он обхватил за голову грабителя и
зажал ему рот. Другой рукой перехватил кулак противника с зажатым в нем
пистолетом, рванул, ломая палец, лежавший на спусковом крючке. Затвор же стоял
на предохранителе.
Полуян спрыгнул на плечи незваному гостю. Ноги у того подогнулись, он упал
на колени.
Топтыгин тем временем задвинул дверь и доломал грабителю руку, вырвав из
неё пистолет. Затем швырнул обезоруженного бандита на нижнюю полку. Тот оказался
мелковатым, тщедушным. Усевшись поверженному на живот, Топтыгин приставил
пистолет к его лбу. Щелкнул предохранителем, освобождая курок. Повернулся к
Полуяну.
- Отойди, Полковник. Сейчас брызнет во все стороны.
- Ребята, не надо. Отпустите, мы уйдем.
- Чеченец? - спросил Топтыгин.
- Нет, аварец. Не убивайте.
- В какого бога веришь?
- В Аллаха.
- Молись. Сейчас явишься к нему.
- Не убивайте...
- Ладно, только лежи тихо. - Топтыгин убрал пистолет. Потом обшарил
карманы сборщика "дани". Бросил на стол бумажник, плотно набитый стотысячными
купюрами, и три паспорта советского образца.
- Какой твой?
- Все мои. У тебя разве один паспорт? - притворно изумился абрек.
Топтыгин дал ему увесистого леща по физиономии.
- Зовут как, козел?
Встряска сломила упрямца. Он понял: чикаться здесь с ним не собираются и
ствол пистолета может опять упереться в лоб.
- Омахан Шаниев.
Топтыгин просмотрел документы. Фотографии во всех были одинаковые,
разнились только фамилии. Нашел паспорт на имя Шаниева. Посмотрел.
- Зови напарника. Того, который справа. - Ствол уперся Омахану в щеку,
вдавив землистую кожу до зубов. - Зови натурально, гад. Позовешь плохо -
стреляю. Понял?
- Что ему сказать? - Омахан принял угрозу всерьез и заискивающим видом
испрашивал совета. Ему не хотелось умирать.
- Скажи, тебе помощь нужна. Скажи по-русски.
- Э-э, Гейдар? - Голос Омахана дрожал. - Подойди сюда. Надо мне помогать.
Гейдар что-то спросил, но по-своему.
- Молчи! - Топтыгин ещё крепче прижал ствол к щеке.
Гейдар выругался и вошел в купе. Вошел с автоматом на плече - стволом к
потолку.
Коронный удар Топтыгина - кулаком по макушке - согнул рослого Гейдара
пополам. Налетчик завалился в проход. Его автомат успел подхватить Полуян.
- Зови третьего!
- Дибар! Иди сюда!
Трудно сказать, о чем думал в ту минуту вооруженный бандит, но он беспечно
пошел на зов сообщника.
- Э, что там у вас?
Топтыгин и Полуян взяли Дибара в четыре руки. Тот пытался дернуться, но не
тут-то было. Его уложили на пол прямо на Гейдара.
Всю добычу, собранную налетчиками в вагоне, вместе с рюкзачком, в который
её бросали сами же обираемые пассажиры, Топтыгин положил на верхнюю полку. Туда
же бросил десять паспортов и несколько пачек денег, стянутых черными резинками.
С грустью в голосе сказал:
- Смелые вы, ребята, но мне такие не нравятся. Давно. Поэтому давайте
прощаться. - Топтыгин надавил ногой на голову Дибара. - Поверь, жаль
расставаться. Клянусь, жаль. Но придется. Дальше нам не по пути.
Ударом приклада Топтыгин высадил стекло. Затрепетала от ветра давно не
стиранная занавеска. Капли дождя ворвались в купе, забрызгали столик.
Оглядев окно, Топтыгин выбил все острые осколки, торчавшие из рамы.
- По одному на выход! Вперед! Ты первый. - Автомат уперся в затылок
Омахану - неудачливому сборщику бандитских трофеев. - В окно! Пошел!
Аварец визгливо заорал.
- Не имеешь права! Есть милиция!.. Есть милиция!..
- Не хочешь? - Топтыгин изобразил удивление. - О милиции ты помнил всегда?
Когда "щемил" пассажиров, помнил? Может, собирал для фараонов? Чтоб на лапу
клеить? - И заорал: - Пошел вон, сучара! Ну, в окно!
Выполнить приказ Омахану не хватило смелости. Тогда, ступая по спинам
лежавших на полу бандитов, Топтыгин схватил отчаянно сопротивлявшегося аварца,
подтащил его к окну и вытолкнул из купе.
Полуян смотрел на происходившее с совершенно невозмутимым видом. Никаких
эмоций, кроме злорадной мстительности, он не испытывал. Будто закостенело что-то
внутри, и ни страх схваченных на "горячем" бандитов, ни сумасшедший крик
вылетевшего в окно Омахана не вызвали в его душе сострадания.
Ветер и брызги дождя гуляли по купе. Лицо Топтыгина поблескивало от влаги.
- Ты! - Он рванул за ворот и приподнял с пола Дибара. - Пошел! Твоя
очередь!
Дибар вывернулся, укусил Топтыгина за руку. И тут же влип в угол, получив
удар в лицо.
Выплевывая на постель выбитые зубы, бандит зашепелявил:
- Знаеш-ш ш-што тебе за наш-ш будет?
- Ага, знаю. Ни хрена мне не будет. Пошел!
Новый удар заставил абрека замолчать. Наружу Топтыгин его вытолкал с
некоторым усилием.
- Теперь твоя очередь, кацо, - Топтыгин подтолкнул ногой Гейдара.
Бандит встал на колени.
- Дорогой! Ради Бога! Разреши, я сам!
- Валяй. Только не дури.
Абрек забрался на столик, свесил ноги за окно, закричал: "Аллах акбар!"
Оттолкнулся руками - и исчез в темноте.
Топтыгин вытер руки об одеяло. Деловито и спокойно, словно ничего
особенного не произошло, сказал Полуяну:
- Осуждаешь?
- Иди ты! Все в норме.
- Тогда разбери автоматы.
Когда оружие было разобрано, Топтыгин принялся выбрасывать его за окно.
Объяснил:
- Затворы кинем в другом месте. Попозже. Пусть эта зараза никогда больше
не стреляет.
- А пистолет? - спросил Полуян.
- Разбери - и за окно. Ствол верняком грязный.
Когда покончили с оружием, Топтыгин взял рюкзачок, в который Омахан
собирал дань, и вышел с ним в коридор. Постучал в соседнее купе. Дверь чуть
приоткрылась. Дрожащий голос изнутри сообщил:
- Мы вам уже все отдали...
- Теперь получите обратно.
Дверь открылась настежь, и из купе выглянул пожилой мужчина в очках с
тяжёлой роговой оправой. Он ещё не оправился от пережитого, и руки его дрожали.
- Вы шутите?
- Ага, - усмехнулся Топтыгин. - Вот здесь в рюкзачке все, что успели
собрать бандиты. Прошу вас, обойдите пассажиров, составьте список у кого что
взято, и верните вещи и деньги. Сможете?
- Да, конечно. Как не смочь! - С верхней полки свесилась седая лохматая
голова: - Мне можно помочь товарищу?
- Желательно.
- А где бандиты?
- Они осознали, что вели себя не очень вежливо, и ушли. Ваши вещи
оставили. Так что за дело.
Передав рюкзачок на попечение пассажиров соседнего купе, Топтыгин вернулся
в свое. Поезд притормаживал, приближаясь к станции.
- Надо "сквозить". - Топтыгин был хмур и сдержан. - Так хорошо ехали - и
что вышло? Видать, это мое цыганское счастье.
Полуян взял свой "сидорок". Они вышли из купе и закрыли его на ключ,
который отыскали в одном из бандитских карманов.
Несколько пассажиров стояли у темных окон, держась за поручни.
Топтыгин зашел в служебное купе. Шлепнул о стол проводницы пачкой денег.
- В нашей конуре эти раздолбаи окно высадили. Этого на ремонт хватит?
Женщина расширенными глазами смотрела на Топтыгина. Безмолвно кивнула -
хватит, мол.
- И еще, подруга, ты нас не видела. Ладно? А то за доброе дело и защемить
могут. Разве не так?
Проводница снова кивнула. И вдруг спросила:
- А где они... эти? ... Топтыгин усмехнулся.
- Ой, не говори, подруга! Им у вас тут не понравился климат. Вот они и
вылезли в окно.
Проводница в испуге прикрыла рот ладонью. Топтыгин вышел в коридор. Громко
спросил:
- Все свои вещи отыскали?
- Все, товарищи. - Мужчина лет пятидесяти в стареньком помятом пиджаке
черного цвета ответил за всех: - Мы уж так вам благодарны. Большое спасибо.
- Вот этого не надо, мужики. Ни товарищей, ни господ вы здесь не видели.
Лады? Или вам меня за мое старание законопатить за сетку хочется?
- Что вы! Что вы! - раздалось разом несколько голосов.
- На том вам спасибо.
Топтыгин и Полуян вышли в тамбур, открыли дверь, выходившую на
противоположную перрону сторону.
- Рвем когти, Полковник! Здесь неподалеку живет брат моей матери. Дядька,
значит. Продувной мужик. Он отвезет нас в город. Там мы и разбежимся. Лады?
На рассвете нового дня машинист товарного поезда, следовавшего из Шахт в
Новочеркасск, увидел в полосе отвода человеческое тело, лежавшее на откосе
ничком. Сообщение о находке машиниста диспетчер передал в линейное отделение
милиции. На место происшествия срочно выехал наряд. Осматривая местность,
милиционеры обнаружили три трупа.
Один из покойников, скатившись с насыпи, увяз в заболоченной луже,
поросшей осокой. Ботинки его на толстом микропоре валялись в разных местах -
один на шпалах, второй на насыпи. Из лужи торчала нога. Сквозь дыру в носке
"светила" грязная пятка.
Второй труп находился в двухстах метрах от первого. Именно его и заметил
машинист. Крупный мужчина в камуфляже ударился головой о бетонную опору
контактной сети. От удара голова перестала существовать как нечто целое,
опознаваемое. Выяснить, кто это, было затруднительно.
Третий из погибших был налетчик, рискнувший выпрыгнуть в окно по своей
воле. Этот угодил в металлическое ограждение моста и застрял в нем.
Два трупа опознали. Погибшими оказались находившиеся в розыске члены банды
Волка - чеченца Касума Борзоева, уголовника с тремя ходками в зону: Эльбрус -
Омахан Шаниев, Татарин - Гейдар Адилов. Третьего так и не опознали.
Следователь Кусков, пятнадцать лет жизни отдавший борьбе с преступностью
на транспорте, определил без особого труда: бандитов вышвырнули из проходившего
поезда через разбитое окно. Об этом свидетельствовали осколки стекла, найденные
на насыпи, и стекольная пыль на одежде погибших.
- Крутая разборка, - подвел итог своим изысканиям Кусков.
Начальник линейного отделения подполковник милиции Простаков с этим не
согласился.
- Вряд ли. Жалоб от пассажиров на чрезвычайные происшествия в поездах не
поступало. Бригадиры информации не подавали. Потом обратите внимание: автоматы,
выброшенные за окно, разобраны на части. Затворов к ним вообще не нашли.
Пистолет рассыпан по мелочам. Кому-то не хотелось, чтобы это оружие в дальнейшем
пошло в дело. Я считаю, что эти шакалы наткнулись на крепких ребят. Скорее всего
на военных...
- Все нетрудно выяснить. - Кусков всегда был настойчив в исканиях истины.
- За ночь здесь проследовали три пассажирских поезда. Найти тот, в котором
высажено стекло, совсем нетрудно...
Прокурор Тищенко посмотрел на Кускова с сожалением.
- У тебя мало дел? Тогда я подкину.
- Дел много, - согласился Кусков, обреченно вздыхая.
- Вот и пусть поезда идут куда следует. Стекло вставят. А ты вгони в базу
данных сведения на Шанцева и Адилова. Пусть закроют розыск.
Курский вокзал столицы показался Салаху неуютным гулким ангаром,
предназначенным для чего угодно, но только не для удобства людей.
Первая встреча с Москвой надолго испортила настроение.
Едва Салах вошел внутрь билетного зала, как увидел милиционера. Тот стоял
посередине свободного пространства, как обелиск, посвященный борьбе с
преступностью.
Милиционера нельзя было не заметить. На нем останавливались глаза каждого,
кто входил в зал. В свою очередь, глаза стража порядка быстро оглядывали всех,
кто появлялся на вокзале.
Все на милиционере было с иголочки. Коричневые ботинки на толстой
пластиковой подошве в крупный рубчик. Темно-серые брюки с напуском. Карманы,
вшитые чуть выше колена и застегнутые на две блестящие пуговки. Черная куртка из
искусственной кожи. По бокам - два косых кармана на кнопках. На груди прямой
карман с "клапаном". На плечах маленькие погончики с тремя металлическими
лычками желтого цвета - сержант милиции. На голове красовался черный берет с
кокардой. На воротнике - эмблемы: юридические щиты, расписанные в цвета
российского флага, - "бесики". С такого аккуратного и подтянутого только
картинки рисовать для милицейского журнала "На боевом посту".
Заметив Салаха, сержант вразвалочку двинулся ему навстречу. Тут же, со
спины, к лицу "кавказской национальности" пошел плотный краснощекий крепыш в
такой же форме, но сидевшей на нем не с таким шиком, как на сержанте.
Трое встретились в одной точке.
Сержант небрежно, словно отгонял муху от лица, взмахнул рукой: мол, отдаю
честь российскому гражданину, налогоплательщику и объекту охраны. Салах такие
движения называл "отмашкой".
Довольно громко - о решительности стражей порядка должны знать все -
сержант потребовал:
- Предъявите документы.
- Что именно?
- Паспорт. Ишь какой грамотный! - Сержант кивнул напарнику, стоявшему за
спиной Салаха.
- Разбирается, - сказал тот насмешливо.
- Паспорта нет.
- Да ну?! - Сержант замер, как кот, увидевший рядом с собой беспечного
голубя. - И где же он?
- В милиции. Только что уволился из армии и ещё не получил.
- Часом не из дудаевской армии? - Вопрос прозвучал из-за спины.
Салах едва сдержался, чтобы не развернуться и не врезать по морде
спросившему. Патрульные поразили его подчеркнутой наглостью. Должно быть, по их
понятиям, все смуглолицые и черноволосые в многонациональной стране, которую
партия правительства назвала "Наш дом", проживают на правах подозреваемых.
- А вы часом не из деникинской контрразведки? - спросил Салах с самым
серьезным видом.
- Чо-чо? - раздалось из-за спины. - Чо ты сказал?
- Он так шутит. - Сержант сохранял спокойствие. - Документы!
Со стороны к патрулю подошел милицейский майор в аккуратной, ещё
необношенной форме. Должно быть, её выдали всему отделению сразу.
Сержант почтительно вытянулся, изображая дисциплинированность и
человеколюбие. Майор взглянул на Салаха, молодцевато отдал честь.
- Да вот, - смутился сержант, словно оправдывался. - Вот... гражданин...
Говорит - военный. А паспорта с собой нет...
- Хорошо, Батурин, вы свободны. Я разберусь.
Сержант пристукнув каблуками, вскинул руку к берету.
- Есть!
- Какие у вас документы? - Майор уже не обращал внимания на подчиненных.
Салах вынул из кармана удостоверение личности с вложенной в него справкой.
Протянул майору. Майор быстро, но очень внимательно просмотрел записи и вернул
документы владельцу.
- Извините, товарищ подполковник. Мои ребята вам наверняка нахамили?
- Удивительная догадливость! - Салах не скрыл обиды. - Или вы так хорошо
знаете подчиненных?
- Еще раз извините. Кстати, вы знаете, как в давние, нами забытые времена,
к Сталину пришел председатель Союза советских писателей Фадеев? Так вот, он
пожаловался на коллег. Пьют. Вздорят. Пишут плохо. Сталин выслушал и развел
руками: "Простите, товарищ Фадеев, но других писателей у меня для вас нет". Так
и у меня. Причем, товарищ подполковник, к вам подошли не самые худшие.
- Спасибо за объяснение. - Салах убрал документы в карман. Он уже
успокаивался. За годы службы через его руки прошли сотни людей, и за каждого из
них он отвечал, но никого не смог сделать такими, какими старался. "Человеческий
материал" не так-то легко поддается лепке.
- Нахамили, и, судя по всему, здорово. - Майор посмотрел Салаху в глаза. -
Пойдемте выпьем кофе. Я угощаю. Чтобы не оставалось я обиды.
- Вы всегда приглашаете на кофе тех, кого проверили?
- Не надо язвить. Я и сам недавно уволился из армии. Меня вышибли за
ненужностью...
- Здесь вы оказались нужнее?
- Я понимаю, подполковник. Все понимаю. Но это сложно. С одной стороны,
неэтично "шмонать" кавказцев. Простите за блатное словечко, но здесь оно больше
всего к месту. Но, с другой стороны, только вчера мы взяли двух ингушей с
товаром. Три пистолета "ТТ" и взрывчатка. Почти два кило. Не поверите... каждая
плитка упакована под хозяйственное мыло. Если бы не собака...
- Видите ли, майор, умом я все это понимаю. Но когда меня останавливают и
начинают говорить как с преступником, все же это оскорбляет.
- А я-то что могу поделать? ,
- И это понимаю, но легче не становится...
В город Салах не поехал, хотя собирался пройтись по Москве. Но после
случившегося - какое же гуляние? Ходить и чувствовать, что ты не офицер, а лицо
"кавказской национальности"? Нет уж, к черту! Ешьте сами!
Железные дороги - муравьиные тропы человечества. Едва ступив на полосу
отчуждения, то есть войдя в вагон, ты становишься либо пассажиром, либо
провожающим. Обязанность провожающих - вовремя покидать вагоны и ждать на
перроне, когда отойдет поезд.
Пассажир, едва поезд трогается, становится частью железнодорожного
порядка, именуемого расписанием, и обязан озадачивать себя и других вопросами:
"Какую станцию мы проехали?", "Когда прибываем в Ростов?", "Сколько стоим в
Кантемировке?" Весь мир растворяется в движении, в заботе о нем: "Мы опаздываем?
Нагоняем? Идем по расписанию?"
Пассажир - в зависимости от склада характера - в поезде или постоянно
спит, или все время ест, но чаще - пьет, курит и разговаривает. Мерный стук
колес, устремленность людей в одном направлении и совместное заточение в купе
пробуждают потребность в общении.
Когда Салах вошел в купе, там уже собрались четверо - трое мужчин и
женщина.
- Я на вашем месте? - сразу вскинулся один. - Простите, это временно.
Собрались потрепаться... Вы не против?
О том, что в купе "трепались", свидетельствовала ополовиненная бутылка
"Столичной" и кружки колбасы на газете.
- Не против, - сказал Салах. - Положу вещи и выйду.
- Не-ет! - Седой мужчина с аккуратной стрижкой такому решению
воспротивился. - Посидите с нами. И давайте знакомиться. Родион Павлович Ручкин.
Учитель истории. Моя жена, - он указал на болезненную, иссушенную возрастными
недугами старушку. - Тоже учитель. Русский язык. Степанида Сергеевна. А это -
Денис Дорофеевич. Доктор.
Юркий мужичок с хитрыми бегающими глазами привстал, обозначая нечто вроде
поклона.
- А вот Федор Федорович. География.
Унылый густо-чернобровый пассажир, только что извинявшийся за то, что
занял чужое место, изобразил доброжелательную улыбку.
- Может, рюмочку? - Родион Павлович суетливо потянулся к бутылке.
- Благодарю, мне нельзя. - Салах прижал ладонь к животу. Он выпил бы и не
опьянел, но в компании с незнакомыми людьми пить не считал возможным.
- Тогда посидите с нами, послушайте. Может, сами примете участие.
Салах никогда не был разговорчивым. Особенно не любил беседовать с
учителями. Прежде всего из-за их искренней убежденности в праве изрекать
абсолютные истины.
Возникла эта неприязнь давно, ещё в советские годы.
Салах ехал в служебную командировку из Ферганы в Ташкент. В купе рядом с
ним оказалась черноволосая, ещё не старая женщина с запоминавшимся лицом.
Природа с ней сыграла злую шутку: сперва слепила красавицу, потом смяла первую
лепку, изуродовав только что созданную красоту. То есть все черты лица были как
бы шаржированными: нос сбит набок, к тому же приплюснут с кончика; нижняя губа
залезла на верхнюю; под носом чернела щеточка усов.
- Злата Марковна Шин. - Дама представилась без церемоний. - Учительница
рисования. А вы?
Она сразу взяла на себя обязанности судьи, которому поручено вынести
вердикт.
- И какое у вас звание? Я в звездочках не разбираюсь.
- Старший лейтенант.
- Смотрите, даже старший? - Это Злата Марковна пошутила. - Между прочим, я
так и думала. Крошечные звездочки обычно у лейтенантов. Верно?
Она словно изучала жука неведомой породы и запоминала его видовые
признаки.
- И что же вы кончали?
- Высшее командное военное училище.
- Даже высшее?! - Удивление было искренним и неподдельным. - И зачем же?
Разве для войны требуется высшее образование?
Салах смолчал. Собеседница это поняла по-своему.
- Вы обиделись? Но у меня не было желания вас задеть. Я демократка и не
привыкла менять свои взгляды только потому, что они кому-то не нравятся. Я бы
ещё и не то могла сказать о военных...
Разговор с учительницей доставлял Салаху мало удовольствия. С одной
стороны, дама вроде бы показывала широту своих взглядов и их самостоятельность,
но с другой - явно старалась уколоть собеседника посильнее. Потому он счел
нужным сказать:
- Я не обидчивый. Можете говорить. Всегда лучше знать о себе правду, какой
бы она ни была. Разве не так?
Дама приняла вид гордого обличителя.
- Вы, военные, а точнее офицеры, должно быть, относите себя к
интеллигенции...
Салах никогда не задумывался над тем, куда относить себя. Он считал, что у
профессиональных военных особый статус в обществе, вот и все. А интеллигенты они
или нет - определять не пытался. Понимал: только начни уточнять - утонешь в
определениях.
Коли причислить себя к интеллигенции, придется выяснять - к какой? К
творческой или научно-технической? Какие там ещё градации имеются? Поэтому он
считал: социальное положение - военнослужащий-профессионал. А в порядке
уточнения мог добавить: младший офицер. Уже не рядовой Швейк, но пока ещё и не
полковник Шредер. Однако свою точку зрения излагать не стал и только кивнул: да,
мол, причисляю себя...
- А вот этого делать не стоит. Интеллигентность означает гуманность
профессии. Интеллигент - гуманист в высоком смысле слова. А ваше военное дело -
антигуманно... Ни один военный не может быть отнесен...
Поскольку Салах полемистом не был и опыта споров такого рода не имел, ему
пришлось туго. Все же возразил:
- Вы отказываете в праве на интеллигентность таким людям, как Лермонтов,
Пржевальский, Арсеньев? Все они, как известно, были офицерами.
- Я думаю, они стыдились своих погонов.
- А вы не стыдитесь считать себя демократкой?
- Нисколько. Я горжусь этим и делаю все, чтобы в моих учениках не
проявлялись агрессивные наклонности. Вся эта милитаризация, весь ваш патриотизм,
увлечение блеском формы - это не для умных людей...
Кончилось тем, что Салах встал и вышел из купе. Спорить, когда тебя не
слушают, противно. На душе сделалось муторно. Он представил, какое "доброе,
вечное, разумное" сеет такая наставница в умах ребятишек в своей школе: "Учись,
Ванечка, инженером станешь. Не будешь учиться - в офицеры возьмут".
- Садитесь-садитесь, - просил Родион Павлович, чуть ли не умолял.
Салах возражать не стал. Присел.
- Так на чем мы остановились? Ах, да... Вы, Федор Федорович, сказали, что
стоите за Советский Союз.
Географ утвердительно кивнул.
- Жаль, но концептуально я не согласен с вами. - Родион Павлович
разочарованно развел руками. - Лично я категорически против всяких новых
объединений.
- Почему?
- Слава богу, Россия перестала быть провинцией Армении и колонией Грузии.
Теперь пусть поживут сами. Главное, пусть не лезут в наши дела.
- А они лезут? - Географ скептически усмехался.
- Федор Федорович, вы что?! Лезут - и ещё как. Мне лично, к примеру,
безразлично, кого армяне в очередной раз выберут президентом. Это их армянское
дело. Но когда перед нашими выборами приезжает в Москву их нынешний главный...
пейджер... как его? Вроде бы Петросян, верно? Так вот, он приезжает и дает нам,
избирателям, указание, за кого надо голосовать. Тут уж извините, лично я - во! -
этому пейджеру!
Родион Павлович ударил ребром ладони по локтевому сгибу, изображая нечто
телесное, у мужчин прикрываемое брюками. Этот жест учитель истории либо пронес с
собой через всю жизнь из детства, либо высмотрел и перенял у своих учеников.
- А как вы на все это смотрите, Денис Дорофеевич?
Доктор встрепенулся и выплыл из состояния легкого обалдения после
выпитого.
- Беда в том, Родион Павлович, что подобные проблемы далеко не всех
сегодня тревожат. Мы до сих пор не проснулись, не чувствуем себя народом. Каждый
из нас думает только о себе: надо мной не каплет, и ладно. А то, что тысячи
русских в Чухландии или в Латвии держат за публику второго сорта, нас не
волнует. "Не колышет", как теперь говорят. Евреи бы на нашем месте орали во весь
свет: холокост! Немцы взялись бы за оружие. Американцы послали бы в Балтику
корабли. А мы? Не народ, а одно слово - электорат! Где глашатаи русского духа? И
чей дух в Кремле?
- Зря вы так, Денис Дорофеевич. - Географ укоризненно покачал головой.
- Совсем не зря! - вскипел доктор. - Даже Булгаков заметил: шариковы! А
нам хоть бы хны!
- Тут вы не правы! - Родион Павлович аж взвился. - Говоря о шариковых,
Булгаков прямо указывал, кто их воспитывает. А вы этого в упор не заметили.
Вспомните, Шарик сам по себе был добрым, хотя и забитым. Он хорошо относился к
людям, боялся дворников и швейцаров. Теперь скажите, кто трудился над
воспитанием Полиграф Полиграфовича? Некий Швондер. Фигура зловещая и
символическая. Вроде Якова Свердлова. Это их идеи вдохновляли Шарикова на
агрессию. И ещё обратите внимание: русский интеллигент, создав живое существо,
отдал право лепить его дух и мораль именно Швондеру. Почему? Да потому, что это
в стиле русской интеллигенции отдавать свои творения в руки настырных швондеров.
И не надо мне говорить о шариковых. Обратите первое внимание на швондеров! Вот
тогда и определимся! Все Горбачев... его маму! Из-за него Россия угасает как
объект истории. На наших глазах... Ты куда, Степа? - Супруг заметил, что его жена
поднялась с места.
- Пойду в коридор, подышу.
- Иди. Так на чем мы замерли? Географ бесстрастно напомнил:
- Вы начали о Горбачеве. А я хотел по этому поводу возразить. У него не
было намерений губить страну. В этом я убежден.
- Простите, Федор Федорович, но историки судят по результатам, а не по
намерениям. Если хирург решил удалить аппендикс, разрезал мне брюхо и сказал, не
знаю, мол, что делать дальше, - так это не врач, а дерьмо. Мне плевать, что
замышлял Горбачев, о чем ему шептала по ночам его благоверная супруга Раечка,
потому что результаты его дел куда страшнее, чем нашествие Мамая.
- Не надо его судить, Родион Павлович. - Географ добивался примирения. -
Всех по местам расставит сама история.
- Мне плевать на то, кого и на какие места она поставит. Мне сегодня куда
важнее другое. С момента, когда Горбачев нацепил комсомольский значок, и до
последнего своего президентского дня он пил и жрал, отдыхал за границами со
своей сраной Раечкой за мой счет. За счет моих товарищей, с которых регулярно
драли партийные взносы. Драли, чтобы профессиональные борцы за идею социальной
справедливости - всякие горбачевы, яковлевы, лигачевы - жировали за кремлевской
стеной, не зная трудностей. Я по убеждениям был и остаюсь коммунистом. И по гроб
жизни буду эту сволочь считать своими должниками.
- Вы их ненавидите? - Федор Федорович говорил укоризненно. - Для
интеллигента это недостойно.
- Да, ненавижу. Как глистов, которые сосут соки и постепенно губят те
организмы, в которых обосновались...
В купе вернулась Степанида Сергеевна, выходившая в коридор. Тихо прикрыла
дверь. Свистящим полушепотом сказала:
- Мужчины, вы все о политике, а тут такие дела...
- Что тебе натрещали сороки? - Родион Павлович встретил сообщение с
насмешкой.
- Два дня назад в поезде черные... - Она встретилась глазами с Салахом,
смутилась, но не умолкла: - Ну, лица кавказской национальности...
Салах молча встал и вышел из купе. Тут же поднялся со своего места и
последовал за ним Родион Павлович. Подошел к Салаху.
- Вы уж извините... Баба есть баба. Могла бы, конечно, и поумней быть. Какникак
- учительница.
- Не надо извиняться. Ваша жена сказала, что думает...
- И все же... поймите, не одна она виновата. Нас тащат к диктатуре. Если
быть точнее, уже неё затащили. А у диктатуры особенность - она не может обойтись
без врагов. Если врага нет, его выдумывают. А как иначе? Как можно допустить,
чтобы народ спрашивал власть: "Врагов нет, а, почему живем плохо?" Враг должен
быть. Он был у Сталина, у Мао Цзедуна. Есть у Ельцина. У Саддама Хуссейна.
Только у дурака Горбачева врагов не было. И его сжевали собственные друзья. Вы
думаете, Джохар Дудаев не нужен Ельцину? Нужен! И ещё как! Есть враг, есть
война. Ты в ней либо победитель, либо миротворец. Во всех случаях - человек
великий, незаменимый. Ишаков на переправе не меняют. Так можно сказать?
Приехав в Ковыльную, Полуян на другой же день пошел в милицию. Надо было
оформить и получить общегражданский паспорт вместо офицерского удостоверения
личности. Затем следовало прописаться, хотя в демократической России этот акт
элегантно именуют "регистрацией проживания".
В предбаннике райотдела милиции, где за стеклянной стеной, словно в
аквариуме, сидел дежурный, Полуян столкнулся с подполковником в старой, но
хорошо отглаженной милицейской форме.
Подполковник пристально вгляделся в вошедшего, стараясь угадать, почему
ему показались знакомыми черты этого человека. И вдруг спросил растерянно:
- Полуян?! Игорек, неужто ты?
- Сурмило! - Полуян развел в стороны руки. - Степан!
Они обнялись, тиская друг друга, похлопывая по плечу. Пять лет,
проведенные в школе за одной партой, списывание контрольных, один комплект
шпаргалок на двоих - такое что-то да значит в жизни.
- Пошли. - Сурмило взял Полуяна под руку и повел в кабинет на второй этаж.
- Ты в Ковыли совсем или так, наездом?
- Похоже, совсем. У меня... неприятности...
- Не надо, Игорь. Мы здесь тоже газеты читаем. Пойдешь ко мне в милицию?
Большой должности не обещаю - сам не велик кулик, но место найду. Гарантирую
полную самостоятельность.
В генетических корнях Сурмило было нечто калмыцкое: приплюснутый нос с
широкими крыльями, лицо круглое, будто очерченное по ободку тарелки, редкие
брови, жиденькая щетина на щеках, которую он старательно выбривал, толстые губы...
Можно сказать, весь он походил на барсучка: узкие глаза, короткие пухленькие
руки... И только встречаясь с ним напрямую взглядом, можно было почувствовать, что
в этом маленьком округлом теле скрыта изрядная доля хищности. Из-под прищуренных
век Сурмило глядел на мир так, словно постоянно высматривал добычу, а его белые,
ровные и острые зубы готовы были вонзиться в неё в любой момент.
Существуют выражения: "иметь два лица", "жить двойной жизнью". Они
достаточно образны и недостаточно точны в количественном отношении, чтобы
охарактеризовать жизнь начальника отдела милиции подполковника Степана Сурмило
(в милицейском обиходе "подполковника СС"). Сурмило имел четыре лица сразу и вел
четыре жизни одновременно. И все это тесно соприкасалось, сплеталось воедино в
одном и том же человеке.
Появляясь пред очи начальства, СС подтягивался и становился предельно
послушным: "Да, здесь мы не доработали. Виноват. Постараюсь исправить положение.
Доверие оправдаю. Так точно. Будет исполнено".
В такие моменты СС расширял грудь и втягивал живот, обычно круглый, как у
сытого паучка. От этого в фигуре появлялась подтянутость и возникало некое
подобие талии. Начальству показное послушание нравилось, и оно относилось к
Сурмило благосклонно.
Перед подчиненными СС появлялся в другом обличии. Это был не столько отецкомандир,
сколько суровый и строгий "дядя со стороны", считавший, что во всех
недоработках, недоделках и промахах виноваты все, кроме него. И речи его
соответственно звучали по-иному: "Я это разгильдяйство выжгу каленым железом!
Ходите тут, как сонные мухи! Хватит протирать штаны, больше старания, больше
движения! Больше выдумки, наконец!"
Выдумку СС ценил высоко. В его отчетах она была видна даже невооруженным
глазом.
"Достигнут новый этап, - докладывал он на совещании руководителей органов
внутренних дел в УВД края, - в дальнейшем укреплении законности и правопорядка
на территории района. Особенно это заметно в области сокращения тяжелых
правонарушений. Истекший период характеризуется следующими показателями.
Заказных убийств - ноль. Умышленных убийств - ноль. Всего убийств - четыре.
Заметно повысились дисциплина и организованность личного состава подразделений..."
Правда, именно в этом месте начальник УВД перебил выступавшего.
- А вот мне, Степан Ильич, контрольно-оперативная служба докладывает, что
через пикет ГАИ в Ковыльной можно спокойно провезти и пушку, и танк. Прапорщик...
- полковник заглянул в свои записи, - прапорщик Турченко берет на лапу...
- Признаю вашу правоту, товарищ полковник. Здесь мы недорабатываем. Но об
этом я доложу чуть позже. - Сурмило сокрушенно вздыхал и продолжал докладывать:
- Изнасилований - ноль...
- На кой ты про эти нули сообщаешь? - задал ему однажды вопрос
недогадливый коллега из соседнего района. - Ноль - он и есть ноль. Пусто,
значит.
Сурмило пожал плечами, и на круглом лице появилось недоумение, мол,
неужели такие пустяки требуют объяснения?
- Если чего-то нет, значит, об этом надо говорить вслух и прямо. Нельзя
весь анализ сводить к двухзначным цифрам. - Он хотел добавить:
"Да, ноль - это ноль, но начальству приятно слышать, что где-то эти ноли
украшают статистику". Однако посчитал, что откровение не лучшее служебное
качество офицера милиции, потому и умолчал о самом главном.
Дома СС был тихим и покорным семьянином, его жена Антонина Матвеевна, бойбаба
огромных габаритов - сто шестьдесят сантиметров в талии, сто десять
килограммов живого веса на сто семьдесят пять сантиметров роста, - держала
полковника в твердой руке, иногда даже поколачивала его. Не так, чтобы
замордовать окончательно, а лишь для науки - не оставляя синяков и шишек. Любые
денежки, которые появлялись у супруга, она тут же выгребала из тайных
загашников, и они уже даже маленькой толикой не возвращались в руки хозяина.
Устраивали СС в отношениях с женой её полная фригидность и отсутствие
ревности. Дома Сурмило мог появляться два-три раза в неделю, и единственное, о
чем спрашивала милейшая Антонина Матвеевна мужа на пороге, было:
- Деньги принес?
Домашние отношения СС хранил от всех в большой тайне: есть ли дурак,
который пожалуется на жену за то, что та его поколачивает? Держал он в тайне и
то, что в трех разных станицах имел любовниц - пылких и добрых вдов, чьи сердца
отзывались на его ласку.
И все же все эти мелкие шероховатости личности Сурмило искупало главное:
он был служака и землю рыл, когда дело касалось службы. Вот только толковых
кадров не хватало - в милицию шли либо юнцы, прямиком из армии, либо те, кому
совсем уж деваться было некуда. Активность Сурмило и его войска была известна в
криминальном мире, и даже "залетные" предпочитали обходить район стороной. В
степных просторах совершать наезды на фермерские и колхозные хозяйства было
возможно, но уходить от преследования оказывалось крайне трудно.
В последнее время Сурмило беспокоила опасная, хотя и относительная
близость к Чечне. Трагедии Буденовска и Кизляра, в которых боевики по всем
статьям переиграли правоохранителей во главе с их министрами и директорами,
заставляли задуматься. Ковыльная была удобным местом для набега какого-нибудь
отчаянного чеченского диверсанта. Боевиков могло привлечь сюда отсутствие в
станице военного гарнизона и близость расположения вертолетного полка. К
авиаторам чеченцы испытывали особую ненависть.
Единственным прикрытием Ковыльной с юга был пикет ГАИ на въезде в станицу.
Но особых надежд на него Сурмило не возлагал по двум причинам.
Прежде всего потому, что начальник пикета прапорщик Турченко превратил
точку в место сбора дани с проезжавших Ковыльную иногородних машин. Пресечь
поборы раз и навсегда СС не рисковал - Турченко приходился роднёй, вернее,
свояком. Тронь его - и домашней войны не избежать.
Неожиданная встреча с Полуяном подвигла Сурмило предложить старому
приятелю место. Какую ещё тот найдет работу в Ковыльной, где уже и сейчас многие
ходят без дела?
Создать на месте пикета ГАИ полноценный блокпост мог только человек
энергичный, самостоятельный, имевший серьезный боевой опыт. Таких людей у
Сурмило не имелось.
- Насчет самостоятельности ты всерьез? - Полуяна заинтересовала именно эта
сторона предложения.
- Игорь, мое слово. Есть возможность, даже больше того - необходимость
создать крепкий заслон на въезде в Ковыльную.
- Разве его у вас нет?
- Есть обычный пикет, но он не выдерживает никакой критики. Туда нужен
хороший командир. С твердой рукой и ясным пониманием дела. Такой, как ты.
- Кто там сейчас начальник?
- Хорошо, Игорь. Говорю как на духу: мой свояк Турченко. Дерьмо мужик. Его
гнать сраной метлой...
- Так в чем дело?
- Откровенно? Мне моя баба глотку порвет. Турченко - муж её родной сестры.
Мне скажут, что его не топить, а спасать надо.
- Как же его уберу я?
- Придешь и прогонишь. Я дам тебе все факты. Ты с меня снимешь груз. Бабам
я скажу, что тебя рекомендовали из края...
- Хитер ты, Степан.
- Ничего не поделаешь. В наше время простота - хуже воровства.
- Какой штат?
- Десять человек. Вместе с тобой. Сейчас их там - семеро.
- Могу я сам подбирать мужиков?
- Даю карт-бланш. Только не откладывай. Раз, два - и за дело.
- Я ещё паспорт не получил.
- Беда-вода! Дам команду, тебе его домой принесут.
К пикету Полуян поехал на велосипеде. Еще издалека он увидел Могилу -
огромный курган, который лежал посреди степи. Он тянулся на полкилометра с
севера на юг и круто вздымал свои бока метров на тридцать в высоту.
В Ковыльной испокон веков ходила байка, будто в Могиле зарыты несметные
сокровища кипчакского хана. Даже имя его называли - Ахмад. О том, что кто-то не
раз пытался искать клад, свидетельствовало множество ям, нарытых в разных местах
по склонам. Однако для себя ещё в детстве Полуян сделал вывод: насыпать такую
гору, чтобы спрятать под ней богатства, люди не могли. Могилу создала природа.
Поэтому он ни разу не участвовал в экспедициях приятелей, которые искали на
Могиле удачи с лопатами в руках.
Дороги обтекали Могилу с двух сторон. Одна шла с юго-запада, другая - с
юго-востока. Неподалеку от пикета они сливались в тракт, который пересекал
Ковыльную и через степи вел в центральные области России.
Пикет стоял примерно в ста метрах от развилки ближе к станице. Домик из
глинобитного кирпича давно не белили, и он стал пегим: на грязно-белом фоне
желтели пятна разных размеров. В стороне от домика на кирпичном основании лежала
цистерна, снятая с автомобильного шасси. На ржавом боку виднелись остатки
надписи "огнеопасно", поверх которых черным печным лаком вывели слово "Вода".
Ближе к станице дорогу с обеих сторон поджимали крутобокие балки -
естественные впадины, рожденные дождями и подвижками почвы. В нормальном
государстве и в нормальных условиях наличие такого рода препятствий на
расположение блокпоста не повлияло бы. Но в стране, где шла война и были
возможны нападения террористов на населенные пункты, точку, которая могла стать
рубежом обороны, стоило бы перенести за балки.
Подъехав к пикету, Полуян положил велосипед в кювет и двинулся к домику
пешком. У деревянного столика под примитивным навесом, который создавал некое
подобие тени, сидели два милиционера, голые до пояса. Их рубахи и бронежилеты
лежали рядом на скамейке. На крючке, вбитом в угловой столб навеса, виднелись
два подвешенных за ремни автомата.
Тракт, насколько хватал глаз, выглядел пустынно.
Заметив незнакомого человека, один из стражей порядка встал, поддернул
сползавшие брюки и пошел навстречу Полуяну. Рослый, крепкий, загорелый, он был
полон уверенности и властной силы.
- Тебе кого?
- Да вот пришел взглянуть на это хозяйство.
- Посмотрел? - Милиционер не выказал ни капли любезности. - Теперь гуляй
мимо.
Заметив, что Полуян не внял его совету, милиционер повысил голос:
- Что, не ясно сказано?
- Прапорщик Турченко, я угадал?
Озадаченный страж порядка растерянно вгляделся в гостя - не узнал и
спросил с подозрением:
- Чего надо-ть?
- Хожу, ищу работу. - Полуян поддержал нагловатый тон, предложенный
прапорщиком. - Говорят, вам здесь нужен начальник. Некий Турченко бездельничает.
Пора менять.
Штучки подобного рода не проходят даже в столицах. Офицеры контрольнооперативной
службы, выезжая на задержание мздоимцев в милицейских мундирах,
заранее готовятся встретить сопротивление вплоть до вооруженного. Встав на путь
незаконного промысла, стражи порядка перенимают худшие привычки криминального
мира и становятся не менее опасными, нежели рецидивисты-преступники.
А если говорить о провинции, да ещё глухой, вроде станицы Ковыльной, то
здесь вообще мало кто вспоминает о законе, предпочитая решать спорные вопросы
силой. А почему нет? Тем более, если за твоей спиной такая сила, как начальник
милиции?
- Не знаю, кто ты, - Турченко надвинулся на Полуяна, сильный и злой, - но
пошел ты отсюда, пока тебе не обломали ребра. - Подумал и добавил: - Здесь
блокпост, и я вправе все... вплоть до оружия...
- Это блокпост?! - Полуян пнул пивную банку, оказавшуюся под ногами. Та с
грохотом отлетела к куче мусора, набросанной рядом с домиком пикета. - Вот что,
мужики, или мы будем с вами служить, или заранее собирайте котомки. Я пришел
дать вам волю...
- Шукшин! - Прапорщик изобразил восхищение. - Поэма!
Он ещё ближе подвинулся к Полуяну. Тот не отступил ни на полшага.
- Это проза, Турченко. И не надо делать ошибок.
- Не пора ли тебе, гость дорогой, канать отсюда? Пока не случились
неприятности. Несчастный случай, к примеру. Кирпич упадет на голову?
- Что еще?
- А вот...
Глаза Турченко полыхнули огнем злости. Он схватил и сжал запястье левой
руки Полуяна железным хватом.
Это уже совсем не походило на шутку.
Полуян перехватил руку Турченко правой, крутанул её против часовой
стрелки, отставил левую ногу и, усиливая рывок всем телом, согнул прапорщика в
пояснице. Наращивая давление, заставил его вскрикнуть.
- Отпусти!
- Погоди, Турченко. Постой рачком и послушай. Мне кирпич на голову ещё не
упал, а над твоей уже повис. Контрольно-оперативная служба в краевом УВД на тебя
уже накопала кучу картошки. Года на три. Я пытался тебя вразумить. Сказал, что
пришел дать волю. Ты начал крутить хвостом, задухарился. Все. Между тобой и УВД
я вставать не буду. Меня прислали сюда из края, хотел тебе помочь, теперь не
буду. Разбирайся сам.
Полуян толкнул Турченко. Тот упал на колени в густую, как цемент, пыль.
Бросив побежденного, Полуян подошел к навесу. Снял с крюка автомат.
Отсоединил рожок магазина. Щелкнул затвором. Приложил дуло к глазу, посмотрел на
свет через канал ствола.
- Когда в последний раз чистили?
Полураздетый напарник Турченко внимательно следил за действиями гостя, без
сопротивления признав в нем будущего начальника.
- Фамилия?
- Сержант Тараненко.
- Почему в стволе ужи ползают?
Не понявший командирского юмора сержант растерянно хлопал глазами.
Полуян осмотрел автомат снаружи. На крышке ствольной коробки краснели
мелкие пятна ржавчины.
- В руки такое оружие брать противно. У него корь. Видите сыпь и не
лечите... Вой-йяки хреновы!
Турченко встал с колен, отряхнул брюки от пыли и начал одеваться. Натянул
на плечи рубаху. Накинул на голову кепи. Вынес из помещения оружейные
принадлежности. Подошел к столу. Взял автомат. При этом он все время бурчал
нечто невразумительное, перейдя от открытого сопротивления к демократическому
оппозиционному ворчанию.
Наведя на пикете шорох, обратив строптивого Турченко в христианскую веру,
Полуян вернулся в станицу только в сумерки. Шел к дому, ведя велосипед в руках.
На станичном стадионе - большом и пустом - заметил череду военных грузовиков под
тентами. Понял - на привал остановилась воинская часть, следующая в Чечню.
От полевой кухни тянуло дымком. То и дело громко фыркали моторы: водители
проверяли готовность машин.
Полуян подошел поближе и остановился в тени кустов сирени. Рядом звучала
гитара. На лавочке возле ограды сидели солдаты. Невидимый со стороны гитарист
щипал струны и пел нечто незамысловатое и меланхоличное. Полуян прислушался.
Конрад Блох оберфюрер СС,
Ковыряя в отбитом на фронте носу,
Опустился на землю с московских небес
И застыл на Арбатском широком мосту...
Полуяна поразили и настроение певца, и песня, которую он выбрал. Из уст
солдата было не привычно слышать подобное. Песня никогда не была шлягером,
звучащим как заклинание, вроде: "Я твой, я твой, а ты - моя, моя". И все же
певца слушали со вниманием. А гитарист задумчиво выводил:
Здесь фашисту ничто не бывало знакомо:
До Москвы он в войну не дошел.
Тем не менее остов Сгоревшего дома
Без большого труда он глазами нашел.
Не скрывая восторга, фашистский подлец,
Заорал, завопил, орденами звеня:
- О, какой генераль Палачев молодец,
Расстрелял он Москву за себя и меня!
Певец не жаловался, не укорял, он просто думал вслух и заставлял вместе с
собой думать других.
Я на танке своем в сорок первом году
Наступал на Восток и под Кубинкой пал,
Но на том рубеже эстафету мою
Взял Евневич, лихой генерал.
Ты таманской дивизий герой-командир!
Ты есть наш боевой камерад,
Крест железный на твой генеральский мундир
Фюрер мой прицепить был бы рад...
Голос певца вдруг показался страшно знакомым. Полуян мучительно вспоминал
и вдруг угадал: пел Иван Крепаков - солдат его батальона, того самого, из-за
которого комбат отправился за решетку. Бог ты мой! Все же действительно не сразу
погнали вас на убой, ребята! Значит, командир что-то сделал для вас, заткнув
амбразуру начальственного безумия потерянной службой, своей честью и гордостью.
А Крепаков пел:
Ах, майн херрен! Танкисты у вас хороши,
Каждый выстрел без промаха - в цель!
Вам спасибо мое от фашистской души,
Вам хочу я в глаза посмотрель...
Покажите мне гордость грачевских полков,
Те, которые русских из пушек косили,
Герр Брулевич, Рудой, Поляков,
Господа! Вы есть выбор германский в России!
Со стороны к кружку солдат подошел офицер. Лица его Полуян не видел, но
обратил внимание, что никто из солдат не встал.
- Все поешь, Крепаков? - начальственный голос дрожал от бешенства. -
Допоешься, я тебе обещаю!
Один из солдат, вместе с другими слушавший песню, не вставая с лавочки,
спросил:
- Разрешите обратиться, товарищ капитан?
- Обращайся.
- Это правда, что под Шали солдаты замповоса шлепнули? В спину?
Полуян понял: капитан - это замповос, заместитель командира по
воспитательной работе, комиссар российской демократии в армейских рядах. Вопрос,
прозвучавший открытым намеком, явно адресовался ему.
- Нет, не слыхал. - Капитан явно не хотел обсуждать предложенную тему.
- А мне говорили, сволочной был человек. Вот его и...
Солдат щелкнул языком, изображая звук выстрела.
- Ты у меня допрыгаешься, Лагутин.
Замповос не сдержал раздражения. Солдат и это не согласился проглотить.
- Ой-ой! Будто везут на курорт и могут за непочтение к папочке высадить из
машины. Но мы не на курорт едем. Неизвестно, кто ещё допрыгается первым. Пуля,
она дура. Этому ещё Суворов учил...
Кто такой Лагутин, Полуян вспомнить так и не смог.
- Капитан Саранчин! - Издали донесся громкий крик. - К командиру
батальона! - И для ясности - уточнение: - Подполковник Терехов вызывает.
Полуян взялся за щеку, словно у него внезапно заныли зубы. Ну, скоты! Ну,
шкуродеры! Отдали батальон недоноску! Это же надо, куда сплавили дурака с
замповоса полка. Да за такое не только судить, без суда начальников стрелять
надо. Доверить столько жизней человеку, который в военном деле ни бэ ни мэ ни
кукареку!
Никто не посадит за руль автобуса того, кто не умеет водить машину, только
потому, что он лоялен президенту и трубит об этом на каждом углу. А выпускнику
педагогического института, ставшему в силу обстоятельств полувоенным трепачом,
вверили вдруг жизни десятков солдат, не обстрелянных, не каленных боем.
Почему же героический покоритель твердыни Белого дома полковник Мохнач не
рискнул поступиться чином, чтобы вместо полка в глубоком тылу принять под
команду батальон на поле боя? Почему комбриг Сергей Александрович Дымов не
подумал, что для пользы дела стоило не судить подполковника Полуяна, а дать ему
право подготовить солдат и возглавить их в сложном деле? Не потому ли, что всем
и каждому, кого демократия вытолкнула наверх, до судеб людских нет дела, о них
никого не гложет печаль? Главное - не утонуть самому. Проболтаться, выплыть.
Когда капитан Саранчин отошел, Лагутин озорно вскрикнул:
- Кончай, Крепаков, грусть гонять! Давай веселую.
Гитарист щипнул сразу все струны. Гитара гулко ухнула, будто испуганная.
В нашем саде, в самом заде,
Вся трава примятая.
То не бык и не корова,
А любовь проклятая...
Батальон подполковника Полуяна ехал в Чечню. Отставленному командиру
оставалось надеяться, что какой-то незнакомый дядя (не дай бог им был замповос
Терехов, переквалифицированный в строевики) за три месяца после получения
приказа со словом "немедленно" подучил солдат их поганому ремеслу - убивать
других и выживать самим.
Грозный - официальная столица Чечни, разгромленный, выжженный огнем,
пропахший тротиловой гарью и тошнотворным духом мертвечины, встретил Салаха
неласково.
Мадуев сошел на станции Катаяма, намереваясь пешком пройти в Ташкалу, где
жили родственники. Но едва он двинулся по улице, его остановил патруль
внутренних войск - прапорщик и два солдата в бронежилетах поверх камуфляжа, с
автоматами на изготовку.
- Руки! - Ствол жестко воткнулся под левую лопатку Салаха. - Кому сказано?
- Надо бы хоть поздороваться, прапорщик. - Салах говорил спокойно,
стараясь передать свое настроение окружившим его военным. Он надеялся, что это
убавит их бившую через край агрессивность.
- Перебьешься! И заткнись. Иначе возьму и замочу.
Уголовный жаргон, на котором изъяснялся прапорщик, больно ударил по
нервам. В батальоне Салах старался отучить от подобных слов даже солдат, которые
опытом предшествовавшей жизни были научены лексике тюрьмы и зоны и приносили её
с собой в казарму.
- Руки! - Прапорщик ещё злей, чем прежде, повторил приказ.
Солдат, находившийся позади Салаха, снова ткнул ему в спину стволом.
- Шагай!
- Я свой. - Салах все ещё надеялся перевести разговор на мирный лад.
- Здесь за каждым углом свои. - Прапорщик говорил насмешливо. - И свои же
стреляют. Где надо, там разберутся, кто ты, радуйся, что живым ведем...
Салах не осуждал прапорщика и его солдат. Офицер, прошедший суровую школу
войны в Афганистане, знал, как меняется психология людей, оказавшихся, помимо
своей воли, в зоне боевых действий.
Достаточно один раз попасть под крутой обстрел, и ты начинаешь бояться и
ненавидеть противника. Один ненавидит больше, чем боится, и становится настоящим
воякой, умеющим смотреть в глаза опасности и не терять рассудка. Такие либо
выживают, став солдатами, либо умирают, но это всего один раз.
Другой боится сильнее, нежели ненавидит, и потому обречен умирать от
страха каждый раз, когда слышит выстрелы или неясные шаги за спиной. Прапорщик
явно относился ко второму типу вояк. Тем не менее приходилось учитывать, что
человек с автоматом в руках не имеет понятия о презумпции невиновности. Все
остальные, у кого оружия нет, в чем-то перед ним виноваты, чем-то ему обязаны,
что-то должны.
Если тебе испуганным голосом приказано: "Стой!", значит, лучше ляг и
заложи руки за голову. Может быть, и смягчится человек с автоматом, увидев твой
неподдельный испуг, и помилует. Может быть, хотя такое и маловероятно.
Трусливого солдата чужой испуг подвигает на жестокость. И вообще лучше не
спорить с вооруженными.
Спросили тебя: "Чья корова бродит там на лугу?" Если ты умный, ответь без
колебаний: "Наверное, ваша, господа солдаты-освободители". Глядишь, за счет
коровы спасешься сам. Ответишь неверно - кому нужен живой свидетель добычи мясца
на шашлычок?
Виноват ли в этом солдат с ружьем?
Будем честны и скажем: не очень. Именем государства ему дано право
стрелять и убивать. Властью правительства его самого сделали живой мишенью для
противника. И вступает в действие простая логика: хочешь остаться в живых,
вернуться домой с руками и ногами и опустить на выборах бюллетень во славу
президента? - значит, стреляй первым.
Не накормили тебя командиры скудным армейским пайком? Какой ты, к черту,
солдат, если не можешь добыть себе пропитание могучей солдатской рукой? У тебя
автомат. Средство боя и убеждения. Увидев что-то понравившееся тебе, предложи
хозяину сделать, простой выбор: или жизнь, или то, что тебе, солдату, надо.
Помни: все рейтинги в твою пользу. Действуй!
- Вперед! - Крут, черт возьми, прапорщик. Такого бы в роту да старшиной,
вот бы порядки навел!
Салах кхекнул, прочищая горло, зашагал, подталкиваемый стволом.
- Куда вы меня?
- А ты не знаешь? - Голос прапорщика полон насмешки, открытой издевки:
чего ему бояться, если такой умный?
- Нет.
- Ах, какие вы все здесь несмышленыши! Вот запустим тебя в фильтрацию,
водичкой ополоснем и посмотрим, много ли мути сойдет. - Уж извини, не я порядки
тут устанавливал!
Вот оно что! Волна "демократии", плеснувшая ему брызгами в лицо ещё на
Курском вокзале столицы, поволокла, втянула в омут и затягивает на фильтрацию.
Причина та же: кавказская национальность! Было время, в анкетах писал: "Не
состоял. Не привлекался. Под судом и следствием не был". Демократия отменила
пункт пятый анкет: "национальность". Теперь не надо писать "еврей", унижая себя.
А кавказца и без анкетной записи ни с кем другим не спутаешь.
Два часа ожидания в предбаннике. Духота, запахи пота, грязных ног. Унылые
люди. Молчаливые. Погруженные в себя, не желающие ни с кем общаться. Ничего
хорошего для себя не ожидающие.
Обшарпанная дверь открылась.
- Мадуев.
Вошел в тесную, насквозь прокуренную комнату.
Ни стула, ни табурета. Пришлось стоять.
За столом, заваленным бумагами, майор в очках и мятом камуфляжном
обмундировании. Лицо усталое, безразличное, глаза красные.
- Фамилия?
- Мадуев.
- Однофамилец или родственник?
- Кому, вам?
- Оставьте шутки, Мадуев. И не придуряйтесь. Я имею в виду Рахмана
Мадуева.
- Рахмана? Он двоюродный брат.
- Семейка бандитов? Весьма типично. Какая нужда привела вас в Грозный?
- Уволился из армии. Приехал к родственникам.
- Ладно, примем как версию. Спрашивается: зачем? Ты же здесь не жил.
Внезапный переход на "ты" неприятно задел Салаха.
- Вы, - подсказал он терпеливо. Майор посмотрел на него, как смотрит
человек на камень, о который споткнулся и зашиб ногу.
- Пошел ты! Если выйдешь отсюда благополучно, я с тобой буду говорить на
"вы", а пока ты для меня никто.
- Очень приятно. - Салах начал заводиться. - Мои два ранения в Советской
Армии. Два ордена к ним. Это все ничего?
- Я не Советская Армия. И не я орденами тебя награждал. А будь у меня
такое право, подумал бы, кого отмечать наградами. Ты думаешь, у Джохара Дудаева
нет орденов? А у Масхадова? Значит, мне их тоже называть на "вы"? Ну уж нет! К
бандитам здесь отношение однозначное.
- Я не бандит.
- Обязательно проверим. А пока ты обычный подозреваемый.
- На каком основании?
- На основании подозрительности. Что ты делал в зоне боевых действий?
- Слушай, майор! Здесь что, идет война?
- А ты не знаешь!
- Почему же о ней не слыхал президент? Он говорит: в Чечне войны нет.
- Хороший вопрос. Я тебе предоставлю возможность вволю над ним подумать.
Посидишь недельки две-три, поразмышляешь. Договорились?
Два мрачных служивых без знаков различия, в камуфляже и бронежилетах
отвели Салаха к большому железнодорожному пакгаузу у бетонированной погрузочной
площадки.
- Входи!
Открылась узкая калитка в большой металлической двери.
- Во дела! - Салах очумело качнул головой. - Дома в плен попал!
Он вошел в пакгауз, прошел в угол, осмотрелся. Взял из кучи гнилой соломы
несколько охапок посуше. Натрусил на пол и сел. За ним внимательно наблюдали
десятка два внимательных глаз. Никто не проронил ни слова.
Салах прилег и растянулся во весь рост. Усталость, не столько физическая,
сколько нервная, давала о себе знать ноющей тяжестью в пояснице. Все же в момент
злополучного прыжка и в то же время удачного приземления он стронул с места
позвоночные диски. Это изредка напоминало о себе тупой пульсирующей болью.
Из небольшой кучки чеченцев, располагавшихся в противоположном углу
напротив двери, к нему двинулся высокий бородатый мужчина. Подошел. Тронул его
ногу носком ботинка. Спросил по-чеченски:
- Ты кто?
- Человек. - Салах сел. По всем повадкам подошедший был явно с уголовной
выучкой и прошлым. Чтобы вести с таким разговор на равных, надо не показывать
растерянности, всегда находиться в готовности дать отпор.
- Откуда ты, человек?
- Оттуда. - Салах показал на окно, забранное решеткой. - Шел по лугу.
Солдаты решили, что я бык, и загнали в сарай.
Мужчины, сидевшие в сторонке, засмеялись. Ответ им понравился.
- Как тебе здесь показалось?
- Хорошо. - Салах постучал ладонями по соломе. - Мягко. Тепло.
- Тогда лежи, отдыхай. - Бородатый подумал и произнес слово "айкх" -
предатель. Понятие ненавистное в любом сообществе - от интеллигентского до
бандитского. - Если ты предатель, пощады не будет. Понял?
- Хьяйн бехк сох ма акха. - Салах ответил небрежно. - За свою вину отвечай
сам, на меня её не вали.
И лег, закрыв глаза.
- Гордый! - Бородатый обращался к своим. - Это хорошо. Похоже, наш
человек.
Он отошел, и тут же к Салаху приблизился и сел рядом другой мужчина -
седобородый старик.
- Ты откуда родом, сынок? Салаху снова пришлось садиться.
- Из Казахстана, отец. Старик оживился.
- Значит, из настоящих чеченцев? Как твоя фамилия?
- Мадуев.
Сразу несколько человек приблизились к беседующим. Встали кружком.
- Рахман Мадуев не родственник?
- Брат.
Стоявшие рядом дружно загомонили.
- Давно его не видел? - Вопрос задал худой, явно больной чеченец с
головой, перевязанной грязным бинтом.
Салах не любил вести разговоры на личные темы с людьми незнакомыми, но в
голосе спросившего он уловил нечто большее, нежели простое любопытство.
- Давно. Я только что приехал из Казахстана.
Салах слукавил. Делиться с кем-либо тем, откуда он появился на самом деле,
рассказывать, что его вышибли из армии, а здесь, по приезде, те, кого он считал
своими боевыми товарищами, схватили и законопатили в фильтрационный карантин, он
счел ненужным и даже постыдным. Начни такое, и в голосе невольно прозвучит
обида. А это не то чувство, которое украшает мужчину.
- Ваттай! - Собеседник удивился и всплеснул руками. - Ну и ну! Наверное,
не знаешь о брате?
- Давно ничего не слыхал.
- Его схватили русские. Он взял заложников...
Сидевшие кружком чеченцы сочувственно зацокали языками.
- Заложников?! - Салах удивился совершенно искренне. Он никогда не замечал
у брата преступных наклонностей. Известие потрясло. - Давно случилось?
- Э-э, - собеседник поднял глаза к потолку, зашевелил губами. Должно быть,
что-то подсчитывал в уме. - Два месяца назад.
- Почему нигде не писали?
- Русские пишут, когда что-то не удается скрыть. А с Рахманом все обошлось
тихо. Говорят, они своих бандитов на него напустили.
Чеченец, знавший о беспомощности российских силовых структур в борьбе с
теми, кто брал заложников, искренне верил, что успешную операцию против боевиков
могли провести только профессиональные бандиты. Тем более, никаких подробностей
о захвате террористов в прессу не просочилось. Никто не слыхал стрельбы, не
видел открытых признаков противостояния, а группа Рахмана Мадуева тем не менее
была захвачена. И где сейчас его люди, никто не знал.
Салаху не стоило большого труда сопоставить даты, события и сделать
неожиданное открытие - скорее всего фамилия и родство с Рахманом в глазах
бдительных армейских кадровиков перевесили двадцать лет его верной службы,
участие в боевых операциях, ранения и награды.
Зло стукнул кулаком по соломе, на которой сидел. Подлость всей процедуры,
когда человеку даже не объясняют, почему и за что дают пинка в зад, возмущали до
глубины души. Даже верный пес не прощает хозяина, который причиняет ему боль.
Человек - тем более.
Взаперти Салаха держали трое суток. Наконец грязного, со щетиной на лице,
которая доставляла немало неудобств человеку, привыкшему ежедневно бриться, под
конвоем привели в "служебку". На этот раз его пропустили в другую комнату, где
за столом сидел не майор, а капитан.
- Подполковник Мадуев? - "Фильтратор" приветливо улыбнулся. - Садитесь.
Салах словно нехотя опустился на табуретку. Шевельнулся и ощутил, что
сиденье не шелохнулось - оно было привинчено к полу.
- Слушаю вас.
- Вот, взгляните. - Капитан протянул листок размером чуть больше ладони.
Салах взял бумажку, не зная, что в ней - обвинение или оправдание.
"Командиру в/ч... На ваш запрос № 0438 от... сообщаем... подполковник Салах
Мадуев приказом министра обороны № 020 от... уволен из кадров армии в запас.
Никакими сведениями о его местонахождении и поведении после убытия с места
службы мы не располагаем. Полковник С. Капто..."
- И что? - Салах небрежно бросил бумажку на стол капитана.
- А то, подполковник, что отнеслись к вам боевые начальники по-свински. У
меня, - капитан положил руку на папку, полную каких-то бумаг, - собраны писульки
на каждого из попадавших к нам боевиков. Вот, к примеру...
Капитан раскрыл папку, взял бумажку, оказавшуюся сверху. Начал читать.
"Настоящим свидетельствую, что гражданин Хициг Терлоев, 1960 года
рождения, уроженец аула Элистанжи, является шофером-экспедитором акционерного
общества открытого типа "Аршты". К работе относится добросовестно. Участия в
действиях бандитских формирований на территории Чеченской республики не
принимал..." И так далее, и тому подобное...
Салах вспомнил Терлоева - того самого изможденного недугом соседа по
пакгаузу, который ни от кого не скрывал, что если освободится, то снова уйдет в
горы и продолжит воевать, воевать...
- При чем тут Терлоев?
Салах действительно не понимал, чего добивался от него капитан,
рассказывая чужую историю.
- А то, подполковник, что Терлоев уголовник-рецидивист. Две судимости.
Шесть лет содержания в лагерях общего режима. Доказано его участие в
террористических акциях в Грозном. И какая характеристика! В то же время вас,
боевого офицера, который честно служил...
- Наверное, не очень честно, - Салах огрызнулся, - если так пишут.
Слова капитана больно резанули по его самолюбию.
- Честно, подполковник. Мы запросили часть, где вы до увольнения служили.
Нам ответил полковник Лебедев. Он дал вам отличную аттестацию. На телеграмме
есть виза командира дивизии: "Согласен". Так что вы свободны. Мы дадим вам
справку - на будущее...
- Спасибо. А где ваш коллега - майор?
- Мишаков? Отбыл в командировку.
- Передайте ему привет и мою благодарность за хлеб, соль и гостеприимство.
Мыши в пакгаузе меня не съели. Ухожу, слегка обогатившись. Вшей, знаете ли,
приобрел. Тухлой водички попил. Лечебная, говорят...
- Я так понял, что в случившемся с вами вы вините майора? - Капитан сложил
бумажки в папку, закрыл её, - Ваше дело, конечно. Ваше. Однако скажу: запрос
командиру полка посылал не я, а майор. Вот, пожалуй, и все.
Салах неожиданно вспомнил горькую и вместе с тем поучительную байку,
которую ему в давние годы рассказал старший лейтенант милиции Чигирик. Вроде бы
по Сибири летел воробей. Замерз на лету, упал на землю замертво. Шла мимо
корова. Подняла хвост и навалила на воробья жаркую кучу. Отогрелся воробьишко,
замахал крыльями. Мимо бежала кошка, выудила воробья из дерьма и сожрала.
Мораль? Не всегда враг тот, кто навалит на тебя кучу дерьма. И не всегда друг
тот, кто из этой кучи тебя вытащит.
Полковник Капто в новенькой с иголочки форме, сшитой на заказ в Доме
военной одежды, шел по коридору главка с кожаной папкой в руке. Навстречу
животом вперед, заметно подросшим за последний год, солидно плыл генералполковник
Ерашов. Рядом с ним, мелко семеня и стараясь попадать в ногу, тянулся
к начальственному уху и что-то вполголоса говорил генерал-майор Лямкин -
восходящая звезда управления. В конторах, как бы они ни именовали себя снаружи,
внутри свои законы и правила. Здесь не спрячешь тайные пружины, движущие
внутриконторский прогресс, и потому тех, кого начальство облагодетельствовало
приближением к своему телу и уху, знают все. Лямкина Ерашов привечал давно, и
генерал-майор был уверен, что скоро станет замом у шефа. Надо только дожевать
генерал-лейтенанта Архипова, который потерял влиятельность в главке вслед за
уходом в отставку благодетелей из аппарата министра и теперь висел высоко над
пустым пространством, ожидая, когда обрушится с высоты, с которой падать не
только страшно, но и очень неприятно. Во всяком случае, несколько
предшественников Архипова, ушедших на пенсион, так и не получили своего первого
пособия на старость - умерли в одночасье, ощутив ненужность и неумение жить, как
живут все люди вокруг.
Капто со старанием новобранца, недавно освоившего азы строевой подготовки
и теперь щеголявшего выучкой, вытянулся в струнку, прижался спиной к стене,
чтобы начальству было удобно проследовать мимо, не натолкнувшись животом на
препятствие. Но генерал Ерашов не прошел мимо. Он задержал шаг, протянул руку
Капто. Блеснул своим знанием подчиненных в лицо.
- Здравствуй, Савелий Игнатьевич. Как дела?
- Благодарю, товарищ генерал. - Капто не сумел скрыть радостного волнения:
ещё бы, от генерал-полковника его отделяли целых три карьерные ступени. До конца
службы только при страшном везении он сможет подняться ещё на одну. Не больше, а
вот Ерашов его помнит...
Не зная, чем окончить разговор, Капто спросил:
- Кстати, товарищ генерал, вы помните фамилию Мадуева?
Ерашов помнил, но не знал, что собирался ему сообщить старательный
полковник, и потому не захотел подставляться. Вместо ответа солидно задумался.
Генерал Лямкин с обожанием глядел на шефа.
- Тот Мадуев, - подсказал Капто, - у которого брат оказался террористом...
- И что? - Генерал все ещё не знал, стоило ему ответить "помню" или лучше
воздержаться. Капто это вдруг понял.
- Хочу признаться... Я тогда ещё сомневался... Вы дали приказание представить
подполковника к увольнению... я засомневался... И вот теперь убедился: вы были во
всем правы... как всегда, товарищ генерал.
Ерашов довольно хмыкнул.
- Значит, все же сомневался? И что тебя переубедило?
- Пришел запрос из контрразведки. Мы только уволили Мадуева, и он сразу
оказался в фильтрационном блоке в Грозном...
Генерал-полковник дружески положил ладонь на погон полковника.
- Хорошо, что понял. Такие вещи надо просекать сразу. Мы здесь не должны
сидеть и протирать штаны. Вот. - Ерашов коснулся пальцем седеющего виска. - Вот
чем работать надо. Так?
Кто мог ответить иначе или попробовать возразить?
- Так точно! - Голос Капто прозвучал радостно.
- И что же ты сообщил фильтраторам? - Ерашов задал вопрос, который в
данный момент интересовал его больше всего.
- Передал, что Мадуев из армии уволен, и мы за его действия
ответственности не несем. Пусть решают на месте, как с ним поступать, если
натворил что-то противозаконное.
- Вот и ладно, Савелий Игнатьевич. Все правильно. Пусть сами...
Генерал на прощанье подал полковнику руку, которую тот пожал с большим
чувством, затем двинулся к выходу. За ним засеменил Лямкин и опять что-то стал
наговаривать шефу через плечо с широким погоном.
Разобравшись на месте в обстановке и прикинув, что надо сделать, чтобы
пикет превратить в полноценный блокпост, Полуян явился к Сурмило.
- Два вопроса, Степан. Приятный и не очень. С какого начать?
Сурмило почесал переносицу, сделал вид, что думает. Принял решение:
- Гони с неприятного. Авось не помру.
- Попроси директора КЖИ дать мне разрешение на вывоз с их полигона
бракованных блоков.
КЖИ - комбинат железобетонных изделий - некогда снабжал строительными
материалами домостроение двух районов. Когда началась приватизация
государственных предприятий, строительство в крае сократилось и никто не захотел
вкладывать деньги в приобретение материалоемкого и малорентабельного
производства. Комбинат медленно догорал. Работа на нем фактически прекратилась.
Деньги рабочим не платили уже восьмой месяц. На полигоне, где хранилась готовая
продукция, скопилось огромное количество нереализованных стеновых блоков,
бетонных потолочных перекрытий, блоков фундамента.
Выслушав Полуяна, Сурмило облегченно вздохнул. Просьба не содержала
трудностей. Директором КЖИ был его большой приятель Малахов и вряд ли мог
отказать в просьбе, которая служила общему делу.
- Записал. Думаю, уже завтра получишь положительный ответ. - Сурмило
вальяжно откинулся на спинку стула. - Излагай приятное.
Полуян спрятал улыбку.
- Я знаю, тебе нравятся сотрудники, о которых с первого взгляда можно
сказать: это страж порядка. Так?
- Ну, - согласился Сурмило, ещё не понимая, куда клонит собеседник, -
нравятся.
- Ты классику помнишь? Что говорил Чехов? Он говорил: в милиционере все
должно быть прекрасно...
- Точно: и обмундирование, и душа.
- Встречу Алевтину, попрошу поставить тебе пятерку. В аттестате у тебя
вроде бы, до сих пор четверка?
Алевтина Сергеевна в их школе преподавала литературу. Худая желчная дама
почему-то симпатизировала Полуяну и недолюбливала Сурмило. Впрочем, и было за
что. Степан отличался ленью, не читал рекомендованных программой книг, на уроках
плел несусветную чушь. На одном из уроков, с подсказки шутника Корнея Дремлюги,
он сообщил, что роман "Как закалялась сталь" посвящен трудовому подвигу
строителей Магнитки. Аттестат Сурмило об окончании средней школы украшала жирная
тройка по литературе, но Полуян из такта повысил оценку на один балл.
Степан вздохнул:
- Если бы! Мне этот божий одуванчик трояк влупила.
- Жаль, а то бы ты помнил, что Чехов имел в виду под прекрасным
обмундированием. Это бронежилеты СК-БТ, шлемы "Скиф 2М4"...
- Не выйдет. - Сурмило заметно скукожился, помрачнел. - Что бы там ни
писал Чехов, у меня на эти вещи лимит.
- Отлично, кого же ты собираешься экипировать ими в первую очередь?
Постовых у пивбара? Разумно.
- Нет, но...
- Вот именно "но", мой дорогой начальник. У тебя сейчас нет первой линии
обороны. Вспомни Буденновск. С чего начинался налет? С атаки на отдел милиции. А
теперь прикинь, если у тебя будет блокпост, он не позволит банде прорваться в
станицу безнаказанно. Это я гарантирую.
Сурмило поскреб затылок.
- Хрен меня дернул сидеть с тобой за одной партой! Да, кстати, Турченко
подал рапорт об увольнении. Мои бабы приняли это спокойно.
- Я прошу снаряжение...
- Считай, договорились. Людей подбираешь?
- Точно.
- Почему не взял Жирнова? По-моему, казак исправный.
- Жаль, но мне папуасы не нужны.
- Не понял.
- Может, у тебя иное мнение, но я считаю, если мужик украшает себя
серьгой, в нос продевает рыбью кость, нанизывает на пальцы перстни, - это
переодетый папуас. Ты бы поглядел, в каком виде ко мне явился этот Жирнов. В
армии был сержантом. Пришел в погонах есаула. На груди пять крестов. Чьи? За
что? Кто их вручал? Папуас!
Последнее задело Сурмило. Ему самому казалось, что грудь, украшенная
крестами, придает мужчине вид мужественный, боевой. Конечно, лучше если у тебя
на мундире Звезда Героя, но если нет, почему не носить что-то другое?
- Брежнев тоже любил ордена, так он что, был папуас?
- А ты сомневался?
Сурмило продолжать разговор не стал. Он знал, что в беседах такого рода
выше всего ценится остроумие, но поскольку в себе его не ощущал, подставляться
не захотел.
До Ачхой-Мартана Салаха довез сердобольный земляк на красном потрепанном
"Москвиче". Переехав по мосту реку Фортангу, водитель остановил машину. Здесь их
пути расходились. Хозяину авто надо было ехать на север. Салах собирался
пробираться на юг в сторону Янди.
Миновав последние строения Ачхой-Мартана, Салах вышел к массиву фруктовых
садов.
Пригревало солнце. Идти стало жарко. Сказывалась и усталость от поездки.
Дорогу, по которой они добирались до Ачхоя, картографы относят к "прочим", а это
на обычном языке можно назвать более точно и выразительно, если употребить слово
"дерьмовая". Раздолбанное покрытие, выбоины, постоянно нависавшая опасность
напороться на фугас или мину - все, вместе взятое, не делало путешествие
приятным.
Выбрав место под деревом, Салах присел и стал развязывать вещмешок. Перед
тем, как сделать последний бросок на семь-восемь километров, он решил
перекусить.
Но приступить к трапезе не удалось.
- Встать!
За спиной лязгнул металл оружия.
Не суетясь, стараясь не делать резких движений, Салах поднялся. Медленно
обернулся.
Перед ним, держа автоматы на изготовку, стояли три солдата. Команды
подавал и говорил четвертый - прапорщик, отмеченный явными чертами крепкой
поддатости. Он стоял, широко расставив нога, чтобы обрести недостающую
устойчивость. Слова произносил с типичным для пьяных заиканием. Он не считал
нужным сказать "здравствуйте" или "извините". Для человека с оружием на войне
любой встречный уже военнопленный и разговор с ним не беседа, а допрос.
- К-куда шел? - Прапорщик выпятил губы, словно собирался плюнуть.
- Я скорее сидел, а не шел.
- Тогда - куда сидел? - Прапорщик не был лишен чувства юмора. Он повернул
голову к солдатам. - Потехин, забери у типа мешок.
Солдат в грязном обмундировании, в протертых до дыр на коленях брюках,
подошел к Салаху и взял у него из-под ног немудреную поклажу. Передал
прапорщику.
- Оружие есть? Нет? Проверим. - Прапорщик вывалил содержимое вещмешка на
траву и опустился на колени.
Салах с безразличием смотрел, как чужие руки перетряхивают его барахлишко.
Прапорщик проворными пальцами сортировал вещи, раскладывая их на две
кучки. В одной оказались нехитрые пожитки Салаха, в другой все, что он купил в
Грозном в подарок родным - коробка конфет, блок сигарет "Кэмел", несколько
палочек "Баунти" и "Марса"...
Завершив сортировку, прапорщик поднялся, отряхнул с брюк травинки.
- Будем считать, что ты мирный чех. Свои шмотки забери. Остальное
конфискую. Для проверки.
- Знал бы, что так получится, я бы купил побольше шоколаду.
- Мы ещё и шутим? Ну, ну.
Из глубины сада подошел офицер без каких-либо видимых знаков различия.
Посмотрел на прапорщика.
- Телогрей, ты его документы проверил?
- Пока нет, товарищ майор. Только предварительно обыскал.
- П-проверь.
Было видно, что и майор изрядно подзаправлен спиртным. Тем не менее,
передавая ему документы, Салах сказал:
- Не надо так, товарищ майор. Я свой. Подполковник. Вы взгляните в
справку.
Майор развернул листок, вьвданный фильтраторами, тупо взглянул в него.
Внимательно читать не стал. Дохнул запахом спирта.
- Слушай ты, подполковник, или как тебя там. - Он потряс справкой, держа
её за уголок, потом протянул Салаху. - Подотрись этой филькиной грамотой. Понял?
Здесь такая бумажка не пляшет. У меня закон - автомат. Те, кто здесь, - свои.
Все, что вокруг, - вражеское.
- Что же мне делать?
- Беги. Так будет легче. Шлепнем тебя, и всех делов...
Салах смотрел на майора с ненавистью. Он не прощал унижения, а его здесь
намеренно оскорбляли, старались вызвать на ответную грубость.
Сдерживая себя, чтобы не сорваться на крик, ледяным голосом спросил:
- Если не побегу, а пойду?
- Иди.
Майор дал разрешение и лениво махнул кистью вперед, демонстрируя полное
безразличие. Салах посмотрел на солдат.
- Счастливо, ребята!
И медленно пошел через поле, спиной ощущая зрачок автомата, глядевший ему
во след.
Он прошел метров сто, когда услыхал голос майора:
- Ну-кыть, Телогрей, шмальни-ка по нем!
Стукнул автомат.
Салах упал, откатился в сторону. Ему повезло: попал в канаву. Пули
процвикали над головой и унеслись в сторону гор, не задев его.
Стрельба прекратилась. Осторожно, стараясь не создавать шума, Салах
пополз, уходя подальше от места, где упал. Канава была замусорена. В ней
валялись ржавые консервные банки, пустые бутылки. На каждом метре Салах
задерживался. Не хватало ему ещё напороться на растяжку или противопехотную
мину. Однако никто не рассчитывал, что мелкую канавку, служившую свалкой для
недавно ушедшего отсюда блокпоста, кто-то станет использовать для укрытия. Ее не
заминировали.
Приподняв голову, Салах увидел метрах в двадцати от себя абрикосовый сад,
приподнялся на руках, подтянул, напружинил ноги. Рывком бросил тело вперед.
Вскочил и на одном дыхании добежал до дерева. Успел.
Сзади дробью раскатилась запоздалая автоматная очередь.
Преследовать Салаха никто не стал.
Сторожко осматриваясь, Салах короткими перебежками - от дерева к дереву -
двинулся в сторону гор. Теперь он знал - ему нужно оружие.
На подходе к старому кладбищу Салах заметил людей. Два солдата сидели у
небольшого костра. На горячих углях разогревались две банки тушенки. Ветерок
тянул приятным ароматом горячей еды.
Было видно: никто из командиров не научил этих ребят, как сидеть, если ты
на войне. Дымок тянуло в сторону леса, и оттого оба солдата, чтобы им не ело
глаза, расположились с подветренной стороны костра. Сидели они, положив рядом с
собой автоматы.
"Щенки", - подумал Салах со злостью. Будь это его подчиненные, он бы
основательно прострогал командира взвода, который не объяснил ребятам, что
сидеть положено так, чтобы видеть все, происходящее в любой точке. На этот раз
он будет учить солдат по-иному.
В два больших шага преодолев расстояние, отделявшее его от костра, Салах
одновременно оттолкнул солдата, сидевшего справа и схватил его автомат. Щелкнул
затвором.
- Лежать! - Салах даже не крикнул, а зловеще прошипел команду.
Ствол нацелился в перепуганных солдатиков.
Оба паренька с замурзанными лицами упали на землю, стараясь не влететь
руками в угли костра.
Салах вытащил оружие из-под второго солдата, который будто бы невзначай
упал на автомат. Забросил ремень за плечо.
- Вы, ребятки, тут немного полежите. Пока я не уйду. Потом шагайте к
командиру, скажете, что вас взяли в плен, но вы герои и потому убежали.
Договорились?
Держа автомат наготове, он медленно зашагал дальше, уходя к горам...
Тактика - искусство расположения боевых сил и маневра ими. В бою далеко не
всегда победа за тем, на чьей стороне численный перевес. Окружив в селе
Первомайском группу чеченских боевиков превосходившим их количеством войск,
федеральные силы позорно проиграли простейшую операцию по причине того, что
руководитель её, генерал Барсуков, хорошо разбирался в тайнах кремлевской
политики и не понимал ничего в тактике военной.
Полуян предугадывал, что в случае нападения банды на Ковыльную перевес
будет на стороне террористов. Хотя бы по той причине, что время и место действий
выбирают они. Из опыта атак такого рода Полуян делал вывод, что главные силы
банды прибывают в пункт, обреченный на захват, компактной боевой группой. Чтобы
сорвать подобную акцию, надо, не допуская прорыва на территорию станицы,
заставить банду развернуться и принять боевые действия не в населенном пункте, а
на подходах к нему.
Исходя из такой посылки, Полуян разместил позицию блокпоста на двести
метров ближе к Ковыльной, чем располагался пикет ГАИ. Теперь две балки,
поджимавшие тракт с востока и запада, мешали автомашинам съехать с дорожного
полотна и двинуться к станице по целине.
Основное сооружение блокпоста - пулеметную точку - сложили из бетонных
блоков, предназначенных в мирной жизни для кладки фундаментов. Чтобы нанести
ущерб укрытию, потребуется прямое попадание гранатомета в амбразуру. Но добиться
этого по расчетам Полуяна было почти невозможно: бойницу для пулемета он оставил
на уровне грунта. Пулеметчику это создавало определенные затруднения, но куда
меньшие, нежели гранатометчику, окажись он на другой стороне.
Собственными силами отрыли две траншеи, которые крыльями расходились в обе
стороны от огневой точки.
Сухая каменистая земля поддавалась лопатам с большой неохотой.
Первым сдался сержант Доля - худенький живчик, год назад вернувшийся из
Чечни с медалью "За отвагу".
- Не, командир! - Доля вбил лом в землю и оставил его стоять торчком. - Я
не трактор. У нас всегда так: с больной головы на здоровую спину.
- Что предлагаешь? - Полуян в свою очередь положил лопату на бруствер.
Вытер лоб тыльной стороной ладони.
- Попиляю в станицу. Мишка Мартынов один хрен со своей копалкой
простаивает. Попрошу, подъедет и нам поможет. В крайнем случае скинемся ему на
бутыльман. Пойдет?
- Валяй, сходи. На моторе, конечно, лучше, чем пердячим паром...
Подошел сержант Тараненко, тот, что служил на пикете вместе с Турченко.
Сел, опустив ноги в свежеотрьггую канаву. Вынул из кармана папиросы и зажигалку.
Закурил. Затянулся. Пустил сизый дым из ноздрей. Ни к кому не обращаясь, сказал
задумчиво:
- Во, ити иху всех в доску, политики! Довели людей до хрен знает чего.
Пойдет так дальше, будем вокруг каждой хаты в станице друг против друга окопы
рыть. Как же, самоопределение наций! Во, жиды хреновы, что удумали!
Полуян не поддержал разговора и молча глядел вдаль. Он снова проникся
чувством степи, знакомым ему с детства. Не такая уж она унылая, как кажется со
стороны. Ветер гонит ковыль, и тот, не сдвигаясь с места, бежит, бежит волнами.
Мир видится как бесконечность пространства и вечность времени. Он, Полуян, был
ещё пацаном, а ветер дул так же, как и сегодня, и ковьшь тек волнами от
горизонта до горизонта. Уедет ли он отсюда, умрет ли, степь останется такой же,
какой была сотни лет назад, если только какой-нибудь очередной преобразователь
природы не назовет её целиной и не прикажет распахать, чтобы подарить призрачное
плодородие суховеям...
Дребезжа разболтанным двигателем, подкатил колесный трактор с ковшом
экскаватора. Молодой загорелый тракторист выпрыгнул из кабины, будто с коня
соскочил.
- Привет, мужики! Строить будем или ломать? К вечеру траншеи были отрыты.
Довольный сделанным. Доля подошел к экскаваторщику.
- Ну, Мишуня, тяпнешь с устатку?
- Другой бы спорил. Что у тебя?
- Коньячок "Александр Третий".
- Давай, приму.
Доля сходил к сумке, лежавшей в тени, вынул бутылку. Вернулся с ней к
Мартынову. Налил стакан молочно-мутной жидкостью до краев. Протянул.
- Гуляй, Миша!
Тот огляделся, приподнял стекляшку:
- Чтоб никто из вас в этих ямах не остался. - Мартынов влил в себя питво,
крякнул, зажмурился. Открыл глаза и поставил точку в тосте: - Аминь.
Когда трактор, рыча и бренча, поспешил к станице, Полуян недовольно
выговорил Доле:
- Зачем было здесь наливать?
- Это гостеприимство, командир. - Доля нисколько не тушевался. - Выпил он
и почувствовал - его уважают. А так бы взял бутылку, отъехал на двести метров и
выдул все до дна, но с обидой.
- Он в таком виде никого не долбанет по дороге?
- Миша?! Со стакана?!
- Ладно, что это за коньяк "Александр Третий"?
- Ха! Просто смесь тройного одеколона и одеколона "Саша".
- И ты ему дал?!
- Шутка. Я ему краснодарского самопального первача налил. Мой батя сам
готовит. И тоже коньяк. Только три свеклочки.
Теперь Полуян не купился.
- Из буряка!
- Точно.
Спиртная тема была закрыта.
Поселение горцев - это аул.
Дурчин-аул - всего несколько домов в распадке над речкой среди могучих
гор.
Аул Дарго протянулся более чем на пять километров вниз от горы Ахмет-Ирзау
до места слияния речки Бенойяссы с Аксаем.
Несравнимые по размерам и числу проживающих, все аулы имеют общее
определение, которое делает их равноценным местом обитания гордых и
свободолюбивых людей.
Поселок, в котором родился и рос дед Салаха и откуда он, участник
Отечественной войны, был выслан с семьей в Казахстан, назывался Пари-аулом.
Сейчас от него остались только развалины. Над ними, как надгробье, расправив
плечи, вознесла к небу свою вершину гора Кашкерлам.
После возвращения на родину предков мать Салаха поселилась в АчхойМартановском
районе, где для начала её приютила семья старых знакомых -
Накаевых. Потом был построен собственный дом, и мать переселилась в него.
В живописной долине над холодной кристально чистой речкой на склоне хребта
появился аул. Возвратившиеся из Казахстана горцы назвали его по-тюркски - Жанааул
- Новый.
Ровно за два дня до появления Салаха в Жана-ауле над горами ревущим
смерчем пронеслись два самолета Су-25. Мелькнув в синем небе белыми стрелами,
они умчались, обгоняя собственный рев. Две фугаски, сорвавшиеся из-под крыльев,
безошибочно нашли свои цели. Что уж там собирались накрыть могучим ударом
крылатые соколы, неизвестно, но одна бомба попала точно в дом Мадуевых, вторая
разнесла в щепы хилую сельскую лавку, стоявшую на въезде в аул.
Глазам Салаха открылась огромная яма с краями, запорошенными красной
кирпичной пылью. Все остальное, что здесь когда-то стояло, испарилось, исчезло в
небытие.
Окаменев, Салах стоял над воронкой и смотрел в одну точку, не в силах
сдвинуться с места. Он вдруг ощутил в себе глубокую пустоту, и все, что ещё
полчаса назад делало его живым человеком, потеряло смысл, стало ненужным,
необязательным.
Дом, семья, избранное тобой дело - это настоящее.
Твои дети, внуки и правнуки - будущее.
Ничего этого больше нет. Настоящее смято и уничтожено.
Будущее даже не начиналось.
Подошли две женщины - молодая и пожилая. Встали за спиной Салаха,
сочувственно закивав головами.
Салах почувствовал чужое присутствие. Обернулся. Увидел женщин и вдруг
улыбнулся, открыв крепкие ровные зубы. Было в этой улыбке не доброе, не грустное
или радостное, а нечто злое, волчье. Молодая женщина даже отшатнулась, слегка
выставив руку вперед, словно старалась отгородиться от видения.
- Офф-фай!
Салах понял, что испугал её, хотя сам не знал чем. Сказал мрачно:
- Вардах, оха ма кхеталлах - смотри, не упади.
И снова улыбнулся все той же пугающей улыбкой. Он уже перешагнул в себе
то, что отделяет человека от хищника - страх, жалость, сострадание.
Пожилая женщина быстро отошла. Молодая задержалась. Это была Деша -
Золотая - дочь соседа матери Имрана Накаева, учительница школы в соседнем ауле.
Дом Накаевых стоял на пологом склоне возвышенности, со всех сторон
окруженный прекрасным фруктовым садом. Каждое деревце здесь взрастили добрые
трудолюбивые руки отца Деши. В один из дней, когда Деша была в школе, откуда-то
из долины, прозвенев в воздухе лопнувшей гитарной струной, прилетел одинокий
снаряд. Он попал в северный торец дома, где располагалась комната стариков.
Взрыв разметал стены, срубил крышу, высадил все окна в доме Накаевых и ещё в
двух соседних домах. Стены родного жилища для отца и матери Деши стали скорбной
могилой.
Комната, в которой обитала Деша, с трещинами в стенах и на потолке, чудом
сохранилась. Старый Керимсолта - деревенский плотник - помог учительнице
наладить быт. Они вместе разобрали кирпичи, завалившие вход в сохранившуюся
часть дома. Затем мастер наглухо забил окна фанерными листами, собранными у
сельской лавки. Стекла в ауле не было. Керимсолта подправил косяки двери,
укрепил её изнутри и снаружи, сделав все, чтобы развалюха осталась обитаемой.
Салах пристально посмотрел на Дешу. Желваки заиграли на загорелых щеках.
Сказал жестко и властно:
- Я сегодня к тебе приду. Вечером.
Думал, смутится, возразит молодая женщина. Не в правилах горской морали
вот так принимать бесцеремонные предложения мужчин. Не на Тверской возле отеля
"Националь" в Москве происходило дело. В горском ауле на краю гор. Но Деша
посмотрела на Салаха и увидела все, что он передал не словами, а взглядом: свое
беспредельное одиночество, неуемную тоску, житейскую неприкаянность. В то же
время она оценила, насколько по-мужски красив этот человек, принявший на её
глазах страшный удар судьбы. Его худое чувственное лицо, мужественный профиль
закаленного воина, волевые глаза - все выдавало гордую и свободолюбивую натуру.
Чувствовалось - он привык повелевать и умел заставлять людей подчиняться себе.
Одновременно она ощутила, что он не искатель легких приключений, что не сможет
оскорбить или унизить её здесь, на родной земле.
Она ответила так, словно они были знакомы давным-давно:
- Приходи.
Сделай Салах предложение по-другому, улови она в его голосе малейшую нотку
просительности, Деша по привычке могла презрительно улыбнуться и отойти, не
ответив. Но Салах не просил. Он приказывал. Деша уловила в его тоне именно то,
чего не слыхала в голосах других, предлагавших ей себя мужчин.
- Приходи.
Ответив ему, она повернулась и, мягко покачивая широкими бедрами, ушла.
Гордая, красивая, самостоятельная. С ровной спиной и высоко поднятой головой.
Салах проводил её взглядом и не заметил, как к нему приблизился мальчик
лет двенадцати. Он неслышно подошел вплотную, тронул тонкими пальцами рукав.
- Дядя Салах, с вами желает поговорить дядя Дага.
Салах встрепенулся. В юные годы с Дагой Берсаевым они были большими
приятелями. Потеряли друг друга из виду только после того, как Салах поступил в
военное училище. Конечно, известия о земляках и товарищах доходили до Салаха. Он
знал, что Дага окончил юридический факультет, стал районным прокурором в Чечне,
но видаться за все время после расставания им не приходилось.
- Где он, сынок? - Салах положил ладонь на голову мальчика, тронул упрямые
ершистые волосы, и сердце сжала тоскливая мысль: "А ведь у меня давно мог быть
такой сын".
Мальчик не принял ласки. Он отдернул голову, словно чужая ладонь обожгла
его. Рано, слишком рано на земле, охваченной войной, дети становятся взрослыми.
- Я вас проведу.
Дага ждал старого приятеля в горах, в чаще леса, в небольшом домике,
укрытом кронами могучих буков.
Мрачный боевик, картинно перепоясанный пулеметной лентой, с зеленой
повязкой на лбу, встретил Салаха у входа. Мальчик тут же удалился. Страж
подозрительно оглядел Салаха и будто нехотя показал на дверь:
- Входи.
Комната внутри домика могла посоперничать с любым этнографическим музеем.
На полу - ковер ярких алых расцветок. Все стены до потолка увешаны коврами -
персидскими, туркменскими, ручной работы и фабричной выделки. От изобилия тканей
воздух в помещении казался тяжелым и пах шерстью. У стены напротив двери -
низкий длинный столик, покрытый зеленой скатертью. Над столиком поверх
хоросанского ковра растянут флаг чеченской республики Ичкерии с силуэтом черного
волка. Выше флага в простой деревянной раме портрет Шамиля - третьего имама
Чечни и Ингушетии.
Из боковой двери, задрапированной ковром коричневых тонов, вышел мужчина.
Салах не сразу узнал Дагу. Его круглое лицо обрамляла незнакомая рыжая
борода. Он был в подогнанном по фигуре камуфлированном армейском обмундировании.
На широком поясе в кожаной кобуре фирмы "Бианчи", дорогой, удобной и элегантной,
висел пистолет "вальтер ППК-38". С оружием не вязались четки, которые Дага, не
переставая, перебирал длинными пальцами. Он выглядел сурово и воинственно. Не
признать этого было нельзя.
Они обнялись.
Салах стиснул приятеля в объятиях порывисто, энергично.
Дага обнял Салаха протокольно: мягко коснулся его спины руками и тут же
отпрянул. Тем не менее сказал приветливо:
- Здравствуй, брат. Рад тебя видеть. - И показал на мягкую банкетку у
столика: - Прошу, садись.
Салах опустился на сиденье и жадно вгляделся в лицо Даги, пытаясь
вспомнить и понять, что же в его чертах осталось от того уличного сорвиголовы,
которого он знал много лет назад.
- Ты был дома? - Голос Даги звучал спокойно, умиротворяюще. Слова он
произносил довольно странно - почти нараспев, как молитву. - Очень сожалею,
Салах. Твоя мама всегда была для меня как родная.
Салах молча наклонил голову, принимая соболезнование.
- Как твои дела? - Вопрос Даги прозвучал заинтересованно. - Что
собираешься делать?
- Пока не знаю. А так, вообще, меня уволили из армии...
Дага помрачнел.
- Я знаю это, и меня удивляет твое спокойствие. Мы здесь все считаем, что
тебя не просто уволили. Они взяли от тебя все, что можно, и выкинули, как
использованный презерватив.
Слова прозвучали громко, словно пощечина. Ее целили в лицо, но она попала
в сердце. Хотелось вскочить, замахнуться, ударить обидчика, не спустить ему, как
не спускал в свое время казашатам оскорбительный крик "Шешен амын...", но ноги не
слушались, рука не поднималась.
Разве Дага не прав? Да, его сравнение грубо, грязно, но кто сказал, что
оно не точно?
Можно деликатно говорить: "Уволили по сокращению штатов". Можно говорить...
Короче, можно все говорить, черт возьми! Но от этого правда не станет менее
оскорбительной, чем слова, её обозначившие.
Да, он выброшен, как использованный презерватив.
- Ты прав, Дага, - побеждая в себе гордыню, согласился Салах, - употребили
и вышвырнули...
Дага понимающе склонил голову.
- Хорошо, друг, что ты это понимаешь. Умение видеть и признавать правду -
очень важное качество. Мы тебе всегда поможем. Я надеюсь, ты все ещё настоящий
чеченец?
- Что значит "настоящий"?
- Хватит в тебе мужества вступить в ряды воинов Аллаха и продолжить борьбу
в наших рядах?
- Ты говоришь как мулла.
- Почему "как"? Я и есть мулла. Салах посмотрел на Дагу оторопело.
- Разве я обманывал тебя? - спросил тот тихо.
- Но ты... прокурор...
Дага жестом остановил его.
- Перед Аллахом все мы равны - и прокуроры, и преступники...
- Хорошо, теперь о другом. Я не боюсь войны. Но неужели ты веришь в
возможность победы?
- Почему нет? Нас поддерживает рука Аллаха. Очень сильная рука...
Дага не хотел раскрываться полностью даже перед старым приятелем. Опытен
был, крепко бит и хорошо учен.
По личному выбору Дудаева бывшего районного прокурора направили за рубеж
для прохождения военной подготовки. Дага был поражен тем, насколько широкой и
разветвленной оказалась иностранная помощь мятежному российскому генералу. Под
руководством опытного проводника группа отобранных для обучения чеченцев по
горным тропам от Боной-Ведено по склонам гор Ашенете, Бенойлам, изредка отдыхая
на чабанских летовках, прошла в Дагестан. Там из рук в руки группу принял Юсуп
Алиев, офицер Азербайджанской спецслужбы, который переправил боевиков в Иран,
обеспечив им беспрепятственный переход государственной границы в районе Астары.
В Тегеране боевики получили на руки по два с половиной миллиона иранских
риалов от некой "благотворительной" организации "пророка Мухаммада". Впервые в
жизни Дага взял в руки хрустящие десятитысячные купюры с изображением имама
Хомейни. Ему сказали, что сумма равна тысяче американских долларов. Только
значительно позже Дага понял - на разнице курсов кто-то сделал свой бизнес,
отнюдь не малый - по полмиллиона риалов с каждой тысячи долларов. При этом все
было сделано без нарушений заповеди пророка. Коран строго-настрого запрещает
мусульманину давать единоверцу деньги в рост, брать за ссуду проценты. Но он не
запрещает от какой-либо суммы, предназначенной в платеж другим, отнять толику
для себя. Что не запрещено Книгой - то возможно.
Дага понял это и сделал для себя выводы на будущее.
От Тегерана на автомашине боевики пересекли афганско-иранскую границу
возле Исламкалы. В вонючем военном лагере в Зиараджей на юго-западе от Герата
они провели десять дней, затем были направлены в центр специальной подготовки в
город Джабал-ус-Сирадж.
Тренировочный лагерь располагался неподалеку от места слияния рек Горбанд
и Панджшер, рядом с трассой Баглан - Кабул, неподалеку от перевала Саланг.
Здесь было все, что могло встретиться моджахеду в боевой жизни, - горные
кручи, пустынные пространства, бурные реки, "зеленка". Жара, до красноты
обожженные камни гор, ежедневные утомительные занятия выдубили шкуру бывшего
служителя юстиции, позволив ему понять, что нет судьи выше Аллаха и вестник его
судебных определений - меткая пуля.
Чеченских боевиков тренировал Исмет-хан, капитан пакистанской армии,
прекрасно говоривший по-русски. Злой и требовательный, он быстро превращал
чеченских баранчиков, обросших в недавнем прошлом чиновничьим жирком, в поджарых
и безжалостных волков.
В Джабал-ус-Сарадже Дага познакомился с имамом Мукури. Благочестивый
священнослужитель был крайне набожен и высоко образован. Он говорил по-арабски,
на урду, по-английски и русски. Трудно сказать, почему имам выделил Дагу из
группы боевиков, но они много беседовали, нередко для этих разговоров Дагу даже
освобождали от полевых занятий.
Вскоре по добровольному согласию Даги через Исламабад и Равалпинди его
переправили в Египет, в Каир. Там на теологическом факультете в мечети аль-Азхар
он прошел ускоренный курс исламского богословия, стал дипломированным муллой.
Вернувшись в Чечню, Дага заделался доверенным посредником между генералом
Дудаевым и представителями зарубежных мусульманских центров, таких как
"Всемирное исламское возрождение" в Саудовской Аравии, "Братья-мусульмане" из
Иордании, "Партия благоденствия" в Турции.
Через руки Даги потекли колоссальные суммы валюты, предназначенной для
продолжения войны против России, для приобретения оружия, боеприпасов, оплаты
иностранных наемников.
Дага, проводя финансовые операции, метался между Чечней и Эстонией, где в
"Ханса панке" велись тайные счета дудаевцев. Ездил на Дальний Восток,
проворачивая проводку крупных сумм в валюте через банки "Востоккредит" и
"Найсо".
Связи Даги в исламских странах, глубокое знание финансовых тайн дудаевской
войны делали муллу влиятельным человеком в политике. Его положение позволяло
начисто забыть о вернувшемся домой Салахе, не встречаться с ним, не заводить
беседу. Но прагматические соображения опытный Дага ставил выше надуманных
иерархических условностей. Ему нужен был свой командир, знаток военного дела, на
которого можно опереться без опасения, что он выдаст, подведет, изменит.
Поэтому, чтобы их дружба укрепилась и засверкала новыми гранями, Дага был готов
беседовать с Салахом с предельной откровенностью.
Но Салах не спешил брать политика за бока. Он начал с личного.
- Скажи, Дага, честно и откровенно. Я знал тебя, твои взгляды и никогда не
думал, что ты станешь проповедником, муллой, наконец. Как это могло случиться?
Помоги мне понять тебя.
- Салах! Если бы ты не задал такого вопроса, я усомнился - ты ли передо
мной. Отвечаю честно. Вера - это не здесь, - Дага постучал согнутым пальцем по
бритому черепу. - Вера здесь, - он тронул правой рукой грудь возле сердца. - С
нашим воспитанием, с нашими рациональными мозгами уверовать во что-то
нематериальное трудно. Нужна большая встряска, переворачивающая душу. В бою под
Гойским я попал под бомбежку. Мы лежали рядом с Зауром Гехаевым. Штурмовики Су25
клали ракеты одну к одной. Огневой вал приближался к нам. И я произнес: "Лаиль-ллах,
илля ллахи! Алла акбар!" И повторил несколько раз. Можешь представить:
последняя ракета серии легла в десяти метрах правее нас. Первая ракета нового
залпа взорвалась метрах в десяти левее. Нас засыпало землей и осколками, но мы
оказались под щитом Аллаха и не погибли...
Салах вспомнил свой злополучный прыжок и нераскрывшийся парашют. Помолись
он тогда, возможно, его бы осенила вера в сверхъестественность своего спасения.
И в то же время он понимал, что рассказ Даги предельно честен. Приятель не
убеждал Салаха, он просто поведал ему случай из своей жизни. Однако разубеждать
друга у Салаха желания не было. Вера действительно не нуждается в проверке
разумом.
Салах задумался. Он собирался задать свой главный вопрос, но боялся, что
будет неверно понят. А что такое быть неверно понятым, особенно если вопрос
коснется личностей, возглавляющих кровопролитную войну, нетрудно предугадать. Во
времена Сталина спросить кого-либо: "А почему мудрый вождь проглядел подготовку
немцами нападения на Россию?" - было равносильно подписанию себе смертного
приговора. Можно ли спросить у Даги нечто подобное о Дудаеве?
Дага заметил неуверенность в поведении приягеля и улыбнулся.
- Салах, я отвечу на все, что ты спросишь, причем столь же откровенно,
каким будет вопрос.
- Хорошо. - Салах решился. - Скажи мне, насколько нужна эта война нашему
народу?
Дага молитвенным движением огладил лицо с обеих сторон ладонями. Посмотрел
приятелю в глаза.
- Ты сам знаешь, что простым людям не нужны войны. Тем не менее, вопреки
своим интересам, они в этих войнах участвуют.
- Зачем же Дудаев начал войну?
- Салах, не Дудаев её начал. Ее открыли Ельцин и Грачев. Разве не так?
- Почему Дудаев не мог...
- Оставь это, Салах. Дудаев такая же пешка в чужих руках, как и его
главный противник. Джохар никогда не был настоящим приверженцем ислама. Он из
тех, о ком в Коране записано: "Среди людей некоторые говорят: "Уверовали мы в
Аллаха и в последний день". Но они не веруют. Джохар полон гордыни. Не общее
дело и благоденствие народа, а желание встать над всеми подняло его на войну.
- В чем же общее дело, о котором ты упомянул?
- В том, чтобы войну остановить. Она наносит ущерб исламу и возвышает над
миром иудеев.
- При чем тут иудеи? Разве вопрос о них не надуман?
- Нет, не надуман. И я докажу тебе это. Ты знаешь, Коран - это не
вчерашняя газета. Никто не может опровергнуть, что Книга написана в седьмом
веке. Никто. Обвинить пророка Мухаммада в конъюнктуре сегодняшнего дня нельзя.
Ты согласен?
Салах молча кивнул.
- Тогда слушай, что говоритоб иудеях Коран. "И видишь ты многих из них,
как они поспешают друг перед другом в грехе... И стремятся они по земле с
нечестием, а Аллах не любит распространяющих нечестие".
- Это мне ничего не объясняет.
- Потому что я дал только посылку. Теперь факты. В настоящее время в руках
иудеев, по-современному сионистов, сосредоточена огромная власть. Их капитал не
знает границ, он агрессивен и нечестив.
- Ты имеешь в виду так называемый еврейский след?
- Иудейский, это точнее. Еврей не всегда носитель иудейской идеологии.
- Тебе не кажется смешным, когда малый народ, какую-то молекулу
человечества, обвиняют во всех бедах, которые терпят люди?
- По такой логике вирусы, которых мы вообще не видим, не могут вызывать
эпидемии и губить миллионы жизней.
- Достаточно убедительно, но какой мне надо сделать вывод?
- Простой до крайности. Сегодня в мире идет борьба не между народами.
Противостоят друг другу религии. Сражаются иудеи против мусульман и
православных. При этом иудеи стараются не лезть в открытую драку. В неправой
борьбе у сионистов прекрасный союзник в лице католиков. Иудеи заинтересованы в
ослаблении ислама, в расколе мусульманского мира. Католиков заботит ослабление
православия.
- Прости, Дага, ты выдаешь сейчас готовые выводы. Твои выводы. Чтобы они
стали моими, я должен знать факты и оценить их самостоятельно.
- Отлично. Ты следишь за тем, что происходит в Боснии?
- Да. Там воюют. - Салах говорил с некоторой неуверенностью. - Сербы и
мусульмане...
- Видишь, ты тоже заглотил наживку. Мусульмане - это вероисповедение.
Сербы - национальностъ. Ты не задумывался над тем, а кто эти мифические
мусульмане? Салах пожал плечами.
- Как-то не задумывался.
- Зря. В Боснии воюют сербы с сербами. Одни - православные, другие дети
ислама. Их натравили друг на друга. Умело и тонко. Те же силы столкнули русских
с чеченцами. Только здесь не говорят, что в войне есть религиозный мотив. Его
маскируют национальным. А цель остается все той же - глобальной: посеять вражду
между сильными соседями - Россией и мусульманским миром. Втянуть обе стороны в
нескончаемые войны, которые будут их истощать. И эта война будет жестокой, хотя
Коран учит, что главный враг ислама - иудеи, а союзники - христиане. Ты никогда
не думал, почему Средняя Азия ушла из Союза, не обвиняя Россию в империализме? В
то же время Грузия при отделении подняла вой, будто русские закабаляли их и за
грузин выпили весь их боржом?
- Я над многим не задумывался. Пришлось от таких проблем стоять в стороне.
- Зато мне приходилось задумываться. И вывод прост - Грузия есть иудейский
заповедник. Все идеологи российского сионизма были разлюбезными друзьями
президента Гамсахурдии.
- Тебе это не кажется натяжкой?
- Ни в малой мере.
- Почему же Азия ушла спокойно?
- Потому что на умы тюрков влияние сионизма ослаблено. Там есть четкое
различение христиан и иудеев. Азиаты ушли, чтобы над ними не установили власти
силы, которые правят европейским миром и Россией.
- А Украина?
- Там другое давление - католическое. И опять же цель - ослабить
православие. Россию, которая всегда поддерживала страны ислама в их борьбе -
Египет, Сирию, Ирак, даже Ливию. Теперь, когда Россия втянута в чеченскую войну,
её авторитет падает. У мусульман возникает мнение, что воевать с русскими - это
на пользу дела.
Салах слушал приятеля с интересом и удивлением. Никогда раньше ни с кем
ему не приходилось обсуждать подобные темы. Любые разговоры о взаимоотношениях
между людьми разных национальностей в армии укладывали в понятие "дружба
народов". Все негативное, что случалось в этой сфере, политработники относили к
"пережиткам капитализма в сознании людей". Проявлений так называемого "бытового"
антисемитизма Салах лично никогда не наблюдал. Да и откуда им быть в казарме,
если за два десятилетия службы ни одного солдата-еврея в подчиненных ему
подразделениях не служило? Солдатскую лямку в основном тянули русские и татары,
в строительных частях кантовались узбеки, туркмены, киргизы. Евреи - белая
кость, интеллигенты, зачем им сапоги и ружье? Они умеют думать, поэтому защищать
их должны другие. Почему все сложилось именно так, причин задумываться не было.
Действовало правило, которого придерживался Сталин: нет человека - нет проблемы.
Поскольку ни во взводах, ни в ротах, ни в батальонах евреев Салах не встречал,
вопрос почему их нет, у него не возникал. Нет человека - нет проблемы.
И вот, судя по тому, что говорил Дага, проблема существовала не в
масштабах армии или страны, а - мировом. Может, она надуманная?
- Хорошо, Дага, если все так очевидно, почему многие люди этого не
замечают?
- Ты не прав. Они замечают, и ещё как. К несчастью, средства массовой
информации оседлали сами евреи. Потому проблема замалчивается. Но даже в таких
условиях исламское противодействие иудеям растет. Это выражается в росте числа
мусульман в мире. Ты слыхал что-либо о "Нации ислама"?
- Нет.
- Это движение негров в Соединенных Штатах. Суть его в массовом принятии
ислама. Лозунг движения "Иудеи, вон из нашей страны!". В Германии ежегодно около
двух тысяч немцев принимает мусульманство. В их числе его принял даже депутат
бундестага от христианско-демократической партии Кристиан Хофман. Правда, его
тут же выгнали из Бундестага, где мусульманам, как выяснилось, не место. Зато
иудея оттуда не выгонят. - Дага выдержал паузу. Спросил: - Продолжать?
- Не надо. Мне предстоит понять то, что уже услышал. Остался один вопрос -
как прекратить эту войну? Остановить ее?
- В настоящее время заставить Москву не стрелять, пойти на мир может
только сила. Пойми, не мы начали войну. Они - президент Ельцин, премьер-министр
Черномырдин, министр обороны генерал Грачев. Вспомни их речи в самом начале:
чеченцы - бандиты, вести с ними переговоры великой державе не к лицу. А когда
Шамиль Басаев взял их за горло в Буденновске, как заговорил Черномырдин, премьер
государство, которое считает себя "великим"? Он сказал: "Спокойной ночи, товарищ
Басаев". Фраза на все времена. Придет время, мы её вырубим на памятном камне,
который поставим в Грозном. Это почище, чем Цезарь, который пришел, увидел,
победил. Слова "спокойной ночи" станут предупреждением об опасности любой войны
между христианами и исламом. Напоминанием о позоре российских политиков.
- Хорошо, что мне надо сделать в этом плане?
- Вот видишь, мы и подошли к главному. Оно звучит просто: воевать. Умело и
смело.
- Без этого не обойтись?
- Нет, когда волосатые начинают бить лысых, те вынуждены объединяться.
Сейчас пытаются бить чеченцев. Мы не должны колебаться с ответом.
- В какой роли я должен воевать?
- Знаю, ты обидишься, но командирского места пока не получишь. Будешь, как
это лучше сказать? Да, стажером.
- Кто будет моим командиром? - Салах с трудом скрывал обиду.
- Казбек Цокаев.
- Кто он? Военный?
- Сейчас каждый боец - военный.
- Я не это имел в виду.
- Казбек в прошлом водитель. Но у него уже большой опыт боев. Он сменил на
командном посту Рахмана.
- Но он не военный, так?
- Да, Казбек не военный. В этом возразить тебе не могу. Однако он проверен
в деле. Тебе придется ему подчиняться.
- Он не знает тактики. - Салах старался сдерживаться. Ему казалось, что
здравый смысл должен торжествовать, когда речь идет об опасном и крайне
рискованном деле. И его бесило упрямство Даги, который не хотел вдуматься в
предложение, исходившее от профессионала-военного.
Дага нахмурился. Он понимал, что заставляет Салаха волноваться и
переживать. Но это полезно. Прежде чем доверить ему командование людьми, такими,
как Казбек, надо, чтобы Салах показал себя в деле, а эти люди поверили, что у
него есть право командовать ими. Чтобы они признали его опытность, смелость,
умение безошибочно предугадывать возможные ситуации и избегать потерь. Для этого
придется смирить гордыню, по-. быть простым боевиком.
- Не надо, Салах. Может показаться, что тебя мучает зависть. Это плохо. И
ещё мой совет. Ты дважды повышал голос. Я говорил тихо. От повышения голоса
правды в словах не прибавляется. Сказано в суре "Лукман": "Не криви свою щеку
перед людьми и не ходи по земле горделиво. Поистине, Аллах не любит всяких
гордецов и хвастливых! И соразмеряй свою походку и понижай голос: ведь самый
неприятный из голосов - конечно, голос ослов". Салах вспыхнул.
- Ты имеешь в виду меня?
- Если пророк имел в виду именно тебя, Салаха Мадуева, значит, имею в виду
и я. А все остальное просто твои догадки.
- И все же твое решение неразумно. У меня достаточный военный опыт, чтобы...
- Тогда скажи, как нам быть на Черном ключе?
- Черный ключ? Где он? Дага резко встал.
- Вот что, Салах. Ты не знаешь, где Черный ключ, а он тут рядом. Туда
подошел батальон морской пехоты с Дальнего Востока. Тем не менее ты считаешь,
что можешь в этих местах водить отряд. Командовать людьми, которые с детства
знают каждый камень и то, как он называется. Ты не обижайся, что я злюсь. - Дага
коснулся рукой спины Салаха, крепкой, мускулистой, твердой, как доска. - Пойми,
здесь нет карт, которые бы показали тебе каждую тропинку, каждый дуб, за которым
можно укрыть людей...
Салах все же обиделся.
- Ты думаешь, я не разберусь, что к чему?
- Разберешься, и очень на это надеюсь. Очень. Ты нам нужен как командир... И
пойми, от тебя не требуют, чтобы ты в один день стал правоверным. Для таких, как
ты, Салах, в Коране есть сура "Покаяние". Ты пока только вдумайся, перевари, что
завещано пророком. Потому что сейчас ты безбожник в душе. Твое обрезание - не
показатель веры, а телесный знак. Не больше. Но ты пришел к нам. И мы заключаем
союз, о котором сказано в Книге. Слушай: "А если кто-нибудь из безбожников
просит у тебя убежище, то приюти его, пока он не услышит слова Аллаха. Других же
неверных избивайте, где их найдете, захватывайте их, осаждайте, устраивайте
засаду против них во всяком скрытом месте. Если они обратились в веру и
выполнили молитву и давали очищение, то освободите им дорогу: ведь Аллах -
прощающий, милосердный". Подумай над этим. А теперь я приглашаю тебя пообедать.
Они вышли из домика на свежий воздух. Под кронами буков гулял полный
запахов лета и свежести ветерок. На ровной площадке метрах в двадцати от домика
на земле был постелен ковер.
- Там и пообедаем, ты не против?
К ним подошел бородатый мужчина с обветренным лицом, в барашковой папахе,
с таким же, как у Даги, пистолетом "вальтер ППК-38" на поясе.
- Знакомьтесь. - Дага говорил по-русски. - Это Исмет-хан. Наш большой
друг. Мы уже не первый день вместе.
Исмет-хан положил правую руку на сердце, склонил голову. Ответил по-русски
с чуть заметным акцентом:
- Очень рад. Очень.
- Афган? - Салах, осененный догадкой, спросил на дари: - Афганец?
Исмет-хан улыбнулся. Ответил на том же языке:
- Нахайр, ахл-э-пакестан. - Нет, это не так. Пакистанец.
Помыв руки в медном тазу, поднесенном молчаливым прислужником, они
приступили к трапезе. Салах сразу обратил внимание - спиртное ни в каком виде
здесь не присутствовало. И порадовался.
Когда они заморили самое острое ощущение голода, Дага заговорил:
- Какого ты, Салах, мнения о российской армии?
Салах пожал плечами. Он не понимал, какой практический смысл может
отыскать Дага в ответе на свой вопрос. Он ведь и сам мог ответить на него,
поскольку сталкивался с этой армией каждый день.
- Долго рассказывать. Наверное, и ни к чему. Дага улыбнулся.
- Мне, может быть, и ни к чему это слушать, а нашего друга очень
интересует. Так что не жалей времени.
Дага кивнул в сторону Исмет-хана. Тот доброжелательно улыбнулся и слегка
склонил голову.
Салах чувствовал неудобство. Опыт службы приучил его к мысли, что любые
обобщающие оценки, касающиеся боеспособности армии, её вооружения, морального
состояния - это разведывательная информация. И перешагнуть через себя, даже если
ты оказался на стороне, противоположной армии, которой служил, для него
оказалось не таким простым делом.
Дага понял причину заминки в ответе по-своему.
- Нелегкую задачу я подкинул, верно? Хорошо, буду тебе помогать.
Дага вынул из кармана листок, сложенный вчетверо, развернул, положил на
ковер, разгладил ладонью. Салах понял - это вопросник, и, судя по количеству
записанного, - довольно обстоятельный.
- Как ты оцениваешь боеспособность армии?
- Как плохую. - Салах ответил не задумываясь. Эта боль уже давно сидела в
нем. - Короче, в армейском масштабе о боеспособности сегодня вести разговор даже
не стоит. В армии практически нет ни одной дивизии полноценного состава. Все
укомплектованы самое большее на д семьдесят процентов от штата. Такие соединения
офицеры называют "кастрированными".
- Для чего они нужны?
- Я думаю, для того, чтобы сохранить в армии как можно больше генералов.
Если пять солдат назвать дивизией, это дает право содержать для них генерала.
Лишний генерал - лишний сторонник власти, которую в народе не любят.
Беседа длилась несколько часов. Вопросы, которые задавал Дага, больно
задевали Салаха, до недавнего времени жившего заботами армии. И он говорил,
говорил, облегчая душу признаниями, и получал удовлетворение от того, что перед
ним впервые открылась возможность говорить обо всем, что думал, - о падении
нравов в офицерской среде, о воровстве, которое охватило всех - от генералов
самого высоко ранга до прапорщиков, о бедственном положении солдат,
замордованных, недокормленных. И каждое такое признание отдаляло его от тех, с
кем он недавно стоял в строю, вместе с тем позволяло по-новому увидеть и ощутить
глубину грязной ямы, в которую столкнула Вооруженные Силы борьба за власть, за
право разворовывать богатства, накопленные несколькими поколениями людей. И
неожиданно для себя Салах вдруг перекинул мостик от тех посылок об иудаизме,
которые изложил ему Дага, к тому, что он видел в армейской действительности.
В Жана-аул Салах вернулся в сумерках.
Дом Деши стоял неподалеку от ямы, над которой некогда высилось гнездо
семьи Мадуевых. Салах миновал завалы щебня и кирпича, подошел к двери и
постучал.
- Кто? - спросил изнутри женский голос, хотя в зоне войны подобные вопросы
глупы и неуместны. И тот, кого называют "бандитом", и тот, кто здесь "охраняет"
конституционный порядок, могли, не отвечая, полоснуть из автомата свинцом по
любопытной двери и поставить точку на любых разговорах.
Внутри щелкнула железная щеколда. Салах толкнул дверь и вошел в дом.
В комнате горела керосиновая лампа: электричество в аул уже давно не
подавали. Более года назад на линии подорвали несколько опор высоковольтки, а
заниматься их восстановлением было некому.
Деша, одетая в легкий домашний халат, смотрела на гостя с удивлением. Он
все-таки пришел, этот красивый нахал! Она собиралась что-то сказать, но Салах
опередил её. Он шагнул к хозяйке, обнял её за талию, притянул к себе.
Сопротивляясь, Деша уперлась в его грудь локтями и, отворачиваясь, запрокинула
голову. Но его губы коснулись её губ раньше, чем она произнесла первое слово.
Поцелуй оказался неожиданным, и Деша на мгновение потеряла способность к
сопротивлению. Губы были самой уязвимой точкой в её обороне, средоточием женских
слабостей.
Медленным скользящим движением левая рука Салаха скользнула по её спине к
затылку, коснулась его. Женщина вздрогнула, словно её тронули горячим железом.
Эта дрожь заставила её утратить остатки стойкости. Она со стоном охватила шею
Салаха обеими руками и прижалась к нему гибким пылающим телом.
Салах подхватил её, оторвал от пола и легко, как ребенка, перенес к
постели.
С искренним ужасом и стыдом за то, что так легко подчинилась мужчине, но
вместе с тем со страстным желанием, чтобы его смелость не иссякла, Деша ощутила,
что он вошел в нее, пробуждая нестерпимое, почти забытое желание гореть и
плавиться. Она прогнулась в пояснице, стараясь прильнуть к нему плотнее, и
впилась ногтями в спину.
Она снова застонала, на этот раз громко, во весь голос, чувствуя, как на
неё наплывают горячие волны ни с чем не сравнимого сладострастия... Она словно
оторвалась от земли, приподнялась над нею, оказавшись в состоянии невесомости,
но ей хотелось подниматься выше и выше. В глазах поплыл розовый медовый туман.
Что-то небывало приятное, радостное надвигалось на нее, подавляло всякие мысли,
кроме одной - пусть это свершится... о, как оно близко... о, как оно...
Крутая волна обрушилась на нее, выбросив прочь из этого бренного мира, где
война и горе, где заботы и безысходность.
Она глубоко вздохнула, и тело её ослабело. Ощущение реальности
возвращалось медленно, будто она всплывала в живой мир из тумана беспамятства.
Деша открыла глаза и увидела над собой лицо Салаха.
- Милая!
Он снова коснулся её губ своими, мягко, но повелительно прижал к себе. Она
сделала движение ему навстречу, к своему ужасу поняв, что не в силах
сопротивляться. И вновь жаркая сила страсти качнула их навстречу друг другу,
опалив, смяв, заставив стонать и радоваться.
Отгорев и сплавившись в знойном мареве, они лежали рядом. Деша задумчиво
водила пальцем по его груди.
- Скажи, Салах, только честно, ты решил прийти ко мне потому, что тебе
сказали, будто я доступная женщина?
Глаза Деши, полные таинственной темноты, походили на два омута в горной
реке. В них отсвечивало и плохо скрываемое любопытство, и её гордость, и
определенная доля насмешливости.
- А что, кто-то болтает такое?
Деша приподняла подбородок и поджала губы.
- В мире, где все посходили с ума, ходят самые дикие слухи.
- И все же, кто мог сказать о тебе такое?
- Любая човка могла...
Салах не понял, имела ли Деша в виду мрачную, вечно носящую траурные
одежды их соседку Човку Джунидову или использовала слово "човка", означающее
птицу галку, в переносном смысле.
- Разве есть причины?
- Для сплетен они есть всегда. Я училась в Ростове. Жила среди русских.
Ничего плохого о них не говорила ни на уроках в школе, ни в беседах с соседками.
Разве этого мало?
- Нет, Золотая, я ничего такого не слышал. Сегодня увидел тебя, и ты мне
сразу понравилась. Ты обижаешься?
Салах привлек Дешу правой рукой и поцеловал в лоб, потом провел ладонью по
спине от плеч к талии.
- Нет, - ответила Деша шепотом, - не обижаюсь. Только не пойму, зачем я
тебе? Мало было женщин там, где ты служил?
- Мало. Ты именно это хотела узнать?
- Да.
- И потом ты видишь, что происходит вокруг...
Салах поцеловал её в щеку и губами коснулся уха. Она опять ощутила, что
где-то в глубине тела вновь рождаются разбуженные недавно желания.
- Да, - едва слышно выдохнула Деша.
- Возможно, меня убьют. Не сегодня, завтра...
Деша плотно прильнула к нему пылающим гибким телом, стараясь передать ему
свое томление. Он это почувствовал и сжал её в объятиях порывисто, сильно.
И опять их беседу прервала вспыхнувшая схватка чувств. Прошло немало
времени, прежде чем Деша продолжила разговор.
- Давай уйдем отсюда? Возьмем мою сестру Нарбику и уйдем...
- Уйдете отсюда ты и мой сын, если он у нас будет...
- Будет, - Деша глубоко вздохнула, казалось ей перестало хватать воздуха.
- Давай уедем.
- Мне уезжать нельзя.
- Почему?
- Милая, Золотая моя. Ты ведь все понимаешь сама. Мне нельзя. Где бы я
потом ни оказался, я буду чеченцем, который испугался войны. Подлецам не
откажешь в хитрости. Они знали, как положить нас всех в этих горах. Положить
так, чтобы никто не сказал: "Я не хочу умирать".
- Неужели ты, человек с высшим образованием, не можешь встать выше диких
обычаев? Ты, такой умный, самостоятельный, смелый...
- Не могу. Глупо, но это так, женщине дано право осуждать войну. Мужчина
должен воевать, победить или погибнуть. Даже если он понимает, что делает
позорное, ненужное людям дело.
Деша заплакала. Беззвучно, но он ощутил, как вздрагивали её плечи. Языком
коснулся нежной щеки и слизнул солоноватую каплю слезы. Деша плотнее прижалась к
нему, к его крепкой широкой груди.
- Я не хочу лишаться тебя. Не хочу, не могу, не буду...
- Скажи, ты любила другого?
Его вопрос, обычный для мужчины, отдавшегося новому чувству, прозвучал
почти умоляюще. Так спрашивают, когда боятся услышать правду и страстно желают
ответа "нет".
- Неужели кто-то успел наплести тебе гадостей?
Молва, к которой Деша ещё недавно относилась с пренебрежением, стала её
пугать.
В ауле Дешу считали распущенной и надменной женщиной. При этом
распущенность учительницы проявлялась в том, что она не прятала свою внешнюю
привлекательность, но даже подчеркивала её. Она не повязывала волосы косынкой,
предпочитая красоту прически, носила вызывающие, по местным понятиям, платья,
колготки, облегавшие красивые стройные ноги.
Надменность Деши усматривали в её стремлении жить самостоятельно, не
прислушиваясь к чужому мнению. Однажды к ней даже явился мулла, озабоченный
падением нравов в ауле. Одним из источников, распространявших зло безверия, он
считал учительницу.
Раскрыв Коран, мулла прочитал Деше аят из суры "Свет", который содержал
божественное поучение женщинам. Мулла читал слова нараспев, полузакрыв глаза.
Скорее всего он знал поучение наизусть, и оно ему очень нравилось.
- "И скажи женщинам: пусть они потупляют свои взоры, и охраняют свои
члены, и пусть не показывают своих украшений..."
Мулла приподнял веки, посмотрел на грудь Деши, красиво холмившуюся под
платьем, вздохнул и продолжил:
- "И пусть не показывают своих украшений... набрасывают свои покрывала на
разрезы на груди, пусть не показывают своих украшений, разве только своим
мужьям... и пусть не бьют ногами, так чтобы узнавали, какие они скрывают
украшения..."
Деша не перебивала старого проповедника, слушала внимательно, но, когда
тот умолк, спросила:
- Все? Спасибо за поучение, уважаемый. Я не буду бить ногами так, чтобы
все узнавали, какие я скрываю украшения...
И в тот же день снова появилась на улице в бесстыжем европейском платье с
огромным вырезом на груди, сквозь тонкую ткань которого просвечивали ненавистные
религии "украшения".
То, что мулла вразумлял учительницу, не стало ни-для кого секретом. И то,
что она не подчинилась увещеваниям, поняли все. Женщины глядели ей во след
осуждающе. Кое-кто был бы не прочь одеваться так же, как и Деша, но врожденная
покорность горянок не позволяла им этого сделать.
Мужчины разглядывали учительницу ощупывающе, надеясь увидеть какой-либо
намек на её особое к ним расположение. Не находили и, отходя, шипели сквозь
зубы: "Джалеб" - блядешка...
Между тем в жизни Деши до встречи с Салахом был всего один мужчина -
Василий Попов, её сокурсник по педагогическому институту.
Василий относился к Деше с тем милым будоражащим чувством, которое
характерно для юношеской влюбленности. Встречаясь глазами с любимой, он
чувствовал, как его пронзает электрический разряд, заставлявший сердце приятно
падать и холодеть. В свою очередь, Василий нравился Деше покладистостью, тем,
что ценил в ней не только внешнюю привлекательность, но её острый ум, её
непосредственность и строгость.
В отношениях с Василием Деша придерживалась суровых горских традиций,
требовавших от девушки скромности и целомудрия. И все оставалось бы в рамках
древних обычаев, знай Деша свой темперамент, свои девичьи слабости.
Долго, по нынешним понятиям даже слишком долго, она не позволяла Василию
себя поцеловать. Но неизбежное произошло помимо её воли.
После экзамена по истории они поехали на дачный участок. Родители Василия
оставались в городе. Солнце, теплынь, бушующая зелень в салах, ликующие голоса
поющих птиц. Все располагало к покою, вселяло в души расслабленность и
умиротворенность.
Надув два резиновых матраса, Деша и Василий улеглись на солнышке
позагорать. Они смеялись, весело болтали о том о сем, пили квас, который
прекрасно готовила мать Василия - Римма Петровна. В один из моментов Василий
решил что-то шепнуть Деше и коснулся губами её уха. Это показалось девушке
щекотным, и она оттолкнула парня. А тот вдруг привлек её к себе и поцеловал в
полные красивые губы, не знавшие косметики.
И тогда произошло неожиданное. Ласковое прикосновение влажных губ
заставило Дешу вздрогнуть. Она ощутила, как качнулась земля, а хмельная
чувственная волна ударила в голову жаром. Ее способность сопротивляться ласке
внезапно уступила место желанию её получать. Деша задышала часто и прерывисто,
будто ей не хватало воздуха. Она застонала, и все вокруг затянул розовый пьяный
туман...
Они назначили свадьбу. Был выбран день. Родители рассылали приглашения
гостям, покупали обновки.
Увы, человек только предполагает, но располагать даже собственной жизнью
не в его силах. Потому для оправдания своих неудач и разочарований люди
придумали понятие "справедливость". Случись что-то не так, они говорят, будто с
ними жизнь обошлась несправедливо. А между тем в природе никакой справедливости
не существовало и существовать не будет.
Одни рождаются сильными, напористыми, готовыми перевернуть, перелопатить
мир, другие оказываются от рождения слабыми, хилыми, невеселыми. Но сильный
вдруг умирает в расцвете желаний и дел, слабый коптит небо до девяноста.
Не было справедливости в жизни, нет и не будет. Не надо обманывать себя,
господа.
Пьяный водитель самосвала, не справившись с управлением, влетел на
троллейбусную остановку. Пять человек были на месте убиты "КамАЗом". Василий,
вовремя заметивший опасность, мог бы увернуться от взбесившейся машины,
отскочить подальше. Однако инстинкт самосохранения не сработал. Василий увидел,
что вот-вот под колеса попадет бабулька, согбенная годами и нуждой. Судя по
авоське с овощами, она возвращалась с базара.
Василий бросился к бабульке, схватил её за руку и отшвырнул в сторону.
Старушка упала, разбила колени. Ее картошка рассыпалась по асфальту. А тяжелый
бампер машины ударил Василия в спину, сломал позвоночник. Парень жил ещё два
часа...
Для Деши смерть любимого человека означала крушение всех надежд и планов
на будущее. Она замкнулась, потеряла интерес к жизни, хотела бросить учебу,
уехать из города. Однако отец не позволил. Пришлось "через не хочу" оставаться в
институте до окончания.
Потом с дипломом педагога Деша вернулась домой и стала преподавать в
школе. Горечь потери медленно притуплялась, сглаживалась, уходила в прошлое.
Возня с ребятами, возможность видеть, как в них пробуждается любознательность,
увлекали Дешу.
Стройная, гибкая, с лицом южной красавицы, Деша завораживала мужчин. Бывая
в городе, она чувствовала, как её ощупывают и раздевают глазами встречные
джигиты, привыкшие к возможности покупать все, что увидят и захотят. Будь она
русской, её бы давно не раз изнасиловали, обратили в наложницу. Только понимание
похотливыми самцами того, какие последствия может вызвать нарушение ими горских
обычаев, удерживало любителей сладкого от покушений на чужой мед.
Ко времени, когда в Жана-ауле появился Салах, жизнь уже основательно
согнула Дешу. Да и было от чего. Несчастья валились на неё одно за другим -
война, гибель родителей, смерть нескольких любимых учеников, в игре напоровшихся
на мины. И если бы не обязанность заботиться о младшей сестре Нарбике, Деша
давно оставила бы родные места, уехала подальше от грохота взрывов и молчания
могил.
Поэтому властное сообщение Салаха: "Я сегодня к тебе приду" она восприняла
с той мерой покорности, с какой смертники ожидают казни. В конце концов, пусть у
неё будет любовник, и для пересудов кумушек появится реальный повод. Это все же
легче переносить, нежели злословие, в котором нет и тени правды, лишь сгусток
клеветы.
Однако с первых минут две одинаково чистые натуры, нетронутые коррозией
лжи, ощутили нечто большее, нежели физическую близость. Они слились душами. И
без объяснений в любви это понял Салах. Без его признаний то же самое
почувствовала Деша.
Ночь пронеслась как мгновение. Они купались в счастье, которое дарила
близость, и тихо, словно боясь, что их кто-то услышит, говорили и говорили. /
- Скажи мне, Салах, кто виноват в этой войне? Кто? Меня жжет, мучает этот
вопрос, но я боюсь все время оказаться неправой.
"Кто в этом виноват?"
Такой вопрос задавал себе и Салах и, не имея ответа, хотел бы найти того,
кто смог бы на него ответить не на уровне домыслов, а опираясь на факты. Но
таких людей не встречалось. А газеты врали на разные голоса, с разными
интонациями, но одинаково бесстыдно и нагло. Читатель, он все прочитает, а уже
завтра не вспомнит, что ему врали вчера. Для власти главный день только сегодня.
На вранье, на несбыточных обещаниях строят свою карьеру политики. На неумении
помнить обещания и предъявлять счета держится народная покорность. Поэтому
народу врали вчера, врут сегодня, не прекратят врать и завтра - люди все съедят,
обо всем на другой день забудут.
Когда мужчина сам ищет и не находит для себя убедительного ответа - это
касается лишь его. Но если женщина спрашивает мужчину о том, что для неё очень
важно, он должен найти ответ. Не дашь - какой ты мужчина? Даже если нечего
сказать, объясни все самым простым способом: "Так угодно Аллаху", но не молчи.
- Виноваты во всем властность и жадность. - Салах постарался выразить
мысль покороче и закрыть вопрос.
Дешу такая расплывчатость не удовлетворила.
- Это мне не говорит ничего. Ты назови, кто именно.
- Видишь ли, Золотая, это когда в доме разобьют чашку, всегда можно
сказать: виноват Салах или кто-то другой. У властолюбия и жадности много
фамилий. Сколько тебе хочется знать? Одну, две или двадцать?
- И все же?
- Дудаев и Ельцин. Ендарбиев и Гайдар. Басаев и маршал Шапошников.
Генералы Грачев и Масхадов. Могу добавить ещё десяток фамилий, но ничего яснее
не станет.
- Не надо, главное я узнала. Ты назвал не только русских. Это самое важное
для меня.
- Почему?
- Просто я поняла - ты говоришь правду. Салах улыбнулся.
- Почему ты решила, что я говорю правду?
- Потому что здесь все время твердят, будто во всем виноваты русские. Все
зло от них, все наши беды...
- Не веришь?
- Я же не слепая.
- И что ты увидела?
- Ты не знаешь, но рядом с нами жил русский. Сергей Иванович. Работал на
промысле. Помощником мастера. Добрый был человек. Очень часто нам с мамой
помогал. То мукой, то деньгами. Потом пришел к власти Дудаев. Сергея Ивановича
убили. Ночью в его дом вошли люди, ограбили и зарезали. Потом мы узнали,
приходили к нему боевики. Дудаевские гвардейцы. Все в прошлом уголовники...
Салах скрипнул зубами в безысходной злости. Его всегда доводила до
бешенства мысль, что в любой войне жертвами вражды становятся невиновные люди.
Дети. Женщины. Старики. Будь прокляты все, кто стреляет! Будь проклято все, чем
можно убить!
- Первое, что я сделаю, - Салах говорил твердо, как говорил всякий раз,
приняв командирское решение, - отправлю тебя отсюда подальше.
- Нет, - возразила Деша упрямо, - я останусь здесь с тобой до конца. В
конце-концов война все же пекратиться.
- Тебе лучше уехать, - его голос стал мягче, спокойнее. - Стрелять в наших
краях будут бесконечно долго. Сейчас эта стрельба объясняется необходимостью
бороться за независимость. Дай её нам, люди начнут делить власть, а её без
перестрелок в горах никогда не разделишь.
- Даже если так, я останусь. А вот заставить уехать отсюда Нарбику - это
просто небходимо.
- Хорошо. Ее в первую очередь. Затем - тебя.
Впервые в своей командирской жизни Салах, принявший решение, пошел на
компромисс.
Это была любовь, которая не может существовать без уступок, без уважения к
мнению друга.
Выйдя из райотдела милиции, Полуян решил заглянуть домой. Его доклад об
устройстве блок-поста Сурмило выслушал с удовлетворением и распорядился
отпустить все затребованное снаряжение для спецгруппы. Поскольку вооруженец
уехал из станицы и мог вернуться только после обеда, у Полуяна образовалось
свободное время. Это давало ему возможность побывать у матери. Через пару дней
собиралась приехать Клавдия Ивановна, и к её скорому появлению стоило
приготовиться.
Полдень ещё не наступил, но солнце уже раскочегарило топку и палило
нещадно.
Полуян шел по теневой стороне улицы, заранее предвкушая удовольствие -
придет домой, встанет под прохладный душ...
До дома оставалось совсем немного, когда за спиной послышались торопливые
шаги. Обычно на такое не обращают внимания: мало ли кто может идти по улице? Но
в этот раз Полуян почувствовал - догоняют именно его. Неприятное ощущение
собственной незащищенности оказалось столь велико, что он сошел с дорожки,
остановился у высокого тополя, встав к нему спиной. И тут же увидел майора с
авиационными крылышками в петлицах. Увидел и сразу узнал: это был военный
контрразведчик Резванов, с которым они служили в Афгане.
- Полуян! - Резванов остановился, снял фуражку и вытер лоб платком. - Ну,
ты ходишь! Облом! Еле догнал.
- Мне руки сразу поднять или дашь время сходить домой?
- Ну, скажу, шуточки у тебя! Или норовишь обидеть? Поумней ничего не
придумал?
- Это допрос?
Полуян не собирался ершиться, но резкость так и перла из него. Он
догадывался, что контрразведчик знает его историю - не мог не знать, и тем не
менее ищет встречи.
Майор явно обиделся.
- Зачем ты так? Я что-то сказал неприятное?
- Нет, просто мы на разных полюсах жизни. Полуяна сажают, а ты из тех, кто
это делает.
- По твоей логике получится, что связист - это человек, который связывает
веники.
Полуян смягчился: он понял - Резванов обижен искренне.
- Разве с твоей колокольни я не государственный преступник?
- С моей колокольни подполковник Полуян - честный человек. И давай окончим
пустой разговор.
- Хорошо, скажи, ты меня догонял специально?
- Точно, догонял.
- Зачем?
- Собирался поговорить.
- Есть тема?
- Думаю, есть. Ты же командуешь блокпостом?
- Командую, и что?
- Зная тебя, уверен: мастером машинного доения быть не собираешься. Верно?
- Что-то не понял... каким мастером?
- Не владеешь терминологией? А вот твой предшественник Турченко доил
крепко. С каждой машины - ведро молочка...
- Я молоко не пью. - Полуян понял, что хотел сказать Резванов, но говорить
о предшественнике не собирался. Он резко сменил тему:
- Ты давно здесь?
- В Ковыльной? Больше года. Обслуживаю вертолетный полк.
- Какое же отношение блокпост может иметь к полку?
- Никакого. Просто я собирался с тобой посоветоваться.
Полуян посмотрел на Резванова с подозрением.
- Собираешься сделать меня осведомителем? Или как это у вас? Негласным
помощником?
- Послал бы я тебя, Полуян, кабы не дело.
- Какое?
- Ты сам понимаешь - на мне безопасность полка, а я не привык отбывать
повинность. Не думаю, что надо объяснять, как чеченские боевики относятся к
вертолетчикам. Если они решат наведаться в Ковыльную, твой блокпост станет
передовой. Какая у тебя информация об их планах?
Полуян замялся. Признаваться, что Сурмило не снабжает его никакими
сведениями о боевой активности чеченцев, было стыдно. Изображать высокую
осведомленность казалось нечестным. Виновато улыбнулся.
- Нет у меня никакой информации. Ты доволен?
Резванов помрачнел.
- Спасибо за честность, хотя я так и думал. На кой хрен крайотдел шлет на
места ориентировки, ума не приложу.
- Положим, мне ничего не шлют. Поэтому не лучше ли тебе потолковать с
Сурмило? Он далеко не дурак и осведомлен в делах пошибче меня.
- Хороший совет. Но запоздалый. С Сурмило я уже беседовал. И это он
посоветовал поговорить с тобой.
- Даже так?! - Полуян удивился. - Между тем у нас умного начальства
навалом. Отсель до самого Кремля. О чем я тебе могу сказать со знанием дела?
- Я не прошу тебя стать ещё одним моим шефом. Ты прав - их и без тебя куча
мала. Мне просто нужен совет военного, который способен оценить разведданные. Не
вертолетчик, не сапер, а именно ты - общевойсковик.
- На какую тему я должен импровизировать?
- О возможных направлениях и объектах терактов. Я утонул в информации. Ее
в моих руках - навалом. Пытаюсь анализировать, делать выводы. Но, как только
начинаю докладывать начальству, меня посылают куда подальше. Конечно, начальству
виднее, но я тоже не чурбан. Ты можешь меня выслушать?
- Официально или в частном порядке?
- В частном.
- Без всяких протоколов?
- Ты мне все ещё не веришь?
Полуян от ответа на этот вопрос ушел. Спросил сам:
- Помнится, ты с Афгана поехал в Московский военный округ. Какими судьбами
оказался в Ковыльной?
- Именно судьбами. Я родом из Гудермеса. Знаю с детства чеченский язык.
Вот и сочли необходимым для пользы службы придвинуть поближе к войне, которой
здесь официально не ведется. Ладно, - Резванов махнул рукой. - Пройдем ко мне,
если не возражаешь. Здесь недалеко. Я тебя познакомлю с разными бумажками.
Служебный кабинет Резванова размещался в одной из комнат райвоенкомата.
Тесную клетушку загромождал большой сейф. Рядом стоял шкаф для одежды. У
зарешеченного окна умостились стол и два стула - один для хозяина, второй для
посетителей.
- Садись на мое место, - предложил Резванов. - Будет удобнее смотреть
бумаги.
Усадив Полуяна, он подошел к сейфу, щелкнул ключом и, прилагая немалые
усилия, открыл тяжелую дверцу. Вынул несколько серых папок.
- Познакомлю тебя с тремя видами документов.
- Потребуется подписка о неразглашении?
- Врезал бы я тебе, Полуян, да ты сильнее - убьешь,
Впервые за все время их разговора Полуян улыбнулся.
- Ладно, показывай.
Резванов открыл первую папку, вынул из неё несколько листков, положил на
стол. Полуян придвинул их к себе и стал читать.
"Совершенно секретно. Экз. 2.
Обзор сведений по обстановке в районе действий бандформирований.
Агентурный источник "Терек" доносит, что полевой командир Казбек Цокаев
готовит группу боевиков для налета на поселок Виноградный.
Источник "Веселый" сообщил, что, по слухам, циркулирующим в кругах,
близких к командиру Расулову, очередная диверсионная акция будет совершена в
районе железнодорожного остановочного пункта 2192-й километр. Цель - захват
заложников в поселке Нурадилово. Отвлекающая операция - взрыв моста через
оросительный канал.
Источник "Артист" докладывает о возможной диверсии отряда полевого
командира Байгиева. Планируется взрыв дамб на реке Новый Терек в районе
рыбозавода..."
- Прочитал? Теперь взгляни на радиоперехваты. - Резванов положил перед
Полуяном стопку тонкой бумаги. - Только вчерашние.
"14. 40. Неустановленная рация в районе Джугурты.
- Я, "Азат". Как слышишь, "Тухчар"?
- "Азат", я "Тухчар". Слышу хорошо. Прошу иметь в виду, Мазлак мы скоро
пощупаем.
- "Тухчар", тебя понял. Это хорошая новость для наших. Желаем успеха".
"14. 48. Работают станции в районах Инки-Хита ("Алмаз") и Хиди-Хутор
("Ахсом"). .
"Алмаз": "Ахсом" в установленном месте ждет пятерых ваших мастеров. Рейд
на Гумс уже решен.
"Ахсом": "Алмаз", наши люди будут ко времени".
"15. 02. Переговоры раций в районе Мартан-Чу-Бакин.
"Бакох": "Гурджех", наши люди уже вышли. Все по плану, подарок мы доставим
в срок. Пусть покашляют.
"Гурджех": Ораз-Кала остается в силе?
"Бакох": Да, туда подтянутся и другие".
Дальше Полуян читать не стал. Переговоры, засеченные слухачами из военной
разведки, были однообразными: фиксировался обмен текущей информацией между
различными группами боевиков и их штабами. Назывались незнакомые точки, где
предстояли операции групп и отрядов. Но это ничего не давало человеку
несведущему, впервые взявшему в руки подобные сообщения. Чтобы оценить их пользу
или бесполезность нужно следить за обстановкой и перемещениями отрядов каждый
день в течение долгого времени.
- Позывные имеют какой-то смысл? - Полуяна заинтересовали кодированные
названия тех, кто вел разговоры в эфире.
- Да, конечно. Назвать?
- Если можно.
- "Азат" - по-чеченски означает освобождение от рабства. "Тухчар" -
название населенного пункта на востоке Чечни. "Алмаз" - дух гор. "Ахсом" -
полтинник. "Бакох" - город Баку, "Гурджех" - Тбилиси.
- Понял. А места операций? Они известны?
- Мазлак - это Моздок. Гумс - Гудермес. Ораз-Кала - станция Червленная...
- Понял, что ничего не понял.
- Ладно, вот ещё одна бумага. Всю её читать незачем, но с тем, что я
покажу, можешь ознакомиться.
Резванов положил на стол стандартный лист машинописного текста. Сверху,
где обычно имеется "шапка", позволяющая узнать, кто составлял документ, кому
предназначен и какова степень его секретности, скрепками была подколота бумажка,
закрывавшая текст, так называемая "маска".
- Прошу, руками не трогай.
Полуян понял, что Резванов боится, что маска может стронуться с места. Не
прикасаясь к бумаге, стал читать.
"Анализируя сведения, собранные техническими и оперативными методами,
считаем возможным предположить развитие событий на ближайшее время в следующих
направлениях.
Материалы радиоперехвата однозначно позволяют утверждать об усилении
активности боевиков в районе урочища Тангичу и Бакин. Здесь происходит
перегруппировка отдельных отрядов. Можно ожидать стягивания больших сил Берсаева
на маршрутах предполагаемого выдвижения в район действий колонны особого полка
федеральных войск.
Разведана новая база боевиков в развалинах Магусты. Состав до 150 человек.
Имеются инструкторы из Пакистана и Афганистана. Эта группа уже провела успешную
операцию против колонны 245-го полка.
Осведомители "Медведь" и "Сотрудник" сообщили об уходе сильной группы
боевиков от Бамута в сторону Северной Осетии. Возможно, по их предположениям,
проведение террористической акции во Владикавказе. К объекту теракции боевики
могут выйти по шести направлениям:
- через жилой район около завода Бином;
- по дорогам - Алхаст - Сурхахи - Али-Юрт;
- из горных проходов от реки Асса и Камбилеевка на Курган Зеленый -
Терское;
- от Мужичей через Перевальную к Комгарону;
- через магистрали с севера от Сунженского предгорья.
По непроверенным данным, две небольшие группы из районов Чожи-Чу и Бамут
уже направляются на запад маршрутом хребет Аджук - Мужичи - г. Перевальная.
Активизируются группы боевиков, предназначенные для рейдов на территориях
Ставропольского края и Дагестана. Однако в данное время проведение теракции ими
маловероятно. Тем не менее следует соблюдать меры особой предосторожности в
районах Виноградное, Серноводское, Русское, Октябрьское, Новогагатали.
Данное сообщение просим рассматривать как предупреждение".
- Прочитал? Что скажешь теперь?
Подняв глаза, Полуян взглянул на Резванова и вдруг понял, что перед ним
утомленный блужданиями в потемках человек. Резванов сидел, устало положив руки
на колени. Лицо его с выпиравшими скулами было обветрено до цвета кофе. Он,
видимо, просыпался рано, брился электробритвой, которая, как плохой комбайн,
оставляла огрехи - на подбородке в двух местах торчали кустики несрезанной
щетины.
Заметил Полуян и то, что на сгибе указательного пальца правой руки майора
набит мозоль, походивший на фасолину, а снаружи на костяшке чернела ссадина.
Ясно - это частое пользование автоматом. Спусковой крючок натирает мозоль, кожу
травмирует спусковая скоба. Если это так, то не протирает штаны Резванов в
кабинете, выслушивая сообщения своих негласных помощников о любви или нелюбви
господ вертолетчиков к господину президенту и верховному главнокомандующему,
чтобы затем зафиксировать "данные" в особых донесениях. Однако спрашивать, часто
ли Резванов бывает в зоне боевых действий, Полуян счел неудобным.
- Не скажу ничего, майор, - ответил он задумчиво. - Ты тут плаваешь, -
хотел сказать "в луже", но подумал, что майора обижать не стоит, - плаваешь в
море информации, а я лишь потрогал его ногой с краешка. Вижу одно - времени вы
зря не теряете, вот и все.
- Но ты можешь критически воспринять, что скажу я?
Полуян грустно улыбнулся.
- Ты умный человек, майор, и знаешь - мы критически воспринимаем все, что
говорят другие. Это стало законом. И почти никто критически не оценивает себя.
- Постой, я тебе кое-что покажу. Резванов вынул из папки топографическую
карту, склеенную из нескольких листов. Развернул, расстелил.
- Вот, смотри.
Полуян взглянул - карта испещрена красными точками.
- Вижу.
- Теперь объясняю. Обобщив сообщения агентуры и данные армейской разведки,
я отметил все места, которые назывались как возможные объекты атак террористов...
- Так, так...
Полуян придвинул карту к себе и теперь уже с интересом начал её
рассматривать. Первым делом в глаза бросалось обилие красных точек. Они, как
следы кори, запятнали бумагу. Сыпь располагалась неравномерно. В некоторых
местах стояли рядом по две-три точки, в других их оказывалось по пять-шесть.
- За какой срок нанесены отметки?
- Я взял последний месяц.
- Так, так...
Палец Полуяна вдруг остановился возле группы квадратов, означавших
строения населенного пункта. Рядом виднелась надпись "Ковыльная".
- Так, так... Почему здесь ни одной отметки?
- Вот! И я о том же. - Резванов вскинулся и просиял. - Ты сразу заметил.
- Заметил, но пока не понял. - Полуян вопросительно поглядел на Резванова.
- Почему ты не сделал отметок здесь?
- Ни в одном сообщении за месяц Ковыльная не упоминалась.
- Только Ковыльная?
- Еще Красноказачья и Горячий ключ.
Полуян нашел названные станицы. Они лежали более чем на сорок километров
севернее Ковыльной. Три станицы вместе образовывали нечто похожее на
равносторонний треугольник. При этом Ковыльная находидась в острие угла,
обращенного к Чечне. Полуян встал.
- Я все понял, майор.
- Что именно?
- Ковыльную берегут для удара. Все остальное дезинформация. Ну, чечи! Ну,
молотки!
Резванов расцвел.
- Ты правильно понял! Важно, чтобы наш разговор не ушел в песок. Ковыльная
на острие. Ты - на острие Ковыльной. Сечешь?
Полуян протянул ему руку.
- Спасибо, майор! Я у тебя в долгу. Можешь на меня положиться.
Казбек Цокаев, как и его бывший командир Рахман Мадуев, не разбирался в
топографических картах. Впрочем, этого им и не требовалось. Воевать на
незнакомой территории Казбек не собирался. Ко всему он помнил слова хорошей
русской песни: "Ведь это наши горы, они помогут нам". И горы помогали.
В один из дней Султан Тарамов, старательный милиционер, служивший двум
хозяевам - одному за деньги, другому - за страх, сообщил Казбеку, что передовая
рота батальона морской пехоты, который прибыл с Дальнего Востока, должна
проследовать к Черному ключу.
Казбек, выслушав сообщение, довольно ухмыльнулся: место ему было знакомо
до последнего бугорка. На этом маршруте они уже однажды подловили русских.
Подловили и дали шороху. Две недели потом телевидение Москвы показывало
обгоревшие коробки броневиков и трупы солдат, а военное начальство бессовестно
врало, преуменьшая свои потери. Пресса орала - шестьдесят убитьк. Какой-то
генерал, потупив глаза, опровергал: не шестьдесят, а пятнадцать. На следующий
день военные ещё раскошелились: сорок восемь погибших. И только когда
журналисты-очевидцы на пресс-конференции зажали самого министра, тот признал: не
шестьдесят, а пятьдесят девять. Тут же добавил, обличая: "Ваша пресса, как
всегда, завралась".
В последнее время Казбек пребывал в приподнятом настроении. Ему, как
говорят русские, простому шоферюге, подчинили настоящего подполковника, и теперь
Казбек чувствовал себя командиром - большим и важным.
- Э, Орцхо! - крикнул он боевику, сидевшему неподалеку от землянки,
замаскированной в лесу. - Позови ко мне Мадуева!
Казбек вылез из-под крыши, сел на круглый камень.
- Звал меня? - Салах подошел, вытирая руки носовым платком. Он только что
умылся в ручье.
- Садись, есть дело. Завтра федералы пойдут на Черный ключ. Морская
пехота. Надо им чешую почистить.
- Что решил?
- Встретим их в ущелье над речкой.
- Второй раз на том же месте? - Салах с сомнением покачал головой. - Не
выйдет.
Казбек улыбнулся. Он испытывал к Мадуеву не просто недоверие, он опасался
его. Было ясно, если Мадуев сумеет себя утвердить в делах, то ему и подчинят
отряд, и он, Казбек, окажется под, а не над дипломированным воякой. Поэтому
стоило доказать, что он и без офицерского звания чего-то стоит.
- Должно выйти, - сказал Казбек. - Прежде всего потому, что у нас другой
земли нет. Если мы будем искать для войны каждый раз другое место, то скоро
окажемся в Грузии.
- Это ты красиво сказал. Но дважды на одной тропе для волков капкан не
ставят.
Казбек понял: Мадуев подставился и открылась возможность врезать ему по
мозгам так, чтобы запомнил на будущее.
- Это что, так принято в Красной Армии обсуждать решения командира? В
глаза ему говорить, что он дурак? Если тебя такому там научили, то здесь
придется отвыкать. Не сумеешь, я отучу. Приказ Цокаева не подлежит обсуждению.
Любое мое слово здесь для тебя и всех других - приказ.
Казбек замолчал, сделав вид, что думает. А подумав, изрек:
- Хотел поручить тебе важное дело, теперь боюсь. С таким настроением на
задание не выходят. Вместо тебя пошлю Салима.
Салах не ответил. Он понимал: возрази кто-то ему самому в подобных
обстоятельствах и в такой же форме, как возразил он Казбеку, гневная отповедь
последовала бы без промедления, и слова, вероятнее всего, могли бы оказаться
покруче. Приходилось признать - Казбек командир.
Но Салах угадывал и другое. Казбек, конечно, понимал, что у кадрового
офицера Мадуева немало шансов потеснить его, и поэтому заранее принимал меры. А
они одинаковы в любой цивильной конторе и воинском подразделении: командир
понемногу, но часто капает на подчиненного старшему начальнику. Капает до тех
пор, пока мелкие черные пятна не сольются и не сделают оклеветанного черным с
ног до головы. Тут уж никуда не денешься, надо терпеть.
- Пошлю Салима, - повторил Казбек, стараясь побольнее уколоть Салаха.
Салим Героглу бьы наемником. Он приехал в Чечню из Турции воевать не за
зеленое знамя ислама, а за деньги, которые ему платили регулярно и щедро.
Тридцатилетний турок на родине не имел работы. Служил в армии. Получил чин
капрала. Приобрел боевой опыт в столкновениях с единоверцами - курдами. Был
легко ранен. После армии в Анкаре схлестнулся с террористической группой "Серые
волки". С помощью новых товарищей сумел завербоваться в Чечню.
Салим был квалифицированным подрывником. Он уверенно разбирался в минном
оружии, не делая различия между советскими, итальянскими, израильскими
изделиями, легко угадывал все хитрости, обеспечивавшие самоликвидацию мин.
Короче, свои двести баксов в день Салим отрабатывал сполна.
Получив от командира задание, уже через полчаса в сопровождении
носильщиков, тащивших взрывчатку и артиллерийские снаряды - их подрывник
закладывал в фугасы для усиления взрывного и поражающего эффекта, - Салим
отправился в район минирования. К вечеру четыре мощных радиоуправляемых заряда
были заложены под гравийное полотно дороги на Черный ключ.
После ухода группы Салима на задание Казбек снова позвал Салаха.
- Отбери пять бойцов. Лучше молодых. С ними завтра выйдешь на хребет
Аджук. Оттуда дорога идет на Гандолбас. Пойдете по ней до места, где сливаются
Джил-Джоль и Фортанга. Там свернете на закат. Так, чтобы миновать аул Даттых, не
заходя в него. Пройдете до реки Асса и без задержки вернетесь назад.
- Хребет Аджук - это уже Ингушетия.
- И что?
- Не могут возникнуть неприятности?
- Не могут. Ингуши - не дураки. Они поднимать шум не станут.
- Понял.
- Еще одно условие. До Ассы старайтесь идти как можно заметнее. Лучше,
если вас обнаружат. Не прячьтесь от воздушной разведки федералов. Назад
возвращайтесь скрытно. На все дано три дня.
Задание показалось Салаху странным, прогулка по горам и лесам туда и
обратно должна иметь цель. Но поскольку Казбек не счел нужным о ней сообщить,
Салах задавать вопросов не стал. Он помнил первый неприятный разговор с
командиром и решил больше не подставляться. В конце концов, исполнителей не
всегда посвящают в то, каковы цели выполняемой ими задачи.
Казбек, ждавший вопросов Салаха, не сдержал раздражения, не услышав их.
- Скажу честно, Мадуев, я бы тебе этого дела не поручил. Но я в Красной
Армии не служил и приказы не оспариваю. Мне Берсаев приказал, я передаю тебе.
Салах с серьезным видом склонил голову.
- Будет исполнено.
- Можешь идти, - зло махнул рукой Казбек. Он уловил издевку, но как на неё
ответить, не знал. - И не задерживайся.
Салах надеялся, что боевиков для дела отберет из людей Цокаева сам. Однако
это сделали без него. Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы понять: все его
бойцы - пацаны, которых нормального детства лишила война. Они стояли в ожидании
командира кучкой, ничем не напоминавшей воинский строй. Салах оглядел их и
осуждающе покачал головой.
- Стоять толпой, ребята, негоже. Плохо это. Разве так стоят мужчины в
мечети?
Без особых разъяснений пацаны поняли, что от них требуется. Выстроились в
шеренгу.
Салах улыбнулся поощряюще.
- Уже лучше. - Посмотрел на высокого худого парня со впалыми щеками и
глазами, глубоко утонувшими в глазницах. - Ты кто?
- Абукиров Аббас.
- А как тебя зовут ребята?
- Он - Деха, - подсказал толстяк, стоявший в середине строя. - Длинный.
- Ты не обижайся, Аббас, но в деле называться настоящим именем я не
разрешу. Деха... Это совсем неплохо. Или у тебя есть возражения?
- Нет.
- Отлично. А ты? - Палец Салаха уперся в грудь следующего пацана.
- Ака Вараев. Вотанга - Барабанщик.
- Откуда такое имя? Много болтаешь? Лицо Аки залилось краской.
- Нет, не болтаю. На барабане играл. В оркестре.
- Пойдет. А ты? - Салах встал перед крепышом, который назвал кличку
Аббаса.
- Садо Мансуров.
- Он Стомма - Толстый.
На этот раз отыгрался Длинный - Аббас.
В строю оказались ещё двое - Бено Апхазуров - Дошло или Конник и Керим
Гойтемиров - Моза - Муха.
- Сейчас, ребята, пообедайте поплотнее. Отдохните. В ближайшие дни я вас
погоняю.
Салах знал, что подобная командирская откровенность нравится людям.
Особенно если те чувствуют в себе силы к сопротивлению. У них рождается мысль:
"Попробуй, погоняй!" И трудное дело уже не кажется таким трудным. Он не ошибся.
Дошло тряхнул нестриженой головой, сдвигая копну волос, наползавшую на
глаза.
- Мы не боимся. Мы - солдаты.
- Э-э... - Салах протянул укоризненно. - Мне не нужно, чтобы вы стали
солдатами. Вы - джигиты. Солдаты давно отвыкли обходиться своими ногами. Они
научены двигаться сидя. Прогони их с десяток километров по горам, они сядут на
землю, как старухи на базаре, которые торгуют семечками.
Ребята засмеялись. Салах поглядел на них сурово из-под насупленных бровей.
- Наше преимущество в том, что мы надеемся на свои плечи и на свои ноги.
Но они будут служить нам верно, если их постоянно тренировать. И не надо
обижаться на меня, если кто-то устанет. Обижайтесь только на себя.
- Мы джигиты. - Теперь голос подал Барабанщик. Другие засмеялись. И смех
этот, как понял Салах, был объединяющим. Они нашли общий язык и понимали друг
друга.
Салах решил выйти из лагеря под вечер, чтобы засветло добраться до Жанааула.
На то у него было две важные причины. Первая, конечно же, встреча с Дешой.
Вторая - необходимость увести с собой Нарбику. По пути к хребту Аджук он покажет
сестре Деши кратчайший путь к ингушскому аулу Аршты. Оттуда ей предстояло
добраться до Галашек и уже от них доехать до Нестеровской. Путь несколько
путаный, но безопасный.
Солнце уже низко опустилось над горами. Воздух ещё не остыл, но под сенью
леса стало прохладней.
- За мной! - Салах не скомандовал, а произнес слова приглашающе. И, не
оглядываясь, быстрым шагом двинулся в гору по тропинке, выбитой между камней и
деревьев. Он слышал, как пошли за ним его люди.
Подъем становился все круче и круче. Салах слышал, как участилось дыхание
ребят, следовавших за ним. Но он не оборачивался. Он знал - они скорее начнут
падать от изнеможения, нежели признаются в том, что устали.
Лес поредел. Салах ещё больше ускорил шаг. Ему хотелось проверить,
насколько он мог надеяться на своих ребят в пеших переходах.
Вскоре небольшой отряд вышел из леса на равнину. Здесь жили... Нет, говорить
так не хотелось. Здесь влачили существование люди, оставаясь между жизнью и
смертью.
Война никогда не украшала и не может украсить землю. Повсюду, куда ни
падал взгляд, смерть и тлен оставили свои следы.
Кирпичный дом без крыши, брошенный хозяевами. Закопченные огнем пожара
стены. Окна с выбитыми стеклами и разбитыми переплетами рам.
Бетонный столб линии электропередачи, уже не поддерживавший провода, а
висевший на них: у основания опоры бетон был выбит и остались только согнутые
стержни стальной арматуры.
За кюветом валялась корова, убитая взрывом. То ли мина лопнула под её
ногами, то ли снаряд взорвался рядом. Корова лежала в кювете на спине, задрав
ноги в небо. Труп уже изрядно по-обкусали, пообгрызли собаки. Они и сейчас
сидели на взгорке, не уходя далеко от дармового мяса, всклокоченные, со злыми
мордами. Сидели и облизывались, ожидая, когда можно будет вернуться к прерванной
трапезе. Злую суть вооруженных людей даже одичавшие собаки понимали неплохо.
Салах хотел пугануть псов из автомата, но удержался. При чем собаки? Они
ведь ещё недавно жили в чьих-то дворах, состояли при караульном деле, получали в
жратву кости, грызли их крепкими зубами, виляли хвостами, увидев хозяев. И вот
люди ушли от своих домов, убежали из них, испуганные взрывами. Что же теперь
требовать от голодных, забытых всеми псов, у которых не осталось хозяев?
Изредка им навстречу попадались женщины с узлами на плечах и за спинами.
Они несли на себе немудреные пожитки, без которых не обойтись на чужбине, а
чужбина здесь начиналась в ста метрах от околиц аулов, потому как повсюду людей
ждали опасности, и смерть отовсюду смотрела в их глаза. Едва отойдя от дома, они
превращались в бомжей, без жилья и надежд на будущее.
С женщинами брели дети-малолетки. Кого-то из них матери тащили за руку,
другие плелись за ними сами да ещё и волокли на себе кое-что из домашнего
скарба. На лицах у всех - уныние, безразличие, отчужденность. Вроде свои,
земляки, но уже не свои и не чужие.
Боевики молча шагали мимо, но на них никто не поднимал глаз. Почти у
каждой женщины либо отец, либо муж, либо сын были убиты или рассеяны по ущельям
родных гор, и они прекрасно понимали - то, что делают оставшиеся в живых пацаны
с кудрявившимся пушком на подбородках, никто больше сделать не может.
Салах, склонивший голову, встретился взглядом с мальчиком лет шести-семи.
Подогнув ноги, он сидел на обочине каменистой дороги у куста шиповника, и было в
его взоре столько муки, столько горя... Паренек явно хотел есть. Сейчас бы вынуть
из кармана конфету или простой кусочек лепешки и протянуть ему, да ничего такого
не было у Салаха с собой. Он сунул руку в карман, нашарил там только сухие
колючие крошки последнего сухаря, который недавно съел сам. Нервный спазм
перехватил горло. Стало трудно дышать. Салах, никогда не маравший губ
матерщиной, вдруг сыпанул сквозь зубы отборной бранью.
- Что, командир? - спросил его Моза, шагавший позади.
- Так, сынок, ничего... Следи за. дорогой.
Капитан Чигирик относился к своему вертолету без панибратства: так обычно
относятся к хорошим, уважаемым друзьям. Он никогда не позволял себе сказать о
машине что-нибудь дурное, осуждающее. Заметив намек на малейшую неисправность,
вежливо предупреждал техника: "Похоже, наш "Мишка" собрался хворать".
Он не мог подойти к машине, пнуть по дутику колеса, как делали некоторые
другие лихие летуны. Наоборот, стараясь не демонстрировать своей нежности, как
бы невзначай, украдкой проводил ладонью по обшивке, ощущая шероховатость
огрубевшей, обветрившейся краски.
Заняв место пилота, Чигирик поерзал, устраиваясь поудобнее. Почему-то
вспомнилось, что именно с объяснения устройства сиденья на одном из первых
уроков в училище инженер-майор Фомин начал знакомить курсантов с кабиной машины.
У ребят, ещё не освоивших армейскую манеру сложное расчленять на составные
части, объяснения майора сразу вызвали улыбки. Тоном ученого, который делал
коллегам сообщение об открытии мирового значения, инженер-майор сообщил:
- Сиденье состоит из чашки и спинки...
После занятий курсанты, состязаясь в остроумии, продолжили детализацию:
"Чашка - для жопки, спинка - для хребтинки". Другие, усвоив урок, шли дальше и
объясняли устройство всего, что их окружало: "Ложка состоит из едала и держала.
Неисправностью ложки считается наличие отверстия в едале. На боевую готовность
этого вида личного оружия дырка в держале влияния не оказывает..."
Улыбнувшись неожиданно пришедшему на ум воспоминанию, Чигирик быстро
приготовился к взлету. Он закрепил лямки парашюта, пристегнулся привязным
ремнем. Нажал левую кнопку на рукоятке управления. Хмуро спросил:
- Я "Десятка", разрешите взлет?
Сквозь шипение эфира в уши ударил громкий голос:
- "Десятый", взлет разрешаю.
Чигирик растормозил несущий винт. Проверил ручку "шаг-газ". Она лежала на
нижнем упоре, рукоятка коррекции газа была повернута влево. Рычаги управления
двигателями - на защелках. Краны останова - закрыты. Органы управления - на
нейтрали...
Чигирик делал такие проверки десятки, сотни раз и никогда не считал, что
исполняет ненужный, кем-то навязанный ему ритуал. Он тверо усвоил, небо не
прощает беспечности, не терпит фамильярности.
- От винтов!
Чигирик перевел переключатель, нажал кнопку запуска.
Он всегда воспринимал машину как некое живое и своенравное существо, с
которым не следует спорить, зато нужно хорошо знать его привычки и постоянно
учитывать их. При отрыве от земли "Мишка" самовольно стремился совершить левый
разворот и сместиться. Чигирик легко парировал эти попытки отклонением органов
управления. И тогда вертолет, узнав твердую руку хозяина, выпрямился, перестал
крениться.
Подняв машину, Чигирик завис над бетонкой, развернулся против ветра.
Теперь Чигирик был готов к взлету "по-вертолетному". Но опять он учитывал
норов своей машины: начни разгон резко, "мотоциклетно", "Мишка" опустит носовую
часть и постарается самовольно пойти на снижение. Пусть старается, мы ему не
дадим...
Не меняя режима работы двигателей, Чигирик отжал ручку управления от себя.
Сдвинул рычаг "шаг-газ", разогнал машину до нужной скорости.
И откинулся привычно на спинку кресла: "Покатили!" Он никогда не повторял
гагаринского "Поехали!", чтобы не казаться жалким подражателем.
Чигирик не любил полетов в горах. Потоки, устремлявшиеся от земли вверх и
рвавшиеся сверху вниз, вызывали не только перегрузку конструкции, которую пилот
ощущал всем телом почти физически, но и заставляли все время быть в напряжении.
Вертолетчики - пахари воздуха. В каждом полете у них своя целина. С наветренной
стороны склонов их бросали вверх дурные восходящие струи, с подветренной -
подхватывали нисходящие и упрямо тянули к земле, старались швырнуть "Мишку" на
скалы. Чем выше гора, тем сильнее сказывалась болтанка в её зоне. Лучше всего
летать утром и вечером, когда дневное светило ещё дремлет или утомленно тянется
за горизонт. Но кто на войне будет учитывать, когда летать вертолетам? Надо -
полетишь в любое время дня.
Это только со стороны кажется, что вертолет - большая и вольная стрекоза,
свободно летающая в воздушном океане. Лишь интуиция и опыт вертолетчика
позволяют тяжелой машине выглядеть подвижной и легкой. На неровностях рельефа,
особенно над ущельями и оврагами, эффект воздушной подушки ослабевал, а порой
казалось, что он исчезал совсем. Каждый полет становился очередным раундом
борьбы с воздушной стихией, принося то же удовольствие, какое приносит тяжелая,
но любимая работа, - ни больше, ни меньше.
Над Чечней вертолет летел, отстреливая тепловые ловушки, и то и дело
проседал в "воздушные ямы". Каждое неверное движение "Мишки" Чигирик парировал
ручкой управления.
Внизу тянулось зеленое пространство леса. Впереди, за ровной зеленью
горных лугов дыбились каменные кряжи. На уступах, шевелясь, как пар над кипящим
котлом, клубились белые тучи. Они меняли очертания, то пытались уползти вверх по
крутым склонам, то снова стекали вниз. Шло вечное борение стихий - солнца,
ветра, воды. Высоко над вершинами призрачно светился дневной серп месяца -
бледный, тонкий, неверный...
Полетное задание Чигирика было предельно простым, хотя на войне простых
дел не бывает. Предстояло с севера пройти над рекой Белая Шалажа до горы
Бойлойлам, развернуться на запад, в зоне видимости горы Бозгенты ухватиться за
русло реки Нетхой, сжатое с обеих сторон горными кручами, и пройти над ним на
север до отметки 711. Там Чигирик должен был выйти на безымянный приток Фортанги
и разведать, нет ли на прилегающих к урочищу Черный ключ склонах признаков
присутствия боевиков. Если противник не будет обнаружен, надо передать наземному
абоненту с дурацким позывным "Лямка" сигнал: "Все чисто".
Для надежности разведки лететь следовало на предельно малой высоте.
Чигирик был мужиком служивым. Он если брался за дело, то делал его со всем
старанием, на которое способен.
Выдерживая заданный маршрут, "Мишка" прошел над всеми местами, указанными
в полетном задании. Над дорогой в урочище Черный ключ, где должна была двигаться
колонна войск, Чигирик прошелся дважды. Увидел лишь раму сгоревшего грузовика на
откосе. Неподалеку валялась ржавая коробка опрокинутого бронетранспортера -
никому не нужный металл войны. "Мишка" шел так низко, что Чигирик разглядел диск
автомобильного колеса, лежавший возле уреза воды. Ничего подозрительного
обнаружить не удалось.
Конечно, совершенно случайно под сенью леса пилот мог бы заметить
человека, собиравшего хворост, но даже этой случайности не произошло.
Резко бросив вертолет вверх, Чигирик отвалил в сторону и набрал высоту,
чтобы перевалить зеленый хребет. Спокойно доложил:
- "Лямка", "Лямка", я "Десятый". Стадион свободен. Все чисто.
Перед маршем батальона подполковник Терехов собрал офицеров. Наспех
испеченный комбат морпехов - ехать добровольно в Чечню в бригаде дураков не
оказалось - был сырым, клеклым командиром, без военного образования и
командирского опыта.
Терехов стал армейским политработником случайно. После окончания
исторического факультета пединститута его вызвали в городской военкомат. Там
обходительный полковник предложил вчерашнему студенту надеть лейтенантские
погоны и занять должность помощника начальника политотдела танковой дивизии по
комсомолу.
Терехов предложение принял. Комсомольскими делами он занимался в институте
с первого курса, знал их тонкости и секреты. Новому начальству старательный
комсомолец понравился, и, как говорят, он попер вверх.
Через два года Терехов стал инструктором комсомольского отдела
политуправления военного округа. Еще через два - заместителем командира
батальона по политчасти.
Хорошая память и гибкость характера позволили Терехову быстро нахвататься
вершков военной терминологии. Он обрел уверенность, говорил с подчиненными
отрывисто и требовательно:
- Прибыть ко мне завтра. В десять ноль-ноль. Жду доклада о состоянии
воинской дисциплины за квартал".
Служба в полку морской пехоты рядом с полковником Мохначем вселила в
Терехова убежденность, что командиром части быть совсем несложно. Под тобой
всегда есть командиры батальонов, которые знают дело, у всех ротных хорошая
выучка. Вызывай их, выслушивай решения и командуй: "Вперед!"
Когда встал вопрос об освобождении отдолжности подполковника Полуяна, ни
Мохнач, ни генерал-майор Дымов отдавать неизвестному дяде опытных офицеров не
захотели. Зачем, если за события в Чечне ни полковник Мохнач, ни генерал Дымов
ответственности не несли? Там за все отвечал Паша или просто Мерс, как с легкой
руки московской газеты в доверительных разговорах офицеры между собой называли
министра обороны Павла Грачева. А здесь, в бригаде, за все происходившее с
начальства драли три шкуры, и лишаться хороших командиров по собственной воле
означало рубить сук, на котором сидишь.
Теперь войне предстояло выяснить, стоит ли чего-то Терехов как командир.
Способен ли он организовать действия батальона на марше и в бою. К сожалению,
подумать о том, что такие проверки оплачиваются смертями и кровью, никто из
начальства не пожелал. Лозунг в таких случаях один: "Война все спишет".
Расстелив карту с нанесенной цветными карандашами обстановкой на
раскладном столике, Терехов сообщил офицерам свое решение.
- Движемся к урочищу Черный ключ в колонне поротно. Впереди - головной
дозор. Командир - лейтенант Головин. Узкое место между рекой и скалами проходим
с предосторожностями. По прошлому опыту известно, что боевики располагали засаду
на круче слева по ходу движения. Вертолетдаст нам разведку. Если ничего не
обнаружит, позицию на круче займет взвод старшего лейтенанта Ахметова. По его
сигналу колонна войдет в узость. Взвод Ахметова снимется с позиции после прохода
батальона и займет место в арьергарде. Вопросы есть?
Вопросов не было.
- По местам!
Когда офицеры расходились, старший лейтенант Ахметов подошел к Головину.
Дружески ткнул его в бок кулаком.
- Простимся, что ли, Леха?
- Ты что, Заки, уже скис?
Головин старался держаться орлом, хотя предстоявшее дело было в его
офицерской жизни первым прикосновением к реальной опасности.
- Нет. - Ахметов нахмурился. - Просто чую, загубит всех нас батальонный
Гемоглобин.
- Почему?
- Решение его примитивное, как гвоздь.
- Что бы ты сделал?
- Я бы спешил батальон и провел его двумя колоннами - слева по горе,
справа вдоль берега реки. Техника пусть бы шла по дороге. Машина от машины - на
двести метров. Ни один чех не посмел бы оказаться близко.
- Надо было сказать комбату, если так уверен.
- Три ха-ха, Леха! Ты Гемоглобина не знаешь?
Оба вздохнули: упрямство и самоуверенность армейских "гемоглобинов",
начиная от комбата Терехова и кончая министром обороны, лейтенанты хорошо
представляли.
На подходе к участку дороги, сжатому скалами и рекой колонна задержалась.
Два раза на низкой высоте над чередой боевых машин пехоты и
бронетранспортеров пронесся вертолет. На втором витке пилот передал:
- "Лямка", "Лямка", я "Десятый". Стадион свободен. Все чисто!
- Лейтенант Ахметов! - Подполковник Терехов командовал властно, отрывисто.
- Вперед!
Взвод мотострелков, развернувшись в цепь, ускоренным шагом двинулся на
кручу, нависшую над дорогой.
С противоположной стороны из-за реки за действиями федералов наблюдал
Салим Гараоглу. Он сидел на вязанке хвороста, укрывшись за стволом векового
дуба.
Салим мало верил в то, что федералы, уже однажды напоровшиеся на
неприятности в урочище, ставшем для них треклятым, проявят полнейшую
бездарность. Тем больше его удивило решение офицера, который командовал
колонной. Оно выглядело примитивно и легко прочитывалось. Выход двух десятков
автоматчиков на кряж, где когда-то располагалась засада Рахмана Мадуева, только
усиливал впечатление некомпетентности офицеров, командовавших отрядом. Салима
удивляло, почему те видят в противнике дураков, которые во второй раз станут
работать по старой схеме. Разве трудно понять, что самым уязвимым местом тут
остается дорога? Неужели в чьей-то башке так мало масла, чтобы она не догадалась
проверить, нет ли под полотном фугасов? Да двинь ты впереди колонны танк,
который бы подрывал на полотне удлиненные противоминные заряды. И с первых же
шагов они бы обнаружили себя взрывами.
Наконец, пусти колонну по руслу реки. Оно вполне подходило для движения
техники: дно каменистое, воды - по колено. Вот уж поистине, кто рожден ослом,
того не сделает конем даже обрезание ушей.
Салим дал возможность спокойно проскочить узость бронемашине головного
дозора.
Выждав, когда первая машина углубится в лес, грохоча и лязгая сталью,
отфыркиваясь сизым вонючим дымом, вперед рванулись боевые машины пехоты.
Салим следил за их движением и радовался - дистанцию между зарядами он
выбрал правильно. Следить за тем, где они заложены, ему позволяли большие белые
камни, выложенные на откосе, обращенном к реке.
Когда головная БМП поравнялась с первой отметкой, вторая уже приблизилась
ко второй. Салим нажал кнопку импульсатора, посылавшего команду
радиовзрывателям.
Грохот рвущегося тротила рухнул на горы тяжелым сокрушающим ударом. Первую
боевую машину опрокинуло под откос через правую гусеницу. Следовавшая за ней
была буквально поставлена на попа, потом свалилась влево и осталась торчать
вверх кормой у скальной стенки.
Третья и четвертая БМП под прямой удар фугасов не попали. Заряды
взорвались как раз посередине между машинами. Каменным дождем и осколками
артиллерийских снарядов, заложенных в грунт сапером, посекло десант,
находившийся на броне.
Пятая боевая машина была сметена с дороги мощным ударом и сползла к реке.
Лейтенант Заки Ахметов, татарин из Пензы, забыв, что он офицер и на него
смотрят солдаты, упал на колени и замолотил кулаками по камням. Ужас
произошедшего смял его волю, подавил её.
Заки видел под откосом опрокинутую, дымящуюся броню. Видел бездыханные
тела ребят, с которыми всего несколько минут назад говорил, шутил, встречался
глазами. Они были мертвы, он остался жив. Он, которому вменялось их охранять,
своей задачи не выполнил. Да и как её можно выполнить, если на кряже не
оказалось боевиков, способных совершить черное дело. Не было там никого! Не
было!
Хренова война! Хреновы командиры! Депутаты, министры, генералы, Премьеры и
президенты - все вы хреновы до одного. Без исключения - все!
Вскочив на ноги, Заки вскинул автомат и всадил в небо длинную очередь.
Вокруг, опустив головы, стояли солдаты. Что думал каждый из них, знал
только он сам. Война крестила их кровью, жестокостью, смертью, и души от этого
не становились ни чище, ни лучше.
Осмотрев дефиле, по которому должен был пройи батальон, и ничего
подозрительного не обнаружив, Чигирик резко бросил "Мишку" вверх, к голубому
ясному небу, перевалил через лесистый гребень хребта и вошел в крутой разворот.
Дело было сделано, предстояло уходить домой, на базу.
В это время из зеленой чащи в догон винтокрылу, протянув за собой пенистодымный
хвост, рванулась в воздух ракета.
Пуска её в вертолете не заметили и не услышали. Звук выстрела потонул в
мощном реве сверкающих лопастей.
Тяжелый удар встряхнул машину. "Мишка", такой послушный, знакомый каждой
гранью своего норова, вышел из повиновения.
Корякин - второй пилот - завалился на бок и повис, сдерживаемый привязным
ремнем. Чигирик бросил взгляд в его сторону. Головы у Корякина не было. Борт
зиял огромной пробоиной. Пламя лизало желтыми языками рваный металл.
"Мишка" стремительно терял высоту. Вершины деревьев неслись навстречу с
ужасающей скоростью.
Опережая бешеный темп падения, Чигирик рванул рычаг аварийного сброса
двери, вытолкнул её наружу.
По корпусу машины с громким треском ударили сучья буков. "Мишка" завалился
на правый д борт. Несущий винт с яростным грохотом врубился в набежавший снизу
лес. Удар о землю не выбил Чигирика из сознания. Оттолкнувшись, он вывалился из
кабины, отполз от бушующего огня в кусты. Боль в пояснице была ужасной, словно в
хребтину воткнули шило и ворочали его из стороны в сторону. Все вокруг виделось
затянутым розовой пеленой. Чигирик провел рукой по лицу - рука окрасилась
кровью. А, да черт с ним! Важно убраться подальше от места катастрофы, пока не
рвануло.
Припадая на правую ногу, Чигирик заковылял прочь, проламываясь через
кустарник. Сильно болело колено. Голова кружилась. В глазах плавали черные
мушки. Прислонившись к стволу береста, Чигирик несколько минут стоял, отдыхая.
Затем нашел подходящий куст орешника, вырезал толстую палку. Проверил на
прочность и, тяжело на неё опираясь, двинулся дальше в лес.
Здравый смысл подсказывал Чигирику, что до своих проще всего добраться,
если спуститься в долину - там должны быть войска. Но на войне руководствоваться
здравым смыслом куда опаснее, нежели целесообразностью. Сколь бы ни был труден
путь через горы, Чигирик решил пробираться лесами в сторону Северной Осетии. Лес
безопаснее голых мест.
БРДМ - боевая разведочно-дозорная машина - надсадно подвывая мотором,
медленно карабкалась на крутой подъем. Механик-водитель ефрейтор Федя Бекешин
чувствовал, как задыхается двигатель от недостатка кислорода. Ему здесь, в
горах, воздуха явно не хватало.
Солдаты, оседлавшие броню, угрюмо оглядывались по сторонам. Узкая дорога,
выбитая на склоне горы колесами говр варда - конных арб, походила на сухое
каменистое русло высохшего потока и тянулась через мрачный враждебный лес.
Здесь полными хозяевами были боевики-дудаевцы, и выстрелы могли прозвучать
из-за каждого дерева, из-за каждого камня, поросшего лишайниками.
Кусты кизила нависали над самой колеёй, и солдатам то и дело приходилось
пригибаться, чтобы ветки не стегали по их лицам.
Командир взвода лейтенант Головин с безучастным видом прислушивался к
разговорам.
Рядовой Владимир Крепаков, сжимая левой рукой автомат, правой все время
что-то подкладывал в рот.
- Крепак, кончай хрустеть! - Гитарист Лагутин пытался остановить товарища,
который разжигал аппетит у других. - Все НЗ стравишь!
- Претензии к деду. - Крепаков говорил сквозь набитый рот.
- К какому деду? - Лагутин не понял юмора.
- К моему. Он старый вояка и меня научил кое-чему...
- Жив? - спросил Лагутин.
- Типун тебе на язык! Всего семьдесят один, что с ним сделается? У нас
корень крепкий. Сама фамилия о том говорит. Дед лямку тянул в армии семь лет.
Прошел Берлинскую операцию. Корячился в Маньчжурии на Хингане. - Крепаков
говорил и в то же время не переставал жевать. В минуты, когда рот был полон, он
на мгновение замолкал. - Дед меня с малых лет учил солдатским премудростям.
- И много их ты знаешь? - Лагутин завистливо облизнул губы, но достать
неприкосновенный запас харчишек из своего загашника не посмел: ещё пригодятся.
- Много. В первую очередь чту заповеди: "Всякая кривая короче прямой, на
которой стоит начальник". "Не спеши выполнять приказание, ибо может последовать
команда "Отставить!". "Ешь - потей, работай - мерзни, на ходу тихонько спи".
"Лучше переесть, чем недоспать". Хватит с тебя?
- А ещё что знаешь?
- Еще? Дед говорил так: "Если целишься в друга, попадешь в себя".
Достаточно?
Крепаков замолчал и принялся грызть окаменевший сухарь, но перед напором
молодых солдатских зубов не способна устоять ни одна крепость. Сухарь хрустнул,
разломился, и дело пошло веселее.
- А как же про НЗ? - Лагутин был явно разочарован. - На этот счет что дед
говорил?
- Про НЗ особенно много. Прежде всего: "Не оставляй на завтра то, что
можешь съесть сегодня". Еще говорил, что НЗ как неприкосновенный запас -
сплошная глупость. Солдату эти буквы надо читать проще: получил НЗ - Немедленно
Закуси. Потому как только штатский ходит под богом. Солдат бегает и лежит под
пулями. Почему солдату не дают в НЗ ни патроны, ни гранаты, а только жратву?
Чтобы интенданты могли списать побольше продуктов на свои нужды. И только...
Машина беспрепятственно миновала урочище Черный ключ, о котором ходило так
много пугающих разговоров. Своими глазами морпехи увидели следы былой трагедии -
сгоревшую и насквозь проржавевшую технику под откосом у реки. Головин сразу
вспомнил, как Ахметов предложил проходить опасное место в пешем порядке, и
подумал, что, будь Заки комбатом, им бы пришлось тащиться сейчас по кручам,
сбивая ноги. А те, как известно, не казенные. И потом, страхи всегда пусты - два
раза снаряд в одну воронку не попадает...
Именно в момент, когда эта мысль пришла к Головину, там, откуда они только
что уехали, с оглушающей силой рвануло. Трудно было понять - один ли то взрыв
или несколько, слившихся вместе.
Эхо накрыло горы тягучим грохотом и покатилось по ущелью, умирая в каждом
его разветвлении.
Головин дернулся, хотел что-то скомандовать, но не успел.
Два гранатомета ударили разом, круша и разрывая металл брони. Полоснули по
десанту пулемет и пять автоматов, добивая в упор то, что в армейском боевом
уставе называлось головным дозором. Группа Казбека старалась в плен никого не
брать.
Сокрушающий удар сбил с брони, расшвырял солдат по сторонам. Дальше всех
улетел Крепаков. Он проломился через чащу кустов кизила, нависавших над дорогой,
и тяжело хрястнулся в яму с осыпавшимися каменистыми краями. В ушах звенело.
Тело болело, словно его оттягали вдоль и поперек палками.
На падения Володе Крепаку, как он сам считал, крупно везло. В одиннадцать
лет Володя вышел на балкон, перевесился через ограждение, чтобы заглянуть вниз к
соседям, и рухнул с третьего этажа. К его удивлению, все вышло как в кино. В
обувном магазине, располагавшемся на первом этаже их дома, в тот день продавали
импортные дамские сапоги. Как случалось в эпоху низких цен и невысокой товарной
обеспеченности, покупатели брали дефицит с боем. Огромная гора пустых картонных
коробок выросла под балконом. Крепак рухнул прямо в нее. Он страшно испугался,
поскольку на лету успел сообразить, что ему пришел каюк.
Пробив дно одной коробки, Володя влетел в другую, оказался в темноте и
замер, не зная, жив или мертв. Он с перепугу обдулся. И когда ощутил горячую
жидкость, омывшую живот и ноги, понял-жив.
Мать, выбежавшая на улицу вслед за сыном, с трудом отыскала его. Володя
тихо лежал в коробках, переживая не столько падение, сколько позор недержания.
Во второй раз он свалился в прорубь, когда играл с ребятами на замерзшей
реке. Не успел и охнуть, как течение затянуло его под лед. Сильно испугавшись,
Володя все же затаил дыхание и не закрыл глаза. И опять случилось удивительное.
Внизу по течению колхозные рыбаки выдолбили широкую полынью для ловли сетью. Там
и вынырнул обалдевший от страха парень. Кто-то из мужиков сумел подхватить его
багром за ремень, который перепоясывал пальтишко, - пока вода снова не затянула
Володю под лед. И вот третье падение.
Отойдя от мгновенного шока, Крепак прижался к земле и замер, затаился. В
десяти шагах от него за кустами пороли воздух свинцом автоматы. Крепак приподнял
голову, выглянул. Два чеченца ходили вокруг броника, разговаривая по-своему.
Возле некоторых, лежавших на земле, солдаты задерживались. Звучали выстрелы. Это
добивали тех, кто подавал признаки жизни.
Крепаков пошарил вокруг себя - автомата рядом не было. Тогда он поплотнее
прижался к дну ямы и замер. Поначалу даже попытался не дышать. Но от недостатка
воздуха начало мутиться в голове и потом долго не удавалось отдышаться. Пришлось
затею с затаиванием дыхания отставить.
В нескольких шагах от ямы чеченский командир громким голосом подал
команду. Крепаков командира не видел, но, услышав его голос, подумал, что это
человек большого роста и очень суровый. По разговорам и шагам за кустами удалось
догадаться, что группа, завершив нападение, отходила в лес.
Пошарив в "лифчике", Крепаков обнаружил гранату и судорожно зажал её в
кулаке. Однако у него даже не возникло мысли, что её можно бросить туда, где
вокруг своего командира собрались боевики. Одно дело, когда лихие смельчаки
проделывают подобные штучки в кино, и другое, когда то же предстоит сделать
самому.
Боевики неторопливо уходили, проходя мимо тела лейтенанта Головина, каждый
из них считал необходимым ударить башмаком по лицу. При каждом ударе Крепаков
болезненно вздрагивал, но не мог отвести взгляда от ужасного по жестокости
зрелища. Ужас притягивал.
Крепаков видел, как последний из боевиков, невысокий худенький парнишка с
не по росту большим автоматом, воровато оглядевшись, обшаривал карманы убитых.
Несколько раз он вынимал оттуда какие-то предметы и прятал за пазуху. Обчистив
карманы Лагутина, он снял с мертвой руки часы и надел их на свою - пока живую.
Поглядел на них, слегка отставив руку, и быстро нырнул в кусты, спеша догнать
своих.
За годы учебы капитан Чигирик увлекся географическими картами. Его
нехитрое книжное богатство состояло из нескольких томиков детективов и множества
атласов.
Хорошая карта для Чигирика была собеседником умным, красноречивым.
Сам он не только легко запоминал названия незнакомых хребтов, гор, водных
потоков, но и объемно представлял особенности рельефа, нарисованного
горизонталями.
Первое, что бросилось в глаза Чигирику, едва в его руки попали полетные
карты Чечни, - это обилие развалин аулов на юге республики. Топографы
добросовестно зафиксировали все молчаливые следы насилия и разгрома, издавна
гулявшего на этой земле. Развалины аулов тянулись вдоль горных рек, по долинам
между хребтами, безмолвные, но сохранившие в ряде случаев названия чьих-то
родовых гнезд. Париаул, Тарсенаул, Кирбаса, Галикорт, Дукархой, Геши... А сколько
ещё безымянных, утерянных для истории горской цивилизации мест обитания, которые
люди забыли вообще? Сколько их покинут жители или уже покинули в этой кровавой,
дурацкой войне?
Оказавшись на земле, Чигирик ясно представлял, где находится и куда надо
двигаться, чтобы уйти от опасных мест. Он образно представлял рельеф,
отображенный на карте района полетов.
Хребет Аджук, как рука, положенная на тело земли пальцами на север, с двух
сторон омывался реками Фортанга и Фаэтонка. Рождаясь в светлых ключах
водораздела, по складкам между отрогами, в Фаэтонку сбегали звонкие речушки со
странными для этих мест русскими названиями - Чугунка, Соленая, Дубовая,
Камышовая. С противоположной стороны Фаэтонку поджимали крутые бока Амитинского
хребта. По ним на запад тянулась узкая, в полном смысле горная дорога,
начинавшаяся от аула Аршты. Несмотря на кажущиеся преимущества - все же дорога
везде дорога, - идти по ней было крайне опасно.
Чигирик, тщательно взвесив все "за" и "против", решил идти на запад по
водоразделу Аджука, минуя выбитые людьми тропы, тем самым застраховав себя от
многих опасностей. Как он считал, самым сложным местом могла оказаться переправа
через рекуАсса, которую удобнее всего форсировать между селами Галашки и Мужичи.
Затем должен последовать рывок в несколько горных километров - не более
пятнадцати - и Северная Осетия.
Приняв решение, Чигирик сориентировался по солнцу и двинулся в долгий и
опасный путь.
Опираясь на палку, он шел вдоль опушки букового леса, зорко поглядывая по
сторонам. Временами останавливался, чтобы оглядеться. Оружия, кроме штатного
"Макарова", у капитана не было.
Во время одной из таких остановок Чигирик заметил человека, лежавшего в
неглубокой яме неподалеку от лесной дороги, которую надо было пересечь. Скорее
всего, это был мертвый. Судя по форме - российский солдат. Он неудобно лежал на
правом боку, навалившись на камень. Несколько минут наблюдения позволили
выяснить, что солдат жив. Просто он спал тем сном, который в народе называют
мертвецким. И даже муравей, растерянно мыкавшийся по щеке человека, не доставлял
ему беспокойства.
Чигирик прислушался. Тишина. Только далеко в стороне обстукивал дерево
дятел.
Осторожно, стараясь не зашуршать кустами, Чигирик вышел к яме. Переступил
через ноги солдата, подогнутые к животу. Увидел в руках спящего гранату Ф-1.
Нагнулся, разжал ладонь и потянул смертоносный снаряд к себе. Солдат даже не
шелохнулся.
Автомата у вояки не было.
Чигирик присел на поросшую лишаями валежину, поискал глазами, нашел и
сорвал травинку с пушистым колоском на конце. Протянул руку и пощекотал спящего
под носом. Поначалу тот не среагировал, но после настойчивых стараний Чигирику
удалось его растревожить. Солдат дернул головой, открыл глаза и сел, лапая
руками землю, должно быть, искал гранату.
Чигирик ткнул ему жестким пальцем в спину. Сказал негромко, но со всей
строгостью:
- Сидеть! И тихо!
Солдат замер, полусогнувшись.
- Ляг на спину.
Солдат послушно лег. Увидел перед собой летную куртку и кулак, сжимавший
гранату как булыжник, приготовленный для удара. Широко раскрыл глаза.
- Не убивайте. - Голос выдавал тот настоящий страх, сыграть который не под
сипу ни одному самому талантливому актеру.
- Кто такой?
Солдат молчал. Все, что он пережил, когда погибли его товарищи, встало в
памяти одним кровавым образом лейтенанта Головина, лицо которого боевики
поочередно месили ботинками. Спазм ужаса перехватил дыхание.
- Успокойся. - Чигирик сам только что пережил шок и понимал, в каком
состоянии мог находиться его пленник.
- Как ты здесь очутился?
- Как? - Солдат с безразличием повторил вопрос.
- Рассказывай. - Левой рукой Чигирик толкнул его в плечо. - Ну?
Сбивчиво, но достаточно понятно Крепаков объяснил все, что здесь произошло
и чему он стал свидетелем.
Чигирик осторожно выбрался на лесную дорогу. Огляделся. Трупы солдат,
окровавленные и растерзанные, лежали на проезжей части и по обочинам. Оружия
нигде видно не было, его забрали боевики.
Чигирик вернулся к солдату.
- Ты теперь видел, что такое смерть? Так?
- Так. - Солдат отвечал, почти автоматически повторяя слова, которые
произносил капитан.
- Фамилия?
- Моя? Крепаков. Рядовой Крепаков.
- Очнись! - Чигирик взял его за плечо и резко тряхнул. - Ну!
Солдат подобрался, на лицо постепенно возвращалось осмысленное выражение.
- Тебе просто повезло, Крепаков. Счастливый случай. Такое бывает нечасто,
но, как видишь, бывает. Сейчас мы пойдем вместе, но уже не будем надеяться на
везение. Не имеем права. Ты понял? Наше дело работать так, чтобы тянуть на себя
удачу за уши, не ожидая, когда она повернется к нам. Сечешь?
- Секу.
Крепаков ответил правильно, но уверенности в его голосе не прозвучало.
- Давай договоримся, - Чигирик снова вложил в голос острую командирскую
жестокость. - Тебе страшно, верно? И было страшно, когда ты видел все, что
происходило с друзьями. Но от страха ты не помер. Сердце не разорвалось. Дыхание
не остановилось. Так и бывает. Ты мужик, Крепаков. Только не стыдись страха. Он
нормален для здорового человека. Я тоже его чувствую. Это как если бы ты упал в
горный поток и тебя понесла вода - где руки, где ноги?! - и ты сразу бы сдался.
Вот тогда пиши пропало. Все пропало. Половина беды, когда страх берет верх над
человеком. Его надо преодолевать. И ты это сумеешь. Так? - В глазах Крепакова
засветилось нечто, похожее на надежду.
- Вы думаете, мы выберемся отсюда?
- Теперь произнеси эти слова так, чтобы они не звучали вопросом.
Крепаков жалко улыбнулся. Он оживал.
- Мы выберемся отсюда.
- Вот так. Теперь двинулись. Ты будешь идти впереди. У тебя ноги покрепче,
я хромаю. Пойду чуть позади. Главное - не думай, что я тебя подставляю. Если
кого-то встретим, будь уверен - в беде не оставлю.
- Я так не думаю,
- Молодец, малый. Пошли! Вон на ту горушку.
Не выходя из леса, они двинулись на запад. Прошли метров двести, когда
Чигирик вполголоса скомандовал:
- Стой!
Крепаков остановился, повернулся к капитану. Тот глядел хмуро.
- Я тобой недоволен, солдат.
Крепаков выглядел оторопело.
- Что-то не так делаю? - Тут же, осененный догадкой, добавил: - Медленно
иду?
- Идешь ты не медленно, но плохо.
- Вот это не понял.
По виду солдата было заметно - он и в самом деле не понимает, в чем его
упрекают.
Чигирик вытер лицо рукавом. Широко вздохнул, набирая в легкие побольше
воздуха.
- Идешь ты плохо, друг. Совсем плохо, и мне это не нравится.
Крепаков собирался что-то сказать, но Чигирик остановил его движением
руки.
- Солдат, в рот тебе огурец! Постой и помолчи. Я скажу, а ты запомни
навсегда. Многое в наших делах зависит от настроения. От того, с каким чувством
мы дело делаем. Можно опилки лопать так, будто это мед. А можно шашлык жевать,
как резину.
- Какое это имеет отношение к тому, как я иду?
- Прямое. Ты на каждом шагу ощущаешь себя зайцем, за которым бегут
охотники. Это хреновая позиция. Никогда не позволяй себе быть для кого-то дичью.
Слыхал, что для здоровья чудаки бегают трусцой? Так вот, даже в таком простом
деле все зависит от того, как чувствует себя бегун. Здоровье прибавляется утех,
кто кого-то догоняет. У тех, кто убегает, занятия ничего, кроме усталости, не
оставляют.
Крепаков пытался оправдаться.
- Я, товарищ капитан, себя дичью не чувствую.
- Тогда какого ж... Извини, какого дьявола ты все время оглядываешься? Меня
это уже раздражать стало. Боевиков здесь нет, но мы их с тобой ищем. Не они нас
- мы их. Чтобы обойти стороной. Понял? И улыбайся. Иначе распорю тебе рот от уха
до уха.
- Зачем? - Крепаков понял, что капитан так шутит, но почему именно так,
уяснить сразу не смог.
- Ты слыхал, что сказал наш славный министр обороны Грачев? Впрочем, где
тебе. Министр наш, конечно, мудак, но это не значит, что мы не должны исполнять
его приказы. А он сказал: наш солдат умирает с улыбкой. Бред собачий, но именно
так мы должны с тобой умереть.
- Понял, товарищ капитан.
- Тогда гляди не грачем, а орлом. Попутно любуйся природой. Когда бы ты
ещё имел возможность ходить по этим горам? К примеру, что это за дерево?
Чигирик сорвал лист с низко нависавшей ветки и протянул Крепакову.
- Ну?
Солдат недоуменно вскинул брови.
- Не знаю.
- Во горожане! Все вы такие. Маршруты автобусов знаете по номерам, а на
большее даже не замахиваетесь. Вам это не интересно. Ни звезд, ни деревьев, ни
трав в упор не видите. И зря. Это дерево берест. Можно ещё сказать - вяз. Живет
не в пример нам лет по триста. И не воюет ни с кем. Рост до тридцати метров - не
исключение. В Средней Азии берест называют карагачем...
Крепаков с изумлением смотрел на капитана.
- Вы что, ботаник?
- В смысле вегетарианец? Отнюдь. Я люблю мясо. Но не хочу, чтобы ты
чувствовал себя арестантом, который смылся из тюрьмы. Мы в России, солдат. Вот
достанем оружие, совсем хорошо заживем. А пока иди смелее. Не томи душу
страхами.
Они пошли дальше. Метров через триста выбрались на широкую тропу. Она
извивалась между камней и уходила на юг. Крепаков растерянно остановился на
открытом пространстве. Когда идешь по лесу, любая дорога, возникающая на твоем
пути, кажется именно тем путем, который ищешь.
- Не маячь! - Рявкнул сердито Чигирик. - Уйди в кусты!
Впрочем, его команда уже ничего изменить не могла. Сразу с трех сторон
прозвучали голоса:
- Руки вверх! Стоять! Не шевелись!
Послышалось угрожающее лязганье металла.
Чеченцев было трое. Как понял Чигирик, они вряд ли являлись членами какойлибо
боевой группы - ни ритуальных повязок на головах, ни пышных бород. Хотя в
руках каждый держал по "калашу" АК-74, это скорее всего были пастухи.
Неопытность чеченцев сказалась и в том, что они небрежно провели обыск.
Кроме гранаты и пистолета у Чигирика, они ничего не изъяли.
- Пошли!
Пленных повели по дороге, угрожающе подталкивая автоматами в спины.
Минут через десять вышли на большую луговину. Здесь стоял покосившийся
домик, сложенный из серых камней. В отдалении виднелся загон для скота,
огороженный плетнем, там же стоял бревенчатый сарай, неподалеку лежала дубовая
колода с водой для скота. От кошары тянуло запахами овечьей шерсти и навоза.
Самих животных Чигирик не заметил, но было слышно их блеяние за плетнем.
Пленных привели к сараю. Здесь из бревен наружу торчало железное кольцо с
продетой в него цепью. Цепь вольно свисала почти до самой земли и оканчивалась с
обоих концов грубыми хомутами.
С первого взгляда Чигирик понял - это кандалы. И он не ошибся. Их выковал
сельский мастеровой - кузнец Цока Усманов, до войны делавший прекрасные ножи из
подшипниковой стали. Он соединил два самодельных браслета цепью, на которой
когда-то держали колхозного быка. Цепь продел в кольцо, загнутое на конце
длинного железного штыря, а сам штырь до упора вогнал в стену сарая. Оба
полукольца, образовавшие браслет, стягивал болт, гайку на котором чеченец туго
затянул двумя гаечными ключами. Затянул на совесть, со старанием, с каким
начинающий водитель тянет гайки, крепящие колеса автомобиля. Отвернуть их руками
без инструмента не было ни малейших шансов.
Поначалу оказавшись в оковах, Крепаков сделал несколько попыток вытянуть
руку из захвата, сузив ладонь. Но быстро убедился в невозможности такого трюка.
Чигирик, скептически за ним наблюдавший, не выдержал:
- Кончай дрочиться. Единственное, что стоит испытать, - выдернуть штырь из
бревна. Если он, конечно, не загнут или закреплен изнутри гайкой.
Согнутым пальцем Чигирик постучал по бревну. Оно отозвалось глухим
расплывчатым звуком.
- Старое и, похоже, трухлявое. Стемнеет, попробуем рвануть.
Теперь пленные стояли у стены, прислонившись спинами к бревнам. Присесть
на землю им не позволяла длина цепи.
Крепаков, постояв минут двадцать, начал скулить. Чигирик на него
прикрикнул:
- Заткнись, солдат! - Потом уже спокойнее объяснил: - Хреном тучи не
разгонишь. Значит - терпи. Еще не вечер. Чего стонать?
- Убьют они нас. - Крепаков едва сдерживал слезы.
- Убьют, это точно. - Чигирик согласился без сопротивления. Голос его был
полон спокойствия и обреченности. - Ты же был готов их убивать, верно? Почему
они не могут этого сделать? Баш на баш, дорогой.
- Вам надо бы стрелять или бросить гранату. - Крепаков судил капитана по
большому счету. - А вы испугались.
- Заткнись! Не сумели их укусить, значит, и гавкать нечего,
- Могли же их кокнуть...
- После пожара и член - насос. Так и у тебя. Что ты сам из ямы гранату не
швырнул, когда твоих друзей добивали?
Крепаков замолчал...
Ночь упала на землю, едва солнце ушло за горы. На чистом небе заблистали
звезды.
Стоять у стены, не имея возможности сесть, было мучительно. Едва кто-то
делал неосторожное движение, цепь натягивалась, оковы врезались в тело острыми
краями, которых никогда не касался напильник.
От долгого стояния на месте у Чигирика ныли и без того натруженные за день
ноги, болела спина. То ли устал позвоночник, то ли давали знать о себе почки.
Крепаков держался и того хуже. Парня, которому в школе при выпуске
натянули в аттестат тройку по физкультуре, военкоматовские старатели, выдернув
из лона семьи, сразу же поставили в строй. Боевые командиры, не загоняв паренька
на учениях до кондиции, не добившись, чтобы икры ног стали железными, а эмоции
отупели, погнали его в бой, в горы. Понятно, что это дитя асфальтовой
цивилизации, оказавшись один на один с природой и насилием, в условиях, в
которых выживают только смелые, стойкие и умеющие терпеть невзгоды, сдал.
Увы, многие из тех, кто уже лег и кто ещё ляжет в землю здешних гор и
лесов, такими борцами никогда не были и уже никогда ими не станут.
Еще засветло Чигирик заметил, что двое из чеченцев, забросив автоматы за
плечи, ушли с летовки. Должно быть, направились в ближайший отряд боевиков
доложить о своей удаче. Вести за собой пленных на ночь глядя они не рискнули.
В овечьем стане остался только один человек. Он сидел за домом, и его не
было видно. Только отблески костра плясали на земле желтыми языками.
Когда все вокруг стихло, Чигирик толкнул Крепакова локтем. Шепнул ему:
- Давай, налегли!
Они дружно дернули цепь. Штырь заскрипел, но не поддался.
- Больно руку. - Крепаков подул на запястье, которое обжимал металл.
- Ты тяни за цепь свободной рукой. Чтобы не давило. И давай, продолжили.
Только не кряхти. Раз-два!
Они снова дернули цепь. И опять... и опять...
Оба взмокли. Руки, державшие цепь, саднило. Чигирик, отдышавшись, уже
хотел сказать:
"Отбой!", чтобы сделать передышку, когда бревно хрустнуло изнутри и
стержень со звоном вылетел из гнезда.
Оба пленника рухнули на спины. Перепуганный Крепаков хотел тут же
вскочить, но Чигирик удержал его.
- Лежи! И тихо. Замри!
Они застыли в неудобных позах, чутко прислушиваясь. Вокруг все было попрежнему
тихо.
- Встаем. Без шума.
Они поднялись с земли. Штырь болтался на цепи, негромко позвякивая.
- Зараза! - Чигирик выругался сквозь зубы и взял штырь в руку.
- Пошли. Только тихо.
Караульный сидел у костра, протянув руки к огню. Автомат он положил рядом
с собой на землю. Здесь, в горах, он ничего не боялся - чувствовал себя в
безопасности. Пленные сидят на железной цепи - зубами не пережуешь. Федералы по
ночам воевать не умеют, в горы не суются.
- Бить будешь ты. - Чигирик передвинул кольцо стержня по цепи и вложил
железо в руку Крепакова. - С левой руки у меня не получится. И цель ему по
кумполу. По макушке. Резко и сильно.
- Может, все же вы? - Шепот солдата прозвучал плаксиво.
- Был бы левша, не просил.
Стараясь двигаться как можно бесшумнее, они вышли из-за сарая и стали
пробираться к костру вдоль стены, где тень была гуще. Чеченец негромко и
монотонно тянул песню, как показалось Крепакову, очень грустную.
Двое шли рядом, но, как в танце, один был ведущим. Чигирик то и дело
подавал знаки, подталкивал солдата локтем в бок. Последний шаг они сделали самым
широким.
Крепаков размахнулся, насколько ему позволяла длина цепи, вместе с ним
приподнял руку и Чигирик, чтобы не мешать удару.
Железный стержень, опускаясь, звякнул цепью. Караульный, не поняв, в чем
дело, пытался обернуться, но металл ударил по голове с тупым чмокающим звуком.
Чигирик наподдал чеченцу по спине ногой, и тот ткнулся лицом в горевший костер.
Чигирик быстро нагнулся, схватил автомат. Отщелкнул рычаг предохранителя.
- Возьми подсумки, - приказал он Крепакову. Разгрузочный жилет, снятый с
какого-то российского солдата, с двумя дополнительными рожками в кармашках,
лежал рядом.
Из-за леса поднималась луна. Голубоватый свет заметно разжижал ночную
темень. Задрав голову, Чигирик отыскал Большую Медведицу, затем нашел Полярную
звезду. Определил направление на запад.
- Пойдем туда. А пока давай пошуруем в домике.
- Надо уходить поскорее, - возразил Крепаков. - Смываться.
- Слушай, друг. - Чигирик дернул цепь, подтянув солдата к себе вплотную. -
Ты рассуждаешь, будто нас обоих ещё не клюнул в зад жареный петух. Мы что с
тобой, потопаем по горам, как медведи на цепи?
- А что в доме? - Крепаков боялся входить под незнакомую крышу: вдруг там
кто-то окажется.
- Поищем гаечные ключи. А может найдем молоток.
Крепаков промолчал, смиряясь. Да и что он мог сказать? События последних
дней обрушились на него, недавнего школьника, с такой злой силой, что после
пережитого он все ещё находился в полуобморочном состоянии: ноги казались
ватными, постоянно хотелось лечь и заснуть.
Все, что его заставлял делать капитан, выглядело ненужным и бесполезным.
Мысль о том, что от смерти во второй раз не убежишь, лишала желания
сопротивляться. В памяти, стоило на миг прикрыть глаза, возникало лицо
лейтенанта Головина, превращенное башмаками боевиков в кровавое месиво.
В доме пастухов стояла духота. Пахло овечьей шерстью, бараньим салом и
кислым молоком. На столе они заметили керосиновую лампу. Рядом лежал коробок
спичек. Через минуту помещение осветил зыбкий желтый свет.
Гаечные ключи они нашли без труда: те лежали на подоконнике рядом с
другими нехитрыми инструментами - молотком, отверткой и стамеской. Раскрутить
гайки удалось не сразу. Чеченец завернул их на совесть. Но когда кандалы сняли с
рук, оба пленника окончательно почувствовали, что свободны.
Избавленный от цепи, Крепаков стал шарить по чабанским сусекам: надеялся
раздобыть съестное. Скоро в дальнем углу на полке он обнаружил два круга свежего
овечьего сыра. Тут же впился в один зубами. Из множества заветов, которые ему
дал дед, Володя верно следовал главному: не оставлять на завтра то, что можно
слопать сегодня.
Ночью в горах даже жарким летом пронзительно холодно. После того, как
уходит солнце, нагретый за день воздух стекает с хребтов, как вода, подгоняемый
ледяным дыханием вершин.
Снизу из долины доносились удивительно чистые звуки. Вот далеко в
невидимом ауле залаяла собака. Потом в другой стороне шпокнул выстрел. Его эхо
прокатилось вверх до самого водораздела.
- Пошли. - Жуя найденный в доме сыр, Чигирик подал солдату знак рукой.
Они вступили в сумрак горного леса, полные ощущения опасности и
собственной незащищенности.
Жизнь в городах, необходимость постоянно лавировать в потоках машин и
людей, убивает в человеке навыки естественного движения. Дети городов -
российские солдаты, попадая в окружение девственной природы, чувствуют себя
подавленными, растерянными. Они не умеют бесшумно передвигаться в лесу даже
днем, а уж тем более по ночам. Если горец среди природы ощущает себя волком, то
горожанину трудно избавиться от ощущения, что он барсук, которому удобнее всего
в норе - окопе. Он боится оставаться один в темноте, не умеет выбирать удобные
места для наблюдения и расстановки постов, потому становится удобным объектом
для охоты и похищений.
Чтобы лучше видеть днем, достаточно занять позицию на высотке, на гребне
горушки, в верхней точке перевала. Ночью во тьме лучше спускаться в низины, из
которых на границе темной земли и более светлого неба проще заметить человека
или зверя, движущихся крадущимися шагами.
Чтоб незаметно подкрасться в темное время, необходимо обладать выдержкой,
большим терпением. Шаг - задержка, молчание, затем следующий шаг. В сумраке ночи
рассмотреть неподвижный предмет бывает во много раз труднее, чем движущийся.
Даже зоркий глаз волка не всегда способен засечь неподвижного зайца, и
опытные русаки этим нередко пользуются. На бегу, спасаясь от хищника, они резко
скидываются в сторону и замирают. Хищник теряет добычу из виду. Поэтому матерые
волки, преследуя жертву, покачивают головой, не позволяя взгляду останавливаться
на одном предмете.
И если Чигирик хотя бы в общих чертах представлял особенности поведения
человека в ночном лесу, то Крепаков не имел об этом ни малейшего представления.
Он не понимал, зачем ломиться через заросли, если рядом бежит тропа. Он не
мог сам дойти до мысли, что кажущееся удобство грозит обернуться опасностью,
если на дороге боевики поставили мину-растяжку.
Крепаков не понимал, почему бы им не отдохнуть после всего перенесенного,
а уйти, когда свет станет их союзником.
Крепаков не понимал, и потому ворчал на капитана, поскольку выражать
неудовольствие всегда лучше, чем думать и принимать решения...
Салах Мадуев без особых трудностей провел своих ребят на ночевку в Жанааул.
Оружие было оставлено в тайнике в лесу. Сами пацаны поодиночке миновали
блокпост федеральных войск и оказались дома. Салаха в условленном месте посадил
в машину и привез в аул товарищ Султан Тарамов. Большой человек в районе.
Начальник милиции. На своей территории он мог делать все - служить сепаратистам
и прислуживать правительству Грозного или даже наоборот, это уже смотря по
обстоятельствам.
Два дня отряд набирался сил. Ребята отдыхали, готовились к делу, сути
которого не понимали, но ради его выполнения были готовы на все.
За это же время Деша подготовила Нарбику к дальней дороге. Собрала деньги.
Написала письмо в Ростов родителям Василия. Просила стариков на время приютить
сестренку. Писала и знала - отказа не будет.
Внешне Нарбика была уменьшенной копией Деши - стройность южной красавицы,
точеные черты лица, глубокие карие глаза, черные брови вразлет, живые пышные
волосы, волной ниспадавшие на плечи и заплетенные в тугую косу, - все повторяло
прелести сестры и приковывало к ней взгляды мужчин.
Еще два года назад Нарбика готовилась стать врачом. Но окончила только два
курса медицинского института. Вернувшись домой на каникулы, она не смогла уехать
в город и вынуждена была остаться в ауле.
Нарбика не понимала и не хотела понимать, почему люди начали эту
братоубийственную войну. Она видела - виноваты обе стороны, ни одна из них не
проявила мудрости, человеколюбия к своим и чужим солдатам, к детям, матерям,
старикам. В меру сил и умения Нарбика оказывала помощь раненым. Плакала в
бессилии над теми, кому не могла помочь. Мучилась, не понимая, откуда в людях
столько зла и жестокости.
В отличие от Деши Нарбика не подчеркивала своей привлекательности,
одевалась скромно, просто. Ее неразбуженная женственность тихо дремала, хотя
необъяснимое томление духа иногда возникало в ней по ночам, правда, не
воплощаясь в образы мужчин.
В дорогу отряд Салаха двинулся ранним утром. За день до этого боевики
узнали о разгроме колонны федералов у Черного ключа. Ликованию мальчишек не было
предела. Каждый из них мечтал совершить нечто такое, чтобы о них заговорили,
передавая новости от губ к уху, делясь радостью и гордостью с теми, кому можно
довериться.
Добравшись до тайника, полные воинственного духа боевики вооружились и
взяли направление на запад.
Аул Бамут для тех, кто участвовал в чеченской войне или внимательно за ней
следил, стал символом отчаянного сопротивления боевиков и бессилия нескольких
штурмов этой твердыни федералами. Между тем название "Бамут" носит не один, а
несколько аулов.
Первый, самый большой, ставший опорным пунктом сепаратистов, протянулся на
несколько километров вдоль реки Фортанга и дороги Аршты - Ачхой-Мартан. Второй,
поменьше размерами, лежит севернее первого на трассе Бамут - Ассиновская. И
третий, самый карликовый, спрятался в горной долине южнее первого, у места
слияния Фаэтонки и Фортанги.
Здесь небольшой отряд Салаха Мадуева пересек реку, чтобы выйти на гребни
хребта Аджук.
В этом же месте салах простился с Нарбикой и отпустил её с надеждой, что
девушка в тот же вечер доберется до ингушского аула Аршты.
К рассвету Чигирик и Крепаков поднялись в горы достаточно высоко. Лес,
настоящий широколистный и вольный, уже кончился. На этой высоте постоянные
ветры, ранние холода, отсутствие крепкого слоя почвы заставляют растения вести
постоянную жестокую борьбу за стремление достичь вершин. Стихия уродует стволы,
гнет и их, понуждая жаться к камням, как солдат под стрелковым огнем. Листва
теряет пышность. Тем не менее растения цепляются за все, что им удается схватить
корнями, и держатся, противостоя суровой природе.
Узкое, похожее на овраг ущелье открылось внезапно. От одного взгляда вниз
становилось не по себе. Здесь в давние времена с гор ползли вниз, катились
огромные камни. Возможно, их нес на своей спине ледник, возможно, волокла
бешеная вода, но сейчас серые валуны забивали ущелье доверху. Между камнями там
и здесь проросли деревья: каменный поток умер давным-давно, и жизнь продолжала
искать себе место в каждой щели гор.
Чигирик видел, что Крепаков за ночь вымотался до полного изнеможения.
Нервный импульс, который заставлял его преодолевать усталость на первом этапе их
приключений, иссяк. Адреналин уже перестал поступать в кровь, и воля солдата к
сопротивлению падала на глазах. Оставался один способ восстановить силы
Крепакова, но этот способ был крайне жесток. И все же Чигирик решил к нему
прибегнуть. Им надо было уйти хотя бы за перевал, чтобы погоня, если её
снарядят, потеряла их след.
Чигирик вскинул автомат, направил его на солдата. Заорал бешено, кипя
нешуточной яростью:
- К дереву! Ну!
Крепаков увидел глаза капитана - ледяные, полные непреклонности. И понял:
этот сейчас убьет. Непонятно, какая муха его укусила, но, что конец близок, -
это точно. Да, он его убьет. Точно, убьет. И никто никогда не подумает, что
такое могло случиться. Спишут все на чеченцев. Кто же ещё сотворит такое
злодеяние в этих горах?!
Новая волна страха, который за последнее время приутих, притупился,
заставила сердце дрогнуть и забиться сильнее.
- За что, товарищ капитан?! За что?!
- Ты будешь идти как надо и сколько надо или останешься здесь!
- Я пойду, товарищ капитан. Пойду.
- Хорошо, поверю. Только учти, это последнее предупреждение. Мне куда
удобнее тебя шлепнуть сейчас, чтобы ты душевно не мучился. Зачем умирать от
страха по десять раз на дню? В твоем состоянии один хрен ты не вояка и не
помощник. Одна обуза. Я бы без тебя знаешь, где уже был? На границе с Осетией.
Короче, нет в тебе настоящего мужского стержня, а то, что есть, болтается как
сосиска. В таком возрасте это позор. Слыхал, как умирал от дизентерии старый
солдат? Уже изошел начисто поносом, осталось только откидывать тапочки, а он
просит врача:
"Доктор, запишите, что я умер от сифилиса". Доктор очки протер: "Зачем
тебе это?" - "Затем, чтобы друзья знали, старый солдат умер мужчиной, а не
засранцем". Вот такого в тебе нет. Так что, хлопнуть тебя сразу или ты все же
предпочитаешь мучиться?
Чигирик щелкнул переводчиком, снимая затвор с предохранителя.
- Я пойду, - повторил Крепаков увереннее.
- Отлично, пошли. И без стонов.
- Так точно!
- Пошли. Шагай след в след.
Чигирик прекрасно понимал состояние солдата и представлял, сколько ещё
придется хлебнуть, таская за собой этого полностью деморализованного парня. Но
бросить Крепакова на произвол судьбы, оставить его и уйти в одиночку Чигирик не
мог. Случайная встреча и совместный плен сделали их товарищами, не боевыми, как
принято говорить, а только товарищами по несчастью. Теперь бросить солдата, даже
если это совсем не тот человек, который может чем-то помочь, на которого можно
положиться в схватке, не позволяла совесть.
Чигирик знал - парня поймают в два счета. Поймают и на этот раз вряд ли
пощадят. И уйдет в Рязань или Саратов - куда именно Чигирик не знал - ещё одна
похоронка, и горю, которое придет в семью Крепаковых, уже никто и никогда не
поможет.
А сейчас им надо как можно быстрее уходить от проклятого места, где их
держали на толстой цепи. Но и бездумно спешить Чигирик позволить себе не мог.
Они шли по тропе, и приходилось остерегаться мин-растяжек, которыми боевики
обычно прикрывали подходы к своим логовищам со всех сторон.
После каждого шага Чигирик задерживался и убеждался, что впереди нет
поводка ни на уровне груди, ни чуть ниже - перед поясом, и затем оглядывал
землю.
Они прошли только полкилометра, и уже на этом отрезке Чигирик обнаружил
три мины-ловушки. В одном месте граната Ф-1 была приторочена к дереву, а тонкий
проволочный поводок растяжки провис ниже колен. В двух других случаях натянутые
над землей струны вели к взрывателям противопехотных мин.
Гранату Ф-1 Чигирик снял, законтрил чеку и сунул картофелину в карман.
Одну растяжку они переступили, оставив её на всякий случай на месте. Вторую
противопехотку Чигирик обезоружил и передал Крепакову - неси.
Они вышли на край леса. Впереди расстилался зеленый луг с сочной высокой,
в пояс, травой. Чтобы перевалить через хребтину, предстояло пересечь метров
триста открытой местности.
Дабы не искушать судьбу, Чигирик приказал Крепакову сесть. Сам вернулся
назад и приладил растяжку в новом, ничем не помеченном месте.
Он прикрутил проволочкой лимонку к корню дуба, слегка присыпал её листвой.
Продернул в кольцо чеки леску, завязал двумя глухими узлами. Леску протянул
поперек тропы и втугую закрепил на самой толстой ветке орешника. Потом вернулся
к гранате, разогнул усики предохранительной проволоки. Встал с колен. Огляделся.
- Ладно, ребята, Аллах велик! До встречи с ним!
Вернувшись к опушке, Чигирик подошел к раскидистому дубу, подпрыгнул,
ухватился за нижнюю толстую ветвь, подтянулся, забрался на дерево.
Несколько минут внимательно разглядывал окрестности. Светило жгучее
солнце. Над травой, перелетая с цветка на цветок, порхали ширококрылые
коричневые бабочки. Все выглядело тихо и мирно. Внезапно из травы впереди
выпорхнули две куропатки. Что встревожило птиц?
Чигирик с досадой подумал, как бы сейчас пригодился бинокль. Он ещё с
минуту наблюдал за лугом, ничего не заметил и соскочил на землю.
- Я пойду вперед один. Ты пока сиди. Только не засни. Махну рукой с того
края - догоняй.
Утопая по пояс в густой траве, Чигирик пошел через луг, держа автомат
наготове.
Он без помех пересек открытое пространство и уже стал продираться через
кусты, росшие на краю леса, как вдруг...
- Стоять! Стреляю!
Голос, полный угрозы, прозвучал за спиной.
Все, ловушка!
Чигирик посмотрел вперед, потом скосил глаза и через плечо взглянул назад.
Да, это конец. Перед ним за деревом стоял чеченец с АКМ-74 в руке. Еще двое -
сзади. Перевес на их стороне. Хоть крутись юлой, один черт, не сладишь с тремя.
Значит, выигрышная карта перестала идти в руки, и все, что отыграно им до этого
момента, оказалось напрасным. Не хрена было убегать, если не умеешь бегать!
Стоявший перед ним боевик, по виду ему было лет за сорок, спокойно, очень
чисто по-русски сказал:
- Положи автомат, товарищ.
Почему он назвал его "товарищем", Чигирик объяснить не мог. Скорее всего в
насмешку. Принять её, не ответив столь же насмешливо, означало бы, что ты
дрогнул, наложил в штаны.
- Спасибо, товарищ. Сейчас положу.
Чеченец улыбнулся, открыв ровные белые зубы, но промолчал. Чигирик
нагнулся и опустил автомат на траву.
Стоявший за спиной боевик ловко обшарил его бока, ноги, карманы. Ничего не
нашел. Вынул из боковика куртки согнутый вдвое конверт. Протянул тому, кто стоял
впереди. Что-то сказал по-чеченски. Командир взял конверт, расправил его,
разгладил на ладони. Прочитал адрес. Вскинул брови. Спросил:
- Чигирик? Ваша фамилия? Откуда вы родом?
Чигирик понимал, что его судьба решена однозначно - летчиков чеченцы не
щадили, - и потому, разговаривай, не разговаривай, ничего не изменится. Но его
поразило обращение на "вы", и отвечать грубостью не захотелось.
- Какая разница?
- И все же?
- Из Чимкента. - Чигирик бросил это слово тоном, каким произносят слова:
"Да отвяжись ты!"
- Из Бештерека?
Чигирик ощутил в вопросе нечто вроде личного интереса.
- Допустим. И что тогда?
- Ничего. - Салах Мадуев выглядел предельно безразличным, хотя сердце его
дрогнуло, как бывает в случаях, когда на дороге среди камней взгляд человека
замечает блеск потерянного кем-то золотого кольца. - Отец у вас милиционер?
Было в таком вопросе нечто мистическое. Его, вертолетчика, сбитого над
горами, чеченский боевик спрашивал, не милиционер ли его отец, хотя тот, пока
был жив, служил в тысячах километров от этих мест в далекой и ныне чужой
Чимкентской области Казахстана. Черт знает, что происходит на этой земле в
зыбком подлунном мире!
- Милиционер.
- Значит, вы Максимович?
- Значит, Максимович.
- Как он там, ваш отец?
- Он помер два года назад.
- Гейч дойла.
- Не понял.
Чеченец посмотрел на Чигирика печально. Перевел:
- Да будет ему земля пухом.
Чигирика так и подмывало спросить: "Вы что, знали отца?" Но задавать такой
вопрос при обстоятельствах, в которых он оказался, было бы просто глупо.
Чрезмерное любопытство не украшает мужчину, особенно в глазах горца. Здесь
уважение испытывают даже к врагам, если те не проявляют трусости, не просят
пощады. И уж тем более, не проявляют любопытства, в том числе к собственной
судьбе.
Чеченец наступил на автомат Чигирика. Что-то приказал своим джигитам. Те
коротко ответили по-своему "Есть!" или "Слушаюсь!" - Чигирик не понял. Он только
слышал, как их ноги зашуршали по траве, удаляясь.
Минуты две спустя чеченец поднял автомат Чигирика, щелкнул
предохранителем. Направил ствол в воздух. Нажал на спуск. Позволил оружию трижды
выстрелить. Потом отшвырнул автомат через плечо далеко в кусты. Сказал, будто
всю жизнь только и занимался тем, что отпускал пленных:
- Идите... Максимович... - Салах помолчал. - И помните, хороший у вас был
отец. Дыш тыбля...
Чигирик знал - по-чеченски "дыш тыбля" звучит как русское "честное слово".
Салах легонько ткнул ладонью в плечо Чигирика и, чуть ссутулясь, опустил
голову. Потом повернулся через левое плечо и побрел через луг вслед за своими
боевиками.
Чигирик с минуту стоял обалдевший от всего, что с ним только что
произошло, не понимая, чем обязан такому отношению к себе командира
сепаратистов. Потом пригнулся и быстро бросился в кусты - искать автомат. Надо
срочно возвращаться туда, где они расстались с парнем, и спасать навязанного ему
судьбой солдата.
0н не знал, что Крепаков уже спасал себя сам.
Когда Чигирик ушел, солдат уселся у дерева на опушке, устало вытянув ноги.
Вдруг он уловил шорох травы. Такой же, как тогда, когда уходил капитан. Шорох
приближался.
Крепаков встал на колени и осторожно выглянул из-за дерева - кое-чему он
уже научился. И сразу понял, что сделал правильно, не вскочив во весь рост, не
обнаружив себя.
Крепаков увидел, как, раздвигая ногами траву, в его сторону бредут два
боевика. Ребята лет шестнадцати. Чернолицые, с зелеными повязками на головах. У
обоих в руках автоматы. Все, как у взросльк. И самое страшное - злости на лицах
а столько же, если не больше. Тридцатилетний ещё подумает, надо ли топтать
ногами лицо убитого русского офицера. Шестнадцатилетнему такая мысль в голову не
придет. Он будет пинать и топтать кого угодно, чтобы потом похваляться перед
приятелями: вот, мол, насколько я крут - дальше некуда.
Боевики шли с автоматами на изготовку, не учитывая одного - шелест травы
не позволял им слышать какие-то иные звуки.
Две возможности было у Крепакова.
Одна - упасть на землю и уползти в кусты, затаиться, как он уже умел, пока
боевики не пройдут.
Вторая - не уходить и воспользоваться тем, что его не видят. Эта
возможность показалась соблазнительной. Ведь через луг шли пацаны, с которыми
ему, солдату, грех было не совладать. А если удача улыбнется, то в руках
окажется оружие - два "калаша" и боеприпасы к ним.
Боевики перешли луг, двинулись по тропе в глубь леса.
"Будь что будет! - решил Крепаков. - Воюю!"
Стараясь не шуметь, он нагнулся, поднял с земли увесистый камень,
неровный, с острыми углами. Перебирая пальцами, поудобнее уложил его на ладони.
Первый парнишка уже миновал бук, за которым прятался солдат. Он шел по
тропе спокойно, не шаря глазами по сторонам. Здесь для него все было свое, все
хорошо знакомое - чего опасаться?
Второй боевик двигался позади напарника шагах в десяти.
Когда последний боевик поравнялся с Крепаковым, тот выступил из-за дерева
с занесенной для удара рукой и резко опустил её - камень гулко ухнул, впился в
затылок парня. Чеченец по инерции начал валиться вперед. Крепаков поддержал
безвольное тело левой рукой, правой выдрал из рук чеченца автомат.
Все бы обошлось без шума, но где-то за луговиной, там, откуда пришли
боевики, прозвучала автоматная очередь. Чеченец, шагавший впереди, обернулся и
увидел врага почти рядом с собой.
Реакция боевика была мгновенной. Он вскинул автомат.
Крепаков заледенел: это конец. Сам он первым выстрелить не успевал.
Мелькнула пугающая мысль: "Все, солдат, сливай воду..."
Дальнейшее Крепаков видел в темпе замедленной киносъемки.
Боевик обернулся. Вскинул автомат. Левая нога пошла полукругом. Правая
оставалась на месте. Он делал разворот через плечо всем корпусом. Левая рука
сжимала цевье автомата. Указательный палец правой уже нашел спусковой крючок.
Амба! Конец! Не успеешь даже упасть.
Что случилось затем, Крепаков понял не сразу.
Разворачиваясь, боевик левой ногой зацепил леску растяжки, поставленной
капитаном.
Мина рванул громко, раскатисто.
И теперь уже в обычном темпе Крепаков увидел вспышку огня и отброшенное
взрывом тело боевика. Его согнуло в пояснице. Он падал вниз головой. Автомат,
изрыгая огонь, бил по земле, вгоняя в неё тугие капли свинца, которые всего
секунду назад предназначались ему, Крепакову.
Потом все стихло - выстрелы, шорохи потревоженного леса.
Крепаков с чужим "калашом" в руках медленно опустился на землю. Его
трясло. Он закрыл лицо руками и заплакал. Завыл по-волчьи.
Нет, убивать людей или даже видеть, как их убивают, занятие ненормальное
для человека.
И все же приобретенный за последние дни опыт дал о себе знать.
Размазывая рукой по щекам слезы, солдат осмотрел луг, откуда недавно
появились боевики, и увидел ещё две головы, мелькавшие над травой. Кто-то спешил
к лесу, услышав взрыв и стрельбу.
Подхватив автомат, раздобытый в схватке, Крепаков проглотил слезы и
бросился в сторону чащи. Его никто не заметил.
Салах добрел до середины луга, когда в лесу прогремел взрыв. Что-то
случилось с ребятами. Скорее всего один из его раздолбаев наткнулся на растяжку.
Учи таких, не учи осмотрительности - толку мало!
Салах прибавил шагу, снял оружие с предохранителя...
Тем временем Крепаков с прыткостью, удивительной для изнемогавшего от
усталости человека, полусогнувшись прыснул через поле и увидел, как из-за дерева
на той стороне ему машет рукой капитан.
На этот раз подгонять солдата не пришлось. После пережитого он шагал
споро, будто убегал от себя и воспоминаний.
Близился вечер. Медленно тускнели, гасли оранжевые отблески вечерней зари.
С востока незаметно, но неотвратимо на горы наползала тьма. Вместе с ней из
низин со стороны Фаэтонки по крутым склонам все выше и выше поднималась пелена
тумана.
Силы оставили Крепакова сразу. Он сел, не в силах двигаться. Печальное
состояние товарища по несчастью подсказывало Чигирику - им нужен отдых. Да и
идти в темноте дальше было опасно.
Для ночевки выбрали место в сухом, густо поросшем ежевикой овраге.
Спустились вниз по крутому склону, опасаясь хвататься за ветки: колючки
цеплялись за одежду, прокалывая её насквозь. Они словно предупреждали о своей
крепости и остроте.
Ни голод, ни осторожность уже не могли победить усталость. Оба заснули
мгновенно и крепко.
Выйти на дорогу, указанную Салахом, Нарбике не удалось. Когда она
приблизилась к месту, где лес кончался и начиналось голое пространство,
усыпанное камнями, над головой послышался протяжный стон.
Человек, хоть раз в жизни побывавший под артиллерийским или минометным
обстрелом, ни с чем не спутает звук летящего снаряда.
Трудно сказать, что высмотрел стреляющий на пустом поле, но снаряды
перепахивали его с удивительной методичностью.
Бам! Бух! Бабах!
Взрывы гремели один за другим. Огонь, земля, камни вздымались над полем
темно-огненным смерчем, оседая на землю, пыль и дым плыли в воздухе горячими
зловонными волнами.
Нарбика, упав на землю, попятилась назад, пытаясь отползти в лес. Сердце
её бешено колотилось. Она заплакала. Жизнь научила её - слезами делу не
поможешь, ничего не изменишь, но слезы текли сами собой. И рыдания сотрясали её
вопреки здравому смыслу. Что поделаешь?
Выбравшись из зоны обстрела, Нарбика двинулась на юг и вскоре наткнулась
на шалаш. Он был сложен из жердей и покрыт травой. Со стороны и с воздуха,
наверное, сооружение заметить было трудно. Она на него буквально наткнулась.
Нарбика испугалась, хотела отойти назад, чтобы оставить шалаш в стороне,
но её задержал голос. Она не видела человека, но мужчина говорил по-чеченски.
- Ты кто такая?
Нарбика порывисто обернулась и увидела мужчину с карабином в руке. Она
случайно вышла на сторожевой пост, прикрывавший базу боевиков Казбека Цокаева с
запада.
- Я Накаева. Из Жана-аула.
- Вадуд Закаев не ваш родственник?
- Мой дядя.
- Ва! Большой человек. Мильонер. Он муж моей сестры.
- Так вы Ташухаджиев?
- Верно, дочка. - Боевик обрадовался. - Ты куда идешь?
Нарбика рассказала о своих планах добраться в Аршты, хотя утаила самое
главное, а именно то, что собиралась уехать подальше от этой войны.
Гостеприимный хозяин оставил родственницу ночевать, а утром сам вывел её
на безопасную тропу и указал направление, куда надо идти.
Прощаясь, Ташуходжаев помахал Нарбике рукой, и она снова осталась одна в
лесу, на горных кряжах.
Тропа тянулась над обрывом, внизу под ним бурлила река. Сперва дорога была
довольно широкой, но постепенно становилась все уже и уже. Нарбика шла уверенно
и спокойно. Она нисколько не страшилась высоты.
В одном месте, где карниз сузился так, что по нему нужно было двигаться
боком, Нарбика левой ногой ступила на плоский серый камень. Вся тропа была щедро
усеяна ими. Но этот оказался с особым норовом. Он неожиданно скользнул по глине,
на которой лежал. Нарбика потеряла равновесие и упала на левый бок. Тяжелая
сумка потянула её в пропасть.
Нарбика сделала сразу два правильных действия: она выпустила из пальцев
сумку - как ни дорога была ей поклажа, жизнь все же дороже - и сразу обеими
руками ухватилась за прутья росшего над тропой куста.
Камни, стронутые с места, грохоча, покатились с кручи, исчезая в пропасти.
Туда же полетела и сумка.
Нарбика видела, как куст, отрывая большой комок земли, отделился от грунта
и медленно пополз вместе с ней к обрыву.
Нарбика не закричала. Острое сознание непоправимости происходившего
перехватило горло болезненным спазмом. Она закрыла глаза, отдавая себя
неизбежному.
На откосе за кустом кизила стоял Чигирик. Он видел все, что произошло на
карнизе.
Когда ноги женщины уже повисли над пустотой, он, опершись рукой о грунт,
спрыгнул на карниз.
Нарбика на миг открыла глаза, услышав непонятный шум, и увидела мужчину.
Тот стоял над ней, широко расставив ноги.
- Давай!
Чигирик схватил её руку, все ещё судорожно сжимавшую прутья ставшего
ненужным куста, и рванул на себя. Поймал вторую руку, которая искала опоры в
воздухе. Резко дернул вверх.
Нарбика, ударившись коленями о камни, оказалась на карнизе.
Чигирик помог ей встать на ноги.
- Испугалась?
Не отвечая, Нарбика обхватила его за талию, прижалась головой к груди и
заплакала. Волосы, выбившиеся из-под косынки, щекотали Чигирику лицо, но он
терпеливо сносил неудобство: как-никак девчонка спаслась от верной гибели. Было
от чего пореветь.
Причина падения лежала на поверхности. В том месте из склона горы на тропу
сочилась вода. Глина, на которой лежали камни, сработала как смазка. Винить в
случившемся кого-то Нарбика не могла: есть глаза, значит, человек обязан ими
видеть. Не увидел - жаловаться некому. Надо лишь воздать хвалу Аллаху, что тот
позволил кусту расти именно там, где он рос, а русскому оказаться рядом.
Поток, унесший её сумку, бурлил и буйствовал на дне провала, выплескивая
энергию и зло на каменные стены, которые сжимали его с обеих сторон. Вода
катилась, чтобы где-то в долине, среди зеленых полей, затихнуть, смирить свой
норов.
К действительности Нарбику вернул вопрос, который неожиданно задал спасший
её мужчина:
- Куда ж ты в одном платье направилась?
Чигирик смотрел на женщину не сочувствующе, а вроде бы осуждающе. Она
ничего не ответила, только сверкнула глазами из-под черных бровей, сложила руки
на груди, будто прикрывалась от чужого взгляда, и зябко передернула плечами.
Встретив двух русских, да ещё военных, Нарбика приготовилась к самому
худшему. Что можно ожидать от мужиков, которые скорее всего убежали из плена и
теперь бродят по горам, как волки, в поисках дороги. Для таких все - и чужой
баран, которого можно отбить от стада, и женщина - в равной мере добыча, трофей
войны, с которыми можно обходиться по своему усмотрению.
Чувство близкой беды заставило похолодеть. Колени задрожали. Пальцы
предательски подрагивали. Мужчина в кожаной куртке понял это по-своему.
- Ах, как ты замерзла!
Он раздернул "молнию", снял куртку и накинул её Нарбике на вздрагивавшие
плечи. Куртка была тяжелой, теплой, пахла мужским потом и дымом.
- Есть хочешь? - Чигирик засмеялся своему же вопросу. - А у нас ничего и
нет.
Они вскоре выбрались на откос и пошли дальше не по карнизу, а по лесу.
Крепаков потянул Чигирика за рукав, показывая, чтобы тот отстал.
- Что тебе?
- Не надо было её вытаскивать. - Крепаков, выказывая неудовольствие,
сурово поджал губы.
- Это почему? - Чигирик снисходительно усмехнулся.
- Не надо, и все. Кто она, мы не знаем. Наведет беду, вот увидите.
- Оракул хренов. Выходит, пусть бы девка летела с кручи к чертовой матери?
Так?
- Не знаю, но не надо было...
- Какого ж ты... Спрыгнул бы прежде меня и подтолкнул вниз.
- Подталкивать незачем. Сама бы сверзилась.
~ Крутой ты! - Чигирик пристально посмотрел солдату в глаза. - А может, и
тебя не стоило тащить за собой? Оклемался бы в кустиках, взял направление - и
гуляй, Вася? А?
Крепаков недовольно надулся. Надо же, капитан сравнил его и эту бабу.
Чеченку. Случись из-за неё что, отдуваться обоим.
Нарбика шла впереди. Шла и с удивлением думала, зачем и почему этот
русский, скорее всего офицер, подал ей руку, и еще: как и почему она не
испытывает к нему ни ненависти, ни подозрения?
Чигирик, отмахнувшись от Крепакова, догнал Нарбику.
- Ты что - испугалась?
- Да. - Она опустила голову, чтобы не встретиться с ним взглядом.
Высоко над головами воздух пропорол протяжный свист. Чигирик схватил
Нарбику за плечи и опрокинул на землю. Она ещё ничего не поняла, попыталась
вырваться, но он прижал её голову к траве.
- Лежи!
Впереди, красноречиво объяснив, что происходит, гулко взорвался
артиллерийский снаряд. Зашуршали ветки, срезанные осколками. Посыпались листья.
- Ползи!
Чигирик приказывал ей тем же тоном, которым разговаривал с Крепаковым, с
молодыми солдатами: властно, жестко. Нарбика, испуганная взрывом, поползла к
лесу.
- Убери это! - Чигирик резко шлепнул её рукой по попе. - Да не поднимай
ее! Ниже!
Нарбику этот шлепок возмутил. Она хотела вскочить на ноги, закричать
обиженно что-то вроде "Дурак!" или "Нахал!". Такого не позволял себе с ней ни
один парень, ни один мужчина. Но в это время позади метрах в полуста от них с
грохотом и воем рванул второй снаряд. Несколько осколков пронеслись над самыми
головами и с треском врубились в зеленую чашу леса.
- Быстрей! Быстрей!
И снова рука Чигирика подтолкнула её вперед, грубо касаясь ягодиц.
Они добрались до подлеска, нырнули в ореховые заросли. Между двух буков
увидели свежее дымящееся жерло воронки. Кора деревьев вокруг была посечена и
светилась белыми рваными ранами.
- Залезай!
Чигирик нервным движением руки направил Нарбику к яме.
Над ними вновь протяжно и уныло простонало небо, вспоротое снарядом.
Нарбика сползла в воронку. И тут же сверху на неё рухнул Чигирик. Всем
своим весом он придавил девушку к земле, которая остро воняла едким дымом. Ее
губы коснулись корней травы, вывороченных наружу.
Третий взрыв оглушающие долбанул по ушам. Снаряд упал совсем рядом.
Потом все стихло, хотя в ушах все ещё звенело.
- Ты в порядке? - Чигирик выбрался из ямы и протянул Нарбике руку. -
Вставай.
Девушка поднялась на колени; закрыла лицо ладонями и заплакала. Испуг
выходил из неё слезами. Она всхлипывала, плечи её вздрагивали.
- Будет, - сказал Чигирик. - Ты цела! - И вдруг дернулся, болезненно
сморщился. - Что за дьявол?
Он прогнул поясницу, не понимая, почему под правой лопаткой такая колющая
боль.
- Посмотри-ка, что там?
Чигирик повернулся к Нарбике спиной. Та, взглянув, прижала ладошку ко рту.
- Оф-фай! Тебя ранило.
Ранение оказалось не опасным. Острый осколок полоснул, словно бритвой, по
рубахе, пропорол её и оставил на теле узкую, кровоточившую полосу.
- Жив буду?
Неожиданно для себя Нарбика улыбнулась.
- Будешь, будешь.
Только теперь она поняла, что его прикосновения к её телу не несли в себе
ничего мужского. Это были движения брата или отца, который думал об одном - как
бы её не зацепило осколком. И когда он упал на нее, он сделал это лишь
инстинктивно, подставляя себя под удар.
Чигирик стянул с себя рубаху через голову. Нарбика увидела хорошо развитые
мышцы груди, упругие мускулы живота. Она опустила глаза, но он подал ей рубаху.
- Будь добра, наложи повязку.
Осторожно, стараясь не касаться пальцами его тела, она приложила рубаху,
сложенную в узкий пакет, на рану. Чигирик перебросил один рукав через плечо,
другой пропустил под мышку и стянул концы на груди.
Нарбика, держа за плечи, подала ему куртку.
Он сунул в рукава руки, не поморщившись. Куртка вздулась на спине горбом.
Чигирик обернулся к Нарбике - она снова плакала.
- Ты что? Все уже кончилось. Смотри, больше не стреляют.
- Могли убить... - Она захлебывалась слезами.
- Ну, ну... Не убили ведь. Ты осталась цела. Теперь не бойся.
- Тебя могли убить...
Чигирик смутился. Такое искреннее выражение сочувствия было для него
неожиданным.
- Я сказал - не убили. И хватит об этом. Пошли.
И тут со стороны, куда отошел Крепаков, жахнул одиночный выстрел.
Чигирик встрепенулся. Протянул руку и отстранил Нарбику.
- Не высовывайся.
- Товарищ капитан! - Крепаков орал, забыв всякую осторожность. - Барана
убил! Чигирик не сразу понял, о чем это он.
- Какого барана?!
Жестом победителя Крепаков поднял над головой автомат.
- Жратва! Огромный баран. Чигирик повернулся к Нарбике:
- Пошли посмотрим, что он там натворил.
Девушка уже давно чувствовала голод, и причин отказываться от предложения
у неё вроде бы не имелось. И она уже не боялась этих русских.
- Иду.
Крупный тур с большой бородой лежал на боку, откинув горбоносую голову,
насколько это позволяла его короткая шея.
Чигирик присел перед тушей, тронул рога животного. Они были длинные,
массивные, согнутые крутым полукругом. Каждый рог сперва загибался кверху и
наружу, затем полукругом шел вниз к спине. Кончики рогов смотрели вверх.
Коричневый мех на боках животного и беловатый под брюхом лоснился сочным
блеском.
- Здоровый, зараза! - Крепаков сиял от гордости. - Я его с одного патрона.
Чигирик снисходительно хмыкнул.
- Мог бы и поменьше выбрать. Нам этого много.
- Он только один и был. Его с лежки вспугнула бомбежка.
- Лежка... бомбежка... Ладно, солдат, прощаю.
Нарбика прикрыла рот ладошкой, чтобы не засмеяться.
- Смеется, девушка, тот, кто сыт. А я хочу есть, - подмигнул Нарбике
Чигирик.
Свежевание тура и приготовление шашлыка заняло по меньшей мере часа
четыре. Потом они сидели вокруг костра. Дьмок от догоравших углей, запах
жареного мяса - все уводило их от мыслей о войне, ничто в эти мгновения не
напоминало о том, что где-то рядом льется кровь, гибнут люди.
Нарбика посмотрела на Чигирика и вдруг сказала:
- Ты хороший человек, Толя. Чигирик мотнул головой, как конь, отгонявший
мух.
- Все мы поодиночке неплохие. Верно, Крепаков?
- Ага. - Солдат не собирался спорить. Он все ещё был поглощен едой. - Мы
такие с товарищем капитаном.
Нарбика ещё раз посмотрела на Чигирика и увидела, что глаза у него добрые,
голубые, словно в них отражалось небо или синь горного озера, из уголков
разбегаются тонкие лучики веселых морщинок.
После еды настроение у всех заметно улучшилось. Бродить по горам на пустой
желудок - занятие не из легких.
Уходить на вечер глядя с облюбованного, согретого места Чигирик не
разрешил. Он сказал, что лучше двинуться в путь пораньше с утречка, а перед
дорогой ещё раз можно будет подкрепиться мясцом.
На ночь Чигирик устроил для Нарбики ложе на кострище, предварительно
разбросав тлевшие угли. Сам лег метрах в пяти от неё у корней дуба. Крепаков
расположился ближе к опушке, положив автомат под руку.
Заснули все мгновенно. Усталость и сытость валят людей с ног с одинаковой
силой.
Ночью Чигирик проснулся и открыл глаза, потревоженный неожиданно возникшим
беспокойством. Над его головой мерцали холодные звезды. За лесом стояла луна.
Рядом с ним сидела Нарбика, подогнув под себя ноги и перехлестнув руки на груди
так, что ладошки лежали на плечах. Было видно - она озябла. И руки и плечи
подрагивали.
- Почему не спишь? - спросил Чигирик шепотом.
- Холодно. - В ответ ему Нарбика прошептала: - Возьми меня к себе.
Чигирик не сразу понял, чего она хочет. Задал дурацкий вопрос:
- Как?
- Можно, я с тобой лягу?
Чигирик, не отвечая, подвинулся. Нарбика осторожно, будто опасаясь
уколоться, опустилась и легла рядом с ним..
- Укрой меня.
Он потянул из-под себя полу куртки и набросил на нее. Они оказались рядом.
Ее волосы коснулись его щеки. Дыхание, теплое, щекочущее, как дуновение ветерка,
тронуло его лицо. Чигирик растерялся - что делать? Отвернуться? Но это могло
обидеть девушку. Разрешила вопрос Нарбика.
- Обними меня и погрей.
- Ты понимаешь, что просишь? - Чигирик отодвинулся от нее, насколько
позволяла куртка. - Я мужчина... я...
- Знаю. - Она отвечала все тем же шепотом. - Погрей мне руки.
- Ну, даешь! - Чигирик буркнул это под нос и взял её ледяные ладошки в
свои большие, не потерявшие тепла пальцы.
Внезапно глухим, сразу севшим голосом он сказал:
- Ты лежи. Спи. Я встану.
Нарбика неожиданно обняла его левой рукой за шею, не позволяя двинуться.
- Перестань. Отпусти! - Чигирик начал злиться не только на нее, но и на
себя. Он ощутил, как в нем теплой волной заплескалось желание, то, которое так
трудно бывает преодолеть. - Ты что, не понимаешь?
- Понимаю. - Шепот Нарбики стал ещё тише. - Ты мужчина. - Она ещё плотнее
прижалась к Чигирику. - А я девушка. Все нормально, разве не так?
Он хотел её оттолкнуть, однако Нарбика уже коснулась его губ своими.
- Сделай меня женщиной.
Чигирик дернулся.
- Ты что, девка, сдурела?
- Да, сдурела. - Она согласилась с ним безропотно. Потом заговорила горячо
и быстро, словно старалась обогнать сама себя: - Нас, может быть, завтра... уже
сегодня всех убьют. Это будет. Я чувствую. Ты умрешь мужчиной. Я даже не узнаю,
что чувствует женщина. Помоги мне! Помоги!
Чигирик снял руку Нарбики с шеи, и превозмогая себя, отодвинулся.
- Ты чокнутая? Что на тебя нашло? - Он приподнялся, намереваясь встать. -
Ты подумай, скоро утро. Как я буду потом на тебя смотреть?
- Уходи! - Нарбика толкнула его в грудь ладошками. - Я думала, ты мужчина.
Ты меня обидел! Дурак!
- Я не хочу тебя обижать. Пойми...
Нарбика торопливо стала расстегивать блузку. Тугие петли не пропускали
пуговиц. Она дергала их, что-то шепча.
- Вот я! Дурак! Я тебя убью! Положи на меня руки. Положи...
- Да, я дурак. Ты знаешь, кто вот так предлагает себя мужчинам? Нравятся
они тебе или нет...
- Ты мне нравишься.
- Дура!
- Я не дура. - Она жалобно всхлипнула. - Я нормальная. Мне хочется жить.
Ты не боишься умереть? Я - боюсь. Мне все время страшно. Все время... днем... ночью...
Ты большой, сильный. Научи меня не бояться.
Нарбика плотно прижалась к Чигирику. Его окутал с головы до ног дурманящий
запах жаркого женского тела. Он вздохнул глубоко, обреченно, понимая, что уже не
в силах противостоять властному зову плоти.
Их губы встретились. Мир качнулся и опрокинулся в борении вечных сил -
мужской и женской. Соприкосновение двух противоположных начал взорвалось
радужной вспышкой...
Нарбика на мгновение застыла, напряглась, мучительно застонала и вдруг
заплакала.
Отходя от пережитого, Чигирик откинулся, лег на спину.
Нарбика приподнялась, обеими руками взяла в его за лицо и, роняя на него
слезы, коснулась его губ.
- Милый, ты не доволен?
- Я зол на себя. - Чигирик ответил сердито. - Не надо было этого делать.
- Нет, мы это сделали вместе. Теперь я жен-пщна. И знаю, что это такое...
Нарбика говорила торопливо, будто боялась, что её прервут, остановят.
Ее слова, жаркие, страстные, как огонь, поднесенный к пороху, вновь
заставили их вспыхнуть и отгореть ярким бушующим пламенем.
Они двинулись в путь с рассветом. Чигирик шел рядом с Нарбикой. Чувство
необъяснимой легкости владело их телами и душами, как бы подсвечивало изнутри
непонятным светом. То и дело они встречались взглядами и улыбались друг другу.
Жаркая волна, поднимаясь в груди, заставляла их сердца биться сильнее.
Чигирик все время задавал Нарбике вопросы.
- Как по-чеченски гора?
- Лам.
- А это? - Чигирик ногой примял густую траву.
- Буц.
- Нет, не ботинок. Трава?
- Я сказала: буц.
- Понял. А как вода?
- Хи.
- Хи-хи. Вода-вода. Запомнил. А как сказать "женщина"?
- Зуда.
Чигирик даже приостановился от удивления. Посмотрел Нарбике в глаза.
- Шутишь?
- Правда, зуда.
- Зуда! Лучше не скажешь.
- Ты не любишь женщин?
- Сейчас или вообще?..
В тот же день они добрались до Комгарона - поселка на востоке Осетии.
Отсюда до Владикавказа оставалось километров тридцать. Тридцать километров - и
конец войне. Там уже начиналась другая жизнь.
- Сперва мы поедем ко мне. - Чигирик смотрел просяще. - В Ковыльную.
- Зачем?
- У меня есть деньги. Пятьсот тысяч...
- Ты хочешь мне заплатить?!
Чигирик схватил её за плечи. Зло тряхнул.
- Дура! Тебя никогда за глупость не били?
Она улыбнулась широко и открыто.
- Не били. И ты не посмеешь.
- Посмею. Если ещё раз скажешь глупость.
- Не скажу.
- Попробую поверить. Так вот, у меня есть пятьсот тысяч...
- Ты богатый?
- Зуда, кончай дразнить мужчину. Она весело рассмеялась.
- Ты не ответил на мой вопрос.
- Нет, я бедный. Я не ворую, не граблю. Это грабят меня, когда платят
зарплату с отставанием на три месяца...
- А у меня в сумке было три миллиона. Она утонула...
Нарбика сказала это с печалью в голосе.
Казбек Цокаев готовил диверсионную операцию в глубине России. О ней знали
только три человека - начальник штаба сепаратистов Аслан Масхадов, советник
президента мулла Дага Берсаев и сам Казбек.
Место операции - станица Ковыльная. Цель - захватить заложников и
принудить российское правительство вести переговоры. В пропагандистском плане
диверсия должна ещё раз подчеркнуть полную неспособность российских силовых
структур обеспечивать надежную безопасность своего народа.
Стратегическую маскировку операции обеспечивал штаб Масхадова. Оттуда
регулярно "утекали" сведения о подготовке диверсий в местах, где проводить их
боевики и не собирались. Эти слухи вылавливала агентура федеральной службы
безопасности и военной разведки и доносила их тем, кто стоял у кормила власти.
Название реального объекта атаки - Ковыльная - нигде не называлось.
Казбек Цокаев провел рекогносцировку на месте, лично побывав в Ковыльной.
В станицу он приехал с севера - из Ставрополя, не вызвав своим появлением
никаких подозрений. В документах, которыми его снабдили, значилось, что он
житель Махачкалы, дагестанец Гаджи-Гусейн Джабиров.
Казбек пешком обошел станицу из края в край.
Осмотрел все планомерно, заходя во все тупички, проходя насквозь переулки,
запоминая их названия, расположение и внутренние связи. Хорошо тренированная
память почище компьютера раскладывала информацию по полочкам - постепенно
рождался план операции.
Казбек зашел на почту, купил за пятьсот рублей конверт, ещё тысячу
заплатил за почтовую марку. Заглянул в сберкассу. Подошел к окошечку контролера.
Спросил, можно ли приобрести облигации сберегательного займа. Получив ответ, ещё
немного походил по помещению. Перечитал все информационные объявления. Постоял у
окна, на глаз определил толщину решетки и надежность её крепления в проеме
стены.
Третьим пунктом в его плане был райотдел милиции. Нужный домик Казбек
нашел без труда.
Несколько парней беспечно болтали у новенького мотоцикла с коляской.
Владелец его прикатил в ГАИ на регистрацию.
Казбек постоял, прислушиваясь к разговорам и внимательно разглядывая
двухэтажный домик, который трудно было назвать неприступной крепостью. Обычная
хата, только в два этажа. Никаких средств наружного наблюдения и защиты. Ни
стальных дверей, ни металлических жалюзи. Все это умникам из внутренних дел
казалось ненужным - в милиции всегда люди, есть дежурный наряд, а преступники
сюда сами никогда не полезут - не дураки. Разнести убогий домишко не составит
труда. Потребуется только два гранатомета. Не больше.
Милиционеры вели себя беспечно. Люди входили в здание и спокойно выходили
из него, никто не интересовался, что кому нужно в отделении.
С озабоченным видом Казбек вошел в помещение в след за высоким худым
мужиком, который держал в руках чехол с охотничьим ружьем. Скорее всего, принес
на регистрацию.
За стеклянной перегородкой сразу у входа сидел дежурный. На стенах висели
разного рода объявления - извещения о сроках очередного техосмотра машин, о
штрафных санкциях и тарифах за административные нарушения и проступки, за
несоблюдение правил движения. Здесь было душно и дымно, как в пивной, хотя на
стене красовалось грозное предупреждение: "КУРИТЬ СТРОГО ВОСПРЕЩАЕТСЯ". Но кто
при нынешних ценах на табачные изделия бросит сигарету, не докурив? Тем более,
что сидевший в мутном аквариуме дежурный сержант сам нещадно смолил.
Из милиции Казбек направился к местной больнице - объекту захвата и
содержания заложников.
Стандартное двухэтажное здание ему понравилось. Если ворваться в него, то
любому, кто попытается атаковать боевиков снаружи, придется туго. Перед фасадом
больницы размещался сквер с фонтаном и лужайкой, с тыловой стороны - пустырь,
превращенный ребятами в футбольное поле.
План операции вырисовывался стандартный. Первая группа боевиков
просачивается в Ковыльную поодиночке с севера. Без оружия, без чего-либо
компрометирующего при себе - обычные мирные граждане России при паспортах и всех
необходимых справках. В станице живут десять чеченских семей. Каждая в состоянии
принять трех гостей. Ставить хозяев в известность о целях приезда не только не
обязательно, но даже вредно. Люди, обзаведшиеся хозяйством, пускают корни в
земле, их принявшей. Пусть обращение гостей в воинов Аллаха будет для них такой
же неожиданностью, как и для всех прочих.
Оружие в станицу в количестве, достаточном, чтобы вооружить тридцать
человек, доставит Орцхо Шавлахов, единственный житель Ковыльной, которому можно
было полностью доверять. Шавлахов промышлял торговлей шмотками, не брезговал
срывать куш, перевозя через пикета груз наркоты. У него знакомство с милицией,
повсюду дружки и приятели. Кому от Орцхо ящик водки, кому ещё что-то, и все типтоп,
на мази!
В условленный день главная ударная группа приедет в станицу на трейлере,
который приспособлен для тайной перевозки людей, хотя по документам он будет под
завязку нагружен капустой.
Проникнув в станицу, группа разгромит здание милиции, обчистит сберкассу,
затем захватит больницу и потребует переговоров на самом высоком уровне. Вся
провинциальная шушера - начальники ФСБ, МВД, губернаторы - да пропади они
пропадом! Пусть с ним, с Казбеком Цокаевым, говорит сам премьер-министр,
господин и бывший товарищ Черномырдин. "Мырда", как выяснил Казбек, по-русски
означает "морда". Вот пусть он и покрутится. Ему не первый раз изображать
миротворца и говорить с теми, кто не боится бросить вызов москвским властям.
С помощью первой группы и тех чеченцев, которых они сочтут надежными,
прежде всего надо поднять панику в Ковыльной, создав впечатление, что атаки идут
с разных направлений.
Обошел Казбек и семьи тех, кому можно будет довериться. Передал приветы от
родственников и друзей, живших в Чечне. Рассказал тамошние новости. Выспросил
все, что требовалось о порядках и жизни в Ковьыьной. Прощаясь, жал руки, обещал
передать приветы тем, кто живет на родной земле, кого он знает лично.
Последним и самым упрямым среди чеченцев оказался Султан Идрисов. Султан
содержал собственную овцеводческую ферму, процветал, жирел пузом и задницей,
которая уже не умещалась в самых широких брюках и походила на большой барабан.
Идрисов считал, что война никому не нужна, никому не приносит ни пользы, ни
выгоды и осуждал тех, кто её затеял.
Казбек, ставший на войне человеком влиятельным, живший ею, искренне не
понимал, как может чеченец думать такое. И он взялся за Идрисова всерьез.
- Такими рассуждениями ты, друг, испортишь себе жизнь. - Казбек не скрыл,
что угрожает упрямцу.
- Не больше, чем портит её война всем остальным.
- Не знаю. Султан, не знаю. Меня это не касается. Ты чеченец. Мужчина, а
сидишь здесь, греешь задницу на диване. Знаешь, где сейчас твое место? В ущелье
Аргуна. И не в домашнем халате на плечах, а в камуфляже.
Идрисов затравленно огляделся. Перекрывая выход из комнаты, у двери стояли
два крепких парня из местных, известные "патриоты" Ичкерии. Войдя в дом, они
демонстративно натянули на лбы зеленые повязки с вьшытыми на них черными
арабскими буквами. Идрисов по-арабски читать не умел, но сразу догадался - это
молитва "Аллах акбар".
- Казбек, - Идрисов утер ладонью пот со лба и щек. - Я не сбежал сюда от
войны. Я здесь живу давно. Десять лет.
Казбек бросил на Султана взгляд, полный нескрываемого презрения и злобы.
- Думаешь, тебя это извиняет? Учти, наш народ не прощает таких.
- Чего ты хочешь?
- Сюда привезут оружие. Для меня. Ты его спрячешь. Когда будет нужно,
выдашь моим людям.
- Оружие могут обнаружить, и тогда...
- Не обнаружат. Ты здесь вне подозрений, это все знают.
Отказаться наотрез от помощи боевикам Идрисов побоялся.
Когда он наконец дал согласие, оба парня сняли со лбов зеленые повязки и
поодиночке ушли. Последним покинул дом Казбек Цокаев.
Из Ковыльной он уехал за день до приезда сюда Полуяна.
ТЕЛЕГРАММА
РОСТОВ-НА-ДОНУ. ПОЧТАМТ. ДО ВОСТРЕБОВАНИЯ.
НАХАЕВОЙ ДЕШЕ.
ПРИЕЗЖАЙ В КОВЫЛЬНУЮ. ЖДУ. НАРБИКА.
Приезд Клавдии Ивановны ознаменовал для Полуяна новый этап в жизни. Свежая
струя ворвалась в быт, принесла неожиданно приятные заботы, воскресила и оживила
притупившиеся чувства.
Клавдия Ивановна оказалась прекрасной хозяйкой, заботливой женой и верным
другом.
Они зарегистрировали брак, скромно отпраздновали свадьбу, пригласив самых
близких друзей.
С помощью Сурмило (впрочем, как потом выяснилось, при нехватке врачей в
станице это произошло бы и без его помощи) Клавдия Ивановна получила в местной
больнице должность заведующего терапевтическим отделением.
Короче, у молодой семьи зрелых людей все складывалось наилучшим образом.
Полуян полностью отдавался службе, налаживая порядок и быт людей на своем
блокпосту.
Однажды под вечер, когда он возвращался домой, его догнал человек. Положив
руку сзади на плечо, спросил:
- Полковник, это ты? Голос показался знакомым.
- Вадуд? - Полуян назвал имя ещё до того, как обернулся.
Они крепко обнялись, совершенно искренне демонстрируя свои чувства, хотя
по законам казенной морали "менту" вступать в дружеские контакты с уголовником
не гоже, они как бы уже стояли по разные стороны баррикады.
- Ты что, стражем порядка стал? - Вадуд посмотрел на новые регалии старого
знакомого.
- Видишь ли, дорогой, другому ремеслу не обучен. Умею стрелять, хватать,
прыгать сверху вниз. Это у меня - всегда пожалуйста. А ты, конечно, по-прежнему...
- Полуян подумал, выбирая слово, которое не обидело бы Вадуда. - Все
промышляешь?
- Э-э, обижаешь, Полковник. Я теперь честный бизняк, предприниматель,
стало быть - средний класс общества. Торговля там, всякое другое разное...
- Наркотики? - Полуян не скрыл подозрение.
- Э, кунак! Ты что, мне не веришь? Было бы что-то не так, я бы тебе всегда
сказал.
- Ой ли?
- Чего мне тебя-то бояться? Даже если скажу - доказать не сумеешь. Я не
совсем уж дурак, ты это знаешь. Верно? - И сразу Вадуд перешел на другую тему. -
Слыхал, ты женился? Может, тебе деньги нужны? Ты человек неустроенный, тебя
правительство на круг обмануло, кто поможет, если не друзья? Могу дать два
миллиона. Хочешь - пять? У меня хороший представительский фонд.
- Какой? - Полуян не сразу понял, о каком таком фонде идет речь.
- Фонд для взяток, проще говоря. - Вадуд сделал это уточнение спокойно,
без смущения. - "Черный нал". Тебе это что-то говорит?
- Нет. - Полуян признался в своем невежестве тоже без смущения. - Я не
сыщик, обычный сторож у чужих ворот. Что такое "нал"?
- Наличность. Тити-мити. В бумажках всех достоинств. Мелкие, крупные,
доллары, рубли, тугрики...
- Тогда почему "черный"?
- Потому что все это я увел от налогов.
- Ты даешь! Это же преступление.
- Конечно. Сегодня в нашем государстве все преступление. Даже сама жизнь.
Всем на каждом шагу надо давать. Всем. На таможне, на железной дороге. Каждому
чиновнику за каждую справку. Потом ГАИ, МАИ, ВАИ...
- А если не давать?
- Можно, - согласился Вадуд, но счел нужным пояснить: - Тогда мне по всем
статьям придет крышка. Перво-наперво, мой товар будут держать на таможне, пока я
не дозрею до мысли - не давать вредно. Потом его положат в пакгауз на станции и
не повезут: вагонов нет, всякое там такое. Справку в администрации дадут не
сегодня, а через неделю, ещё печать поставить забудут. Ты знаешь, как сделать
человека букашкой? Тебя, Полковник, самого в этой мельнице крутили. Одним
словом, если тебе надо денег, по дружбе - бери. Разбогатеещь - вернешь.
Полуян сжал локоть Вадуда, не зная, как иначе выразить признательность.
- Спасибо, кунак, не надо.
- Хорошо. Денег не хочешь, тогда я тебе просто взятку дам.
- Ты что?! - Возмущение Полуяна было столь искренним и энергичным, что
Вадуд засмеялся.
- Не бойся, не деньги. Только информация. Пойдет?
- Выкладывай. - Полуян смягчился и даже улыбнулся, показывая, что купился
на подначку приятеля.
- Не скажу точно, Полковник, может, завтра, может, через два дня, сам не
знаю, - Вадуд нахмурился, посерьезнел, - здесь надо ждать боевиков. На станицу
будет налет...
- Разыгрываешь? - Полуян пристально посмотрел Вадуду в глаза.
- Э-э-э, зачем так спросил? Разве я тебя обманывал?
- Спросил потому, что известие необычное. И то, что его принес ты...
- Подозреваешь?
- Я тебе верю, не обижайся. Просто удивлен, откуда это известно тебе.
- Конечно, такие новости на базаре не рассказывают. Но что знаю - принес
тебе. Оружие сюда привезет Орцхо Шавлахов. Здешний водила. Он сшибает куски, где
только появляется шанс. Груз примет Султан Идрисов. Таких сведений достаточно,
чтобы что-то сделать заранее?
- Вполне. Только один вопрос: почему ты решил сообщить об этом?
- Полковник, я тебя уважаю, а ты со мной не откровенен.
- Почему так решил?
- Ты собирался спросить иначе: "Почему ты, чеченец, решил сообщить о
планах чеченцев?", но не решился. Боялся меня обидеть?
- Сдаюсь. - Полуян засмеялся. - Уел.
- Теперь отвечу. Все очень просто, Полковник. Я предприниматель. Чтобы
вести бизнес и не влететь в задницу, надо иметь обо всем точную информацию. У
меня в Ковыльной большие интересы, если и дальше дело пойдет так, я увеличу
обороты фирмы в два раза. Теперь представим: будет налет. Кто налетит? Чеченцы.
Кто я? Чеченец. Кто избран целью налета? Русские. Кто мои клиенты? Русские. Так
на кой хрен мне этот налет нужен? Если он продлиться даже один день, мое дело
разрушится на десять лет вперед. А я что, буду жить сто?
- Ты прав, спорить с этим трудно.
- Теперь условие,. Полковник. Я тебе сказал все, что знаю. Пользуйся
информацией, как хочешь. Но мое имя нигде не должно произноситься. Ты меня не
видел, я тебя не знаю...
Полуян поднял руку, согнутую в локте, на уровень плеча раскрытой ладонью
вперед. Вадуд сделал то же самое. Оба разом двинули руки вперед. Их ладони
встретились, закрепив договор.
- Может, зайдем ко мне домой? - предложил Полуян. - Чаю выпьем?
- Извини, спешу. Время - деньги. Ясно?
Вадуд обернулся и поднял руку. "Вольво", медленно двигавшееся по улице,
быстро набрало ход.
Полуян протянул руку на прощанье и задержал ладонь Вадуда в своей.
- Откуда ты узнал, что я здесь? Или эта встреча была случайной?
- Зачем случайной? Обижаешь. Я тебе сказал: информация - это все...
Сообщение Вадуда встревожило Полуяна. Поначалу он собирался поставить в
известность обо всем Резванова, потом от этой идеи отказался. Контрразведчик
обязательно подготовит и пошлет по команде донесение. Начнутся расспросы,
откуда, мол, у него, у Полуяна, такая информация. Будут давить, трепать нервы.
Да ну их всех подальше!
Надо действовать самому.
Орцхо Шавлахов подъехал к блокпосту три дня спустя, после встречи Полуяна
с Вадудом. Сам Орцхо ехал на черном "Мерседесе". За ним следовал серебристый
рефрижератор с надписью на бортах "Холодтранс".
Шавлахов отсутствовал в Ковыльной около месяца, но то, что он увидел на
въезде в станицу, неприятно удивило его. Пикет ГАИ стал блокпостом. Больше того,
сооружение стояло теперь на новом месте, а от старого пикета не осталось даже и
следа,
От одного этого настроение Шавлахова упало. Перемены такого рода часто
сулят неприятности. Говорят, что даже крысы покидают дома, где часто передвигают
мебель. Хитрым тварям не нравятся перестановки.
Сержант Тараненко взмахнул полосатым жезлом, указывая машинам, где им
следует остановиться.
Шавлахов выскочил на дорогу, не ожидая полной остановки.
С обволакивающей любезной улыбкой вытащил наружу корзину, полную отборных
краснобоких яблок и поставил на крышку багажника.
- Угощайтесь!
Подошел Полуян. Бросил взгляд на яблоки, прошел мимо.
- Документы.
- Все в порядке, товарищ начальник. Техпаспорт, техосмотр - все сделано
как надо. Я люблю порядок.
- Я тоже. - Полуян не повышал голоса. - А порядок требует все проверить.
Разве не так? Откройте багажник.
- Начальник! - Шавлахов картинно воздел руки, словно апеллировал к Аллаху.
- Все сделаем. Все! Сперва угоститесь. Я от всей души. Скажите только, достану
чачу... Не хотите?
Полуян взглянул в удостоверение, которое подал ему водитель.
- Господин Шавлахов, мы не у вас в гостях. Верно? У нас служба. Откройте
багажник.
- Ваттай! - Фразу, обозначавшую крайнее недоумение, Шавлахов признес
совершенно искренне. - Ну и ну!
Он выглядел расстроенным: его угощение отвергли. Как можно жить в таких
условиях на этом свете?! Люди должны радоваться, когда их угощают. Разве не так?
Ну и ну!
Шавлахов был человеком тертым. По дорогам от Грозного до Моздока, от
Моздока до Ростова и аж до самой Москвы ездил много раз. Ездил с толком,
поскольку каждый рейс давал солидный навар, такой, за который квалифицированному
работяге надо вкалывать, не разгибаясь, год, а может, и два.
Шавлахов перевозил через территорию центральных областей России в Чечню
оружие и боеприпасы. Случалось, что в обратном направлении, в сторону Эстонии,
тащил с собой груз наркоты. Дело, конечно, опасное, особенно если бы в стране
сохранялись старые советские порядки, когда милиция ещё побаивалась полностью
служить своему карману. Теперь в "рыночном" государстве ГАИ стало главным
рэкетиром для водил-дальнобойщиков. Среди них не оставалось ни одного, кто хотя
бы раз не вынужден был откупиться по полной таксе от въедливых инспекторов.
Впрочем, с милицией на "вась-вась" Шавлахов перешел не сразу. На
обкатанном маршруте новичков прищучивают со всей строгостью, но сразу откупаться
не позволяют. В основном у ГАИ постоянные клиенты, и начинать новую игру с
незнакомцами инспекторы не спешили. Рискованно это: того и гляди напорешься на
инспекцию, проводящую операцию "Чистые руки".
Может, и здесь на знакомом пикете проводится очередной фестиваль борьбы с
поборами? И надо было влипнуть! И на будущее опять же худо: кончится месячник
"Чистых рук", гаишники озвереют окончательно и сразу поднимут таксу.
Багажник все же пришлось открыть. Сделал это Шавлахов с большой неохотой.
В ящике со свежими огурцами у него лежали гранаты Ф-1. Оставалось надеяться, что
их не обнаружат. Не станут же менты высыпать овощи.
Все было сделано проще. Сержант вынул ящик из багажника, поставил на
грунт. Потом провел над огурцами какой-то черной коробкой. Раздался протяжный
писк.
Металлоискатель! Вот собаки, что учудили!
Два десятка гранат без взрывателей легли рядком на землю.
- Ваши? - Полуян был предельно вежлив.
- Черт меня попутал, гражданин начальник! - Шавлахов умел и каяться, и
даже слезу пускать при нужде: бизнесмен обязан уметь все, что помогает делу. -
Нашел и забрал. Думал, в милицию сдать.
- Ну и что, сдали?
Наручники появились неожиданно, и самое неприятное - впервые в жизни
Шавлахову пришлось их примерить на себя.
- Придется проверить и трейлер. Вы не находите?
Обыск фургона с грузом капусты дал неплохой результат. В деревянных
зеленых ящиках обнаружилось тридцать автоматов АКС-74У.
Оковы перехватили и руки водителя трейлера. Машины загнали на штрафную
площадку. Шавлахова провели в помещение пикета.
- Пусть он выйдет. - Шавлахов кивнул в сторону Тараненко.
Полуян понял, о чем собирается вести разговор бизнесмен, и отрицательно
мотнул головой.
- Он останется. Мы с сержантом в доле.
- Хорошо, начальник. - Шавлахов решился, в таком положении скупиться
нельзя. - Пять тысяч.
- Что?!
- Каждому, долларов.
Полуян опять засмеялся. Посмотрел на Тараненко. Он знал, что тот все
схватывает на лету и тут же включится в игру.
- Ты слыхал, сержант, он хочет нас с тобой купить? И купить задешево. Там
у него одних автоматов...
- Э, начальник! Автоматы оставьте себе. Меня отпустите. Я развернусь и
уеду...
- Ты что, дурак в самом деле? - Тараненко смотрел на Шавлахова с
удивлением. - Ты где живешь, дорогой? Зачем нам тебя отпускать? Слыхал, что
такое свободное предпринимательство? Да я уже через час продам и твой "мерс" и
трейлер, и все автоматы. Ты нам нужен, да?
Теперь Шавлахов понял, что попал далеко не в "чистые руки". Те, кто здесь
брал с водителей взятки в недавнем прошлом, были щенками против нынешних.
- По десять. Каждому. Я найду. Постараюсь...
- Кому вез оружие?
- Не знаю, начальник. Видит бог - не вру.
Шавлахов выглядел перепуганно. По лицу струйками стекал пот. Дрожали
сдвинутые вместе колени.
- Нужен он нам? - Полуян спрашивал с сомнением у Тараненко.
- А зачем? Обойдемся и без него.
- Стоило бы узнать, кому он везет амуницию. С них можно за автоматы
получить по таксе.
- Не надо, найдем, куда деть.
- Тогда кликни Ярцева.
Тараненко, не выходя из помещения, высунул голову наружу.
- Ярцев! Борис! К начальнику!
Минуту спустя в домик ввалился Ярцев - меднолицый парень из степной
глубинки, после армии пошедший в милицию.
- Ярцев, тащи веревку!
Голос Полуяна не оставлял места для сомнений. Приказы, отданные таким
тоном, в армии исполняются только бегом. Иное дело в милиции, вокруг ничего не
горит, с неба не каплет, можно и попросить разъяснения: зачем и почему. Вдруг
командир все же передумает, и никуда бежать не придется.
- Зачем?
Вид у Ярцева не столько удивленный, сколько озабоченный: где найти
веревку, которую сам никуда не клал?
Полуян хорошо знал всех, с кем имел дело, и ждал именно этого вопроса.
Ярцев, даже отслужив действительную армейскую службу, не расстался с привычками
нерадивого колхозника: прежде чем пойти куда-то, надо выяснить, так ли
необходимо отрывать седалище от места, на котором его удобно расположил.
Старая колхозная мудрость учила: не спеши исполнять распоряжение
председателя, выясни, не последовала ли из райкома команда "отставить". Учитывая
дремотно-ленивую натуру Ярцева, Полуян приказал принести веревку именно ему.
Вопрос "зачем" был необходим в эту минуту.
Ответил спокойно, так, чтобы слова прозвучали обдуманным и неколебимым
решением командира:
- Мы этого индюка сейчас повесим.
- На кой черт, командир? - Теперь голос подал Тараненко. Возможность и
этого вопроса Полуян также предвидел. Все разыгрывалось по партитуре, которую он
сам написал, и хотя участники хора не знали тонкостей, вели именно те партии,
которые от них требовали обстоятельства.
- Что предлагаешь? - Полуян спросил так, словно был готов обсуждать свое
решение со всеми вместе и с каждым в отдельности.
- Лучше отведу-ка я его в балочку и хлопну. Орлы в два дня обклюют.
- Ты мне ещё предложи его отметить медалью или вручить премию. Есть у нас
наградной фонд?
Шавлахов, обезумев от страха, следил глазами за говорившими. Он понимал -
эти люди не шутят, но силы к сопротивлению уже оставили его.
- Вы даете, командир! Пуля в брюхо - разве награда?
- Для кого как. - Полуян взял со стола зеленую налобную повязку, которую
нашли у чеченца в нагрудном кармане куртки, и потряс ею. - Можешь мне объяснить,
что это такое?
- Тряпка, ну и что? У них все фанатики такие носят.
- Точно, фанатики. И написано на ней "Ла иль ллах илля ллахи". Короче,
"Нет бога, кроме Аллаха". Это означает, что парень готов предстать перед своим
создателем и даже стремится к этому. Ты решил помочь ему стать святым?
- Нет. Только какая разница - шлепну я его или мы повесим? В любом случае
- душа вон.
- Так, сержант, да не так. Убьешь его, дух выйдет из горла и устремится
напрямую к престолу Аллаха. В райские кущи. Там у них девки, еда, питье... А вот
повесим, у духа не будет иного пути, как выйти через задницу...,
Милиционеры заржали, услыхав такое объяснение. Шавлахов дернулся. Он
чувствовал, как мутится его сознание.
- Чего ржете? - Полуян не поддержал веселья подчиненных. - Думаете, Аллаху
будет приятно видеть бессмертную душу героя, борца за веру, перемазанную в
дерьме?
- Ну, командир! - Тараненко не скрывал возбуждения. - Да я сам сейчас за
веревкой слетаю. Пока Ярцева ждать - бык отелится... Ну и ну! Про душу я и не
подумал! Надо же! Откуда вы знаете?
- Да уж пришлось. В Афгане таких лихих хватало. А перехватишь горло
веревочкой, дух он и выходит. Если честно - очень вонючий...
Боевой командир Полуян в жизни никого не мучил, не вешал, но сейчас
рассказывал об этом так, что у Шавлахова не возникло и тени сомнения в
правдивостиего слов.
Тараненко, вышедший на несколько минут из помещения, вернулся с синим
телефонным проводом.
- Командир, веревки нет. Думаю, обойдемся этим...
Шавлахов упал на колени. Вытянул перед собой руки, стиснутые оковами.
- Товарищи! Братья! Не надо! Я только маленький человек! Меня запутали.
Податься некуда. Вы убить хотите. Те, кто меня послал, смертью тоже грозили.
Сказали, что всю семью вырежут...
- Встань, - Полуян говорил спокойно и рассудительно. Надо было по мере
возможности вселить надежду в перепуганного дельца.
- Выкладывай все, что знаешь. Кому везешь оружие? Кто им должен
воспользоваться? Когда?
- Когда, не знаю. Клянусь, мне об этом не говорили. А везу для боевиков.
Они собираются делать налет на Ковыльную. Клянусь, это правда. Только не
убивайте...
Шавлахов рассказывал обо всем, что знал, почти час.
Вечером того же дня милиция произвела в Ковыльной аресты.
День "Д". Время "Ч"...
Понятия из военного лексикона.
День "Д" - день начала крупной военной операции.
Время "Ч" - час начала атаки.
День джихада. Это день нападения на Ковыльную.
"Джихад" по-арабски буквально - усердие, рвение. В широком нынешнем
понимании - священная война мусульман за веру в Аллаха.
Ислам предписывает вести её против безбожников и неверных всем
мусульманам, способным носить оружие.
Джихад и газават - одно и то же. Но "джихад" сегодня звучит современней и
более понятней всему миру ислама.
Шахадат - самопожертвование бойцов ислама в джихаде. А тот, кто готов
отдать жизнь во имя Аллаха, носит звание шахида.
Перед престолом Аллаха шахиды встают в венце святости. Перед людьми их
имена восстают из небытия в ореоле геройства.
Аллах велик! Он побуждает шахидов к сражению, поднимает их на джихад.
Да будет так!
Это сказал подчиненным Казбек Цокаев.
Значит, все так и свершится.
Начало атаки - утром.
Через час о ней узнает Москва.
Еще через два - премьер-министр России признает очередной позор и на всю
страну, на весь мир произнесет слова:
- Добрый день, товарищ Цокаев...
Чигирик снимал "угол" в собственном доме вдовы директора совхоза "Красный
гигант" Дарьи Семеновны Шпак.
Большой каменный особняк утопал в яблоневом саду, где осенью землю усыпали
крупные краснобокие плоды.
Дарья Семеновна была женщиной простой и очень хозяйственной. "Угол",
который она с удовольствием уступила Чигирику, представлял собой две светлые
комнаты с окнами, выходившими в сад.
Появление в доме Нарбики Дарья Семеновна встретила доброжелательно. Она
считала ненормальным, что её квартирант - видный, самостоятельный мужчина, ко
всему ещё и офицер - не удосужился до сих пор обзавестись семьей.
Свадьбу Анатолий и Нарбика назначили на осень. Надо было поднакопить
деньжат. Жалованье офицера, которое в российской армии ко всему платили
нерегулярно, не позволяло молодым прямо сейчас собрать гостей и закатить пир на
весь мир.
Понравилась Дарье Семеновне и Деша, которую она звала не иначе, как
красавицей. Появление двух женщин в доме сделало жизнь в нем наполненней и
интересней.
Ранним утром, не зная, что наступил День джихада, Нарбика и Деша вышли на
улицу с душами, полными счастья, тепла, лета. Жаркого лета юга.
Сестры только что обменялись радостными для них новостями.
Когда они спускались с крыльца, Деша взяла руку Нарбики и положила к себе
на живот.
- Он уже там, - сказала она, - я знаю. Наш сын. Мой и Салаха...
Нарбика звонко рассмеялась.
- А я не знала, как тебе сказать о себе.
- Что?
- У меня тоже...
Они порывисто обнялись, счастливые и понимающие друг друга.
- Я так рада!
- А я больше - за тебя и себя!
Из-за садов вставало солнце. Просвечивая сквозь листву пирамидальных
тополей, землю пятнали радостные солнечные зайчики. В ветках раскидистого
береста, изнывая от птичьей любви, сладостно стонала горлица.
Нарбика в красном трикотажном платье, легкая, гибкая, как лозинка,
остановилась у калитки и козырьком руки прикрыла глаза от света. Уж слишком
много солнца лилось на землю с вольных небес.
За Нарбикой шла Деша - Золотая - красавица в белой блузке, в черной
плиссированной юбке. Она двигалась легко, мягко ступая ровными, удивительно
стройными ногами, голову держала высоко, и валик черных переливавшихся
обсидиановым блеском волос, венчал её красоту.
Они вышли в мир, полный света и спокойствия. Возились в пыли воробьи. За
забором обиженно попискивал кутенок.
Мир. Покой. Естественное и полное смысла состояние, в котором должен жить
человек.
Туган Сурхаев, двоюродный брат Казбека Цокаева, занял позицию на крыше
школы имени Макаренко ещё в предрассветных сумерках. Туган приехал в Ковыльную
поздно вечером и ничего не знал об арестах большинства членов команды
проникновения, поскольку у каждого из её бойцов была своя персональная роль. В
задачу, которую Казбек поставил перед Туганом, входило создание паники на ложном
направлении.
В восемь тридцать утра Тугану предстояло открыть стрельбу на Пионерской
улице. Она соседствовала с райотделом милиции, и поэтому после нескольких
выстрелов надлежало тут же оставить позицию. От школы путь Тугана лежал через
сад к больнице. Именно туда к его появлению должна подкатить машина с боевиками
основной группы.
Школа располагалась удобно - фасадом на улицу. С внутренней стороны её
окружал большой сад. Крыша оказалась плоской, и выбрать на ней позицию не
составляло труда. Туган залег так, что перед ним открывался обзор в обе стороны
Пионерской - от сельмага до совхозного автохозяйства.
Туган взглянул на часы. Стрелки показывали восемь двадцать шесть. Улица
выглядела пустынной, и потому первые появившиеся на ней прохожие были обречены
стать для стрелка мишенями.
Положив цевье на ладонь, боевик передернул затвор, загнал в патронник
первый патрон. Припал к оптическому прицелу, выискивая подходящую цель.
Можно было, конечно, шарахнуть два раза в воздух - все равно будет шум, но
впустую тратить патроны, а потом мотать по лестнице в гущу сада желания не было.
Два пустых выстрела - только сотрясение воздуха. Два трупа - уже нечто, наглядно
доказывающее серьезность намерений организаторов заварушки.
Выстрел пугает. Убитый выстрелом человек вселяет в души других холодный
ужас.
Туган видел, как из дома на улицу вышли две женщины. Разодетые, поутреннему
свежие, оживленные. Они вызвали у боевика приступ черной злости. Он
подвел марку прицела к лицу той, которая шла первой и была одета в красное
платье.
"Красивая", - эта мысль коснулась сознания, уступая место злой
расчетливости стрелка.
Спусковой крючок двинулся мягко, не оказывая сопротивления. Звук
сорвавшегося с боевого взвода ударника поглотил громкий отрывистый шлепок
выстрела.
Женщина на какую-то долю секунды остановилась, взмахнула руками и разом,
во весь рост, как срезанная ножом тростинка, упала, опрокинувшись на спину.
Деша не сразу поняла, что происходит, почему вдруг раздался выстрел,
почему на землю упала Нарбика. Она быстро опустилась на колени, раскинула руки
над распростертым телом сестры, словно собиралась защитить его от солнца.
Пораженная пулей Тугана в темя, она накрыла собой Нарбику, упав на нее.
Если в дом ворвалась война, куда от неё ни прячься - в угол, под кровать,
в подвал, - пуля и бомба могут найти тебя и там.
И пули нашли, что искали.
Был метким стрелком Туган. Снайпером был...
Проводив Нарбику и Дешу, Дарья Семеновна тут же взяла ведро и направилась
к колонке по воду. Она ещё не открыла калитки, когда над улицей один за другим
прокатились два выстрела.
Тревоги поначалу это не вызвало. Проезжавшие по улице машины и мотоциклы
бабахали ещё громче. Все к тому привыкли. То, что случилось нечто непоправимое,
Дарья Семеновна поняла сразу, едва ступила за калитку.
Нарбика и Деша лежали на земле, не подавая признаков жизни.
- Ой, Боже! Ой, Боже! - Дарья Семеновна метнулась к ним, запричитала.
Увидела кровь, остекляневшие глаза Нарбики, поняла, что помочь им уже не в
силах.
Бросив ведро, она побежала по улице к почте. Там был телефон.
На запыхавшуюся посетительницу телеграфистка - единственная живая душа в
этот час в отделении связи - посмотрела с удивлением.
- Что случилось, Дарья Семеновна? Вам помочь?
- Ой, милая! Ой, Боже! Мне надо полк... Там... Там...
Она так и не сумела объяснить, что же произошло там.
Вертолетный полк располагался в степи. Здесь всегда дули ветры: зимой
холодные, пронизывающие до костей, летом - знойные, иссушающие чахлую
растительность.
Расположение жилого и технического городка опоясывала двухметровая стена,
выложенная из ракушечника. У железных ворот, украшенных красной звездой и синей
авиационной эмблемой - пропеллером и распростертыми крылышками, располагалась
будка контрольно-пропускного пунка, по военному - КПП. Здесь круглосуточно несли
службу дежурный офицер и несколько солдат - караульные и посыльные.
У складов боеприпасов и горюче-смазочных материалов стояли часовые. Как в
любом государстве, идущем губительным путем от славы и величия к судьбе
распадающегося и слабеющего, армия также становится объектом упадка и
безденежья.
Дороги военного городка зияли незаделанными выбоинами - не было ни
асфальта, ни возможности его бесплатно достать. Голубая краска на стенах казарм
облезла и давно не подновлялась. Даже цветочную клумбу, некогда украшавшую
площадку перед штабом, давно забросили - не до нее.
Два таксофона, связывавшие гарнизон со станицей, не работали. Позвонить в
Ковыльную или дозвониться оттуда в полк можно было только через узел связи,
имевший позывной "Радар".
Телефонистка с почты вышла на дежурного по КПП довольно быстро. А вот
ждать, когда к телефону подойдет капитан Чигирик, пришлось долго.
Чигирик сидел в классе предполетной подготовки. Он взял у секретчика
приказы последнего месяца, с которыми не успел ознакомиться, и теперь читал их,
выписывая в рабочую тетрадь некоторые необходимые для службы требования.
Раскрылась дверь, и в класс ввалился посыльный - ефрейтор с красной
повязкой на рукаве.
- Товарищ капитан Чижиров. - Солдату не удалось справиться с незнакомой
фамилией. - Вас к телефону. На капэпу.
- На КПП, - добродушно поправил Чигирик, оставив без внимания перевранную
фамилию.
- Так точно! - Солдат лихо бросил ладонь к пилотке. - На КППу.
Они вместе двинулись к воротам полковой территории.
Дежурный кивком указал на трубку. Она лежала на столе, ожидая Чигирика.
Тот взял её, приложил к уху.
- Алло, я слушаю.
- Толя! Толенька!
Само обращение заставило Чигирика заволноваться. Обычно Дарья Семеновна
называла его. Анатолием Максимовичем, никогда не переходя границ сельской
вежливости. И вдруг... Что-то было не так.
К сожалению, местная линия связи часто барахлила, и звуки из станицы
долетали в виде комариного писка. Уловить интонацию говорящего было просто
невозможно.
- Я слушаю! Это вы, Дарья Семеновна? Чигирик окружил микрофон ладонью и
заорал в него так, будто старался докричаться до станицы без проводов через
степное пространство.
- Слушаю, Дарья Семеновна! Говорите!
- Толенька! У нас здесь стреляют. Толя, милый, Нарбику убили. Ее убили...
Чеченцы. Здесь война...
Трубка пищала комариным голосом что-то еще, но Чигирик отнял её от уха,
посмотрел как на нечто поганое, невесть как оказавшееся в руке, затем брезгливо
положил на столик рядом с аппаратом. Не произнеся ни слова, вышел из помещения.
Дежурный с недоумением посмотрел ему в след, потом взглянул на прапорщика
Яшина, который ждал, когда освободится телефон. Тот выразительно покрутил
пальцем у виска...
Чигирик двинулся по асфальтовой дорожке к вышке стартового командного
пункта - СКП. Там сейчас находился командир полка. У него надо было испросить
разрешение на отлучку из гарнизона.
Даже в такой момент, когда все рухнуло, и теперь на все можно было
наплевать, все бросить, на всем поставить жирный крест, узда воинской дисциплины
привязывала офицера к прежней жизни, автоматически диктовала поступки.
С юго-востока мимо Могилы к блокпосту катил серебристый трейлер все той же
фирмы "Хладотранс". Машина шла медленно, хотя на этом участке дороги водители
стараются гонять, чтоб в ушах свистело. Соблюдение правил в этом случае было
показным, чтоб не вызывать у сотрудников пикета желания цепляться по пустякам.
- Зажги ему красный.
Полуян вышел из домика. На светофоре, который они установили в сотне
метров от блокпоста, вспыхнул рубиновый глаз.
Машина остановилась.
- Водитель трейлера! Выйдите из кабины и подойдите к посту!
Казбек Цокаев, сидевший рядом с шофером, сразу понял: что-то изменилось на
блокпосту с тех пор, как он побывал здесь совсем недавно. Этот светофор,
удаленный от милицейской будки. Обращение дежурного к водителю через громкоговорящую
установку... Значит, в милиции появилась новая метла. Ничего хорошего
такие перемены не сулили. Надо на ходу менять замысел. Но как?
Конечно, можно приказать водителю идти на прорыв через участок, прикрытый
блокпостом. У бетонного капонира он заметил бойца в бронежилете с заряженным
гранатометом в руках. А на пути машины лежали два противоскоростных валика,
сформованные из бетона на проезжей части. Нет, не получится. Разогнаться и
проскочить это место на скорости нельзя.
Казбек выругался. Русскую ненормативную лексику он знал хорошо и чужих
слов не жалел. Делу они не помогали, но душе облегчение приносили.
- Иди. - Казбек подтолкнул водителя автоматом. - Только медленно. Скажи,
везешь овощи. Как в накладной.
Водитель открыл дверцу кабины, снял с панели корочки книги "Живые и
мертвые", в которых держал накладные и путевые листы. Спрыгнул на землю.
Возмущенно размахивая руками, пошел к посту. Навстречу ему вышел Полуян с
короткоствольным автоматом на изготовку.
"Бдят", - подумал Казбек с раздражением. Предчувствие схватки уже
подкатило к его сердцу, оно забилось учащенно.
- В чем дело, начальник? - Водитель задал вопрос громко, так, чтобы его
услыхал Казбек, сидевший в кабине. - Вот бумажки. Все в них в порядке. - Он
потряс в воздухе своей папочкой.
Казбек не спускал глаз с водителя. Тот, подойдя к инспектору вплотную,
протянул ему свою книжечку.
Открыв дверцу кабины, Казбек неторопливо вылез наружу и прошел за машину.
Откинул щеколду, запиравшую створки фургона. Приоткрыл их и сказал вполголоса:
- Ребята, приготовились. Подам команду, будем атаковать.
Водителю Казбек не доверял полностью, хотя всю сумму - пять тысяч долларов
- оплатил сразу при договоре. Букар Насухов, лезгин по национальности, мог
дрогнуть и сдать команду, чтобы не нести ответственности за её доставку в
станицу.
Казбек угадал довольно точно. Поколебавшись, Насухов принял решение.
- Товарищ начальник. - Не меняя выражения лица и продолжая махать руками,
как то положено темпераментному кавказцу, он сообщил: - У меня в машине банда.
Большая.
- Серьезно? - Полуян взял протянутые ему документы, сделал вид, будто
разглядывает их. Он уже заметил, как пассажир, сидевший в кабине, осторожно из
неё вылез и ушел за трейлер. - Почему же вы, гражданин Насухов, вместо фруктов и
овощей перевозите банды?
- Товарищ начальник...
- Насухов, не горячитесь. Делайте вид, что все нормально. Вот так.
Продолжайте.
- Меня задержали у Перевальной. У них сдохла машина. Фрукты-овощи
выкинули. Сами сели. Человек двадцать. Полный фургон.
Насухов спасал себя. Но ни про деньга, ни про то, что сам согласился везти
боевиков, говорить не стал.
- Тараненко. - Полуян позвал сержанта громко, но спокойно.
Тот вышел из блокпоста.
- Слушаю.
- К нам прибыли гости. Долгожданные. Расчет по местам. Без суеты. Стрелять
только по команде.
- Понял.
Тем же спокойным шагом сержант вернулся к домику.
Через минуту пять бойцов, пригибаясь, бросились по траншее к огневым
точкам.
Казбек, наблюдавший за блокпостом в бинокль, заметил это движение.
Заскрипел зубами. Менты что-то заподозрили. Теперь только внезапный удар, резкий
бросок могли спасти положение.
- Насухов, - Полуян вернул водителю "Живых и мертвых", - уходите за домик.
Казбек заметил и это движение шофера, понял: медлить нельзя. Заорал:
- Дошлука! Кинь им туда гранату! И пошли! На удар! Все разом!
Голос Казбека срывался. Он уже плохо владел собой.
Выстрел гранатомета и взрыв гранаты слились в один раскатистый звук. От
стены пикета градом брызгнула кирпичная крошка.
- Вперед!
Казбек сам повел боевиков в атаку.
Автоматы захлебывались в заполошном треске.
У этого оружия есть одно очень опасное психологическое свойство, которое,
к сожалению, плохо учитывают малоопытные стрелки и командиры, их обучающие.
В обстановке чрезвычайной, когда человек опасается попасть под ответный
огонь противника, его автомат начинает работать без передышки. Это придает
атакующему чувство большей уверенности и в какой-то мере заглушает парализующий
его страх.
Всякий, кто попадал под обстрел в боевой обстановке, знает, сколь часто
люди стремятся палить очередями, даже когда этого делать не надо. Редко кто в
такие минуты задумывается над тем, идет ли стрельба ему на пользу или во вред.
Позиция блокпоста молчала, словно на ней все вымерло.
Подбадривая себя, боевики бежали и вразно-бой кричали: "Аллах акбар!"
Сперва цепь двигалась широким фронтом. Потом, когда фланговые подтянулись
к балочкам, стало ясно - они непреодолимы. Путь перекрывали спирали Бруно,
заложенные в два ряда. Это заставило атакующих скучиться.
И лишь когда до траншеи и блокпоста оставалось метров пятьдесят, оборона
взорвалась огнем.
Сперва в боевиков полетели гранаты. Затем ударили автоматы. Наткнувшись на
невидимую стену, чеченцы приостановили движение. Несколько человек упало.
Другие, не выдержав, отступили к трейлеру, укрылись за ним.
Первую схватку выиграл блокпост.
Время от времени сержант Тараненко откладывал автомат, брался за рацию и
просил помощи.
- "Степь!", "Степь!", я "Курган". Ведем бой. Нужна подмога! "Степь!"
"Степь!" Нужна подмога! - И чтобы было понятнее отчаянное положение блокпоста,
бросал в эфир стандартный армейский призыв беды: "Три! Три! Три!"
В дежурке райотдела у работавшей рации - стоял капитан Лукин, оставшийся
за начальника. Дежурный по отделу лейтенант Максимов сидел за столом, положив
перед собой журнал учета происшествий. Он едва успел записать время, когда
блокпост "Курган" впервые сообщил о нападении, как Лукин остановил его злым
окриком:
- Не разводи бюрократию, Максимов!
- Нас атакуют! Нужна подмога! - взывала рация.
Голос Тараненко, который в тот момент никто не мог узнать, полнился не
отчаяньем, а надеждой. Не могло быть, чтобы начальство, которое на случай нужды
всегда обещало поддержку, её не оказало.
Не может же быть, чтобы кто-то из товарищей по службе, услышав призыв, не
откликнулся на него.
Не знали на посту, что ночью, подняв оперативную группу, подполковник
Сурмило уехал в степь. Там на полевую базу совхоза "Камышинский" совершила налет
неизвестная банда. Она отбила у сторожей две сотни голов овец и погнала их в
сторону Калмыкии.
Непонятно, на что рассчитывали угонщики - уйти от Сурмило они безнаказанно
не могли, но факт остается фактом - милиция осталась без мобильного боевого
резерва. Пять человек, имевшихся в его распоряжении, Лукин уже отправил к
больнице, где заметили появление вооруженных чеченцев.
- Иван Ильич! - Лейтенант Максимов выглядел растерянно. - Что же делать?
Надо им как-то помочь.
- Именно как-то! - Лукин разъярился. Лицо и шея его покраснели.
- Иван Ильич, надо послать людей.
- Я их должен сделать? Нет у меня людей! Нет! И не предвидится. - И вдруг
Лукин взорвался с новой силой: - Да выключи ты свою бандуру! Заткни её к
чертовой матери! Ты что, не понял?!
Щелкнул тумблер. Рация умолкла. Максимов встал, одернул китель. Посмотрел
на майора, как на пустое место.
- Все, Иван Ильич, я туда еду сам.
- Максимов! - Лицо Лукина побагровело. Чего-чего, а такого от лейтенанта
он не ожидал.
- Да пошел ты!
Максимов прошел к оружейному шкафу, открыл его, взял два автомата.
Лукин пытался перегородить ему дорогу.
- Уйди! - Максимов передернул затвор, и лицо его не предвещало ничего
хорошего.
Лукин покорно сдвинулся в сторону - чего доброго, этот псих ещё и пальнет...
Максимов вышел к дежурной машине. Протянул один автомат водителю.
- Поскакали, Рыбалко! Гони на блокпост...
Только теперь Салах до конца понял - подчиненные Казбека всего лишь
бандиты. Нисколько не больше. Хитрые в засаде, меткие при стрельбе из укрытия,
ловкие в нападении из-за угла, отчаянно-смелые под пулями, эти люди все же не
были солдатами, обученными тактике полевого боя. Каждый боевик сам по себе
превосходил двух малолетних российских солдатиков, но десять против десяти уже
проигрывали схватку. Боевики не умели взаимодействовать, не были обучены
работать на общий успех.
Вывалившись из трейлера, боевики бросились на блокпост скопом.
И хотя Казбек предпринял попытку растянуть их в цепь, заставить принять
нечто похожее на боевой порядок, сделать атакующих силой управляемой ему не
удалось. Тренировки на подобный случай не проводились.
Отряд двинулся на милицию плотной группой, отчаянно полосуя из автоматов и
врезая в домик блокпоста из подствольников. Это создавало неимоверный грохот,
который мог напугать кого угодно.
Но... С первой же минуты Салах оценил ситуацию: милиционеры, которые
перекрыли им путь, не обычные гаишники, привыкшие движением жезла останавливать
автомашины, с умным и сосредоточенным видом просматривать документы, получать на
лапу стотысячные купюры с изображением самого большого театра столицы или
сотенные с портретом американца Франклина, затем поднимать шлагбаум и делать
разрешающий жест - проезжайте!
И управлял обороной, должно быть, не новичок и не инспектор уголовного
розыска, а солдат, прошедший неплохую военную школу. Во всяком случае - твердая
рука командира русских чувствовалась во всем.
Казбек не был готов принимать решения по ходу меняющейся обстановки.
Привыкший организовывать засады на путях передвижения российских войсковых
колонн, он в большинстве случаев действовал по отработанной схеме. На дорогах,
которые вели в горы, заранее изыскивались места, удобные для засады - теснины,
дороги, сжатые водными потоками и скалами, мостовые переправы. Все эти точки
Казбек знал наперечет. Едва от разведки поступало сообщение о выходе федеральных
войск на маршрут - уши и глаза у Казбека были в каждом ауле, на каждом хуторе,
на летовках и полевых станах скотоводов, - и его диверсионная группа выходила на
заранее подготовленную позицию.
Каждый боевик не раз бывал на этих местах, готовил для себя укрытие,
размечал сектора обстрела, прикидывал пути отхода с места боя. Серьезных
проколов у Казбека не было.
Российскими войсками в Чечне, особенно на первом этапе войны руководили
командиры, выскочившие в полковники и генералы на волне "демократизации" армии;
главным качеством этих кадров было не умение воевать, а яростное отрицание
прошлого и умение угождать новым "шефам".
Эти командиры не обладали умением организовать боевое обеспечение войск,
грамотно проводить операции в горах и лесу. Всякий раз, вступая в бой, они
заранее обрекали себя на большие потери.
Группа Казбека, совершив внезапный налет, не старалась добиться полного
уничтожения попавших в засаду подразделений. И главным для неё было уйти из
района боя без поражения, не обрекая себя на ненужные потери. И раньше это
группе чаще всего удавалось.
Офицеры российской армии проявляли в бою немалую долю стеснительности.
Командиры батальонов старались в трудной ситуации дождаться решения командира
полка. Командиры полков, в свою очередь, искали благословения командира дивизии.
Это требовало времени, и когда противодействие боевикам раскручивалось, воевать
уже оказывалось не с кем.
С той же обычной меркой Казбек подошел и к диверсионному рейду в
Ковыльную. И теперь, когда стало ясно, что весь продуманный заранее план рухнул,
когда надо было менять решение, Казбек растерялся. Он забыл, что остается
командиром, и вел себя как солдат-новобранец, решивший всем показать свою личную
храбрость.
Казбек то и дело выскакивал из-за трейлера, вскидывал автомат и лупил, не
целясь, в сторону блокпоста. Это демонстрировало отчаянную смелость Казбека, но
не более.
Еще до того, как прозвучал первый выстрел со стороны боевиков, бойцы
блокпоста заняли свои позиции. Сектор огня надежно перекрывал обширное
пространство по обе стороны шоссе. Только длинный корпус трейлера мог служить
боевикам каким-то укрытием.
Дошлука Илезов, который с первого выстрела заводился и утрачивал все
чувства, кроме злости, с пулеметом в руках хотел рывком преодолеть расстояние от
трейлера до кучи грунта, выброшенного из траншеи. Там можно было удобно залечь.
Со злым криком "И-йа-а!" он побежал, подбадривая себя пулеметными
очередями. Прикрыть его самого огнем, кроме Салаха, никто не догадался. В тот
миг, когда стало казаться, что Дошлука уже достиг цели, Борис Ярцев, как в тире
по мишени "бегущий кабан", прицелился и нажал спуск.
Выстрела не было слышно. Он утонул в громких звуках пулемета Дошлуки. Но
пуле не важно, слышат ли, как она покинула ствол. Кусок разящего металла попал
Дошлуке в щеку, отразился от скуловой кости, прошил горло и, перевернувшись в
груди, разнес сердце в клочья.
Дошлука уже мертвый по инерции пролетел два метра и рухнул на кучу грунта,
к которой стремился. Пулемет, вылетевший из рук, попал прикладом в лицо, высадил
ему все передние зубы.
Полуян, внимательно наблюдавший за боевиками, обратил внимание на одного
из них, всклокоченного и крайне возбужденного, держался он не просто смело -
неблагоразумно: то и дело выскакивал из-за укрытия, выбегал на открытое место,
вжимал приклад в живот и полосовал очередями, не целясь.
Полуян почему-то подумал, что машущий руками боевик - командир группы. Но
даже его смелые выходы делались безрассудно и шаблонно. С неизменной
регулярностью чеченец выскакивал то с одной стороны трейлера, то с другой, не
догадываясь хоть раз сменить направление.
Полуян зарядил оба ствола, поудобнее уложил цевье на ладони и стал ждать.
Боевик лихо выпрыгнул из-за машины на открытое место, на ходу прилаживая
автомат. Полуян дернул спусковой крючок. Он никогда не следовал советам
знатоков, рекомендовавших делать это как можно более плавно. Винтовка резко
толкнула Полуяна в плечо. Заныла ключица. Должно быть, он неудобно уперся
прикладом в тело.
Пуля нашла цель. Боевик костенеющими пальцами потянул на себя спуск. Пули
веером посыпались на землю, подняв серую пылевую завесу, в которую Казбек и
ткнулся лицом.
Салаха бесила дурацкая демонстрация храбрости. Потеряв возможность
управлять отрядом, Казбек свою растерянность прятал под показной лихостью,
абсолютно ненужной и вредной, даже опасной.
Танцевать "Наурскую" на глазах противника можно было в эпоху ружей,
заряжавшихся с дула. Появление оптических прицелов грозило самым ловким танцорам
неизбежной гибелью.
И неизбежное произошло. Пуля, пущенная с той стороны блокпоста, опрокинула
Казбека, швырнула его на землю.
- Все ко мне! - Салах подал команду, едва Казбека скрыла завеса пыли.
Салах понимал: спасти операцию уже нельзя. Задача - спасать людей, уводить их от
неминуемой гибели.
Прислушиваясь к огню, который велся со стороны блокпоста, Салах определил
пять огневых точек. Но чтобы им противостоять, нужны бойцы, объединенные общим
замыслом действия. Нужны солдаты, умеющие действовать с умом и по приказу. Но
где они?
Отряд, который для проведения операции в Ковыльной, собрали из разных
мест, Салах мысленно называл не взводом, не ротой, а кодлой - сборищем
головорезов, сделавших войну - не военную службу, а именно войну - делом всей
жизни. Большинство боевиков не имели ни образования, ни профессии. Прекращение
войны в Чечне стало бы для них подлинным жизненным крушением.
Из таких были и тридцатипятилетний Ирез Кациев, и шестнадцатилетний
Геримхан Гирмаев.
Ирез - плотный, громоздкий, вечно голодный, заросший черной шерстью от
глаз до горла. На голове - зеленая повязка с изречением из Корана, которое
вышили арабскими буквами мастерицы из Саудовской Аравии.
Ирез не скрывал, что ненавидит всех, кто хотел бы мира, будь то чеченец
или русский.
К Салаху Ирез относился скептически и старался как можно чаще выказывать
это: подумаешь - начальник! Служил в российской армии и теперь думает, что умеет
воевать и командовать. Да бил он, Ирез, и без Салаха Мадуева эту российскую
армию с её недоносками командирами, бьет сейчас и будет бить даже тогда, когда
рядом с ним не окажется никакого начальства.
Салах понимал, что Ирез имеет опыт стрельбы из засад, научился скрытно
перебегать среди городских развалин Грозного и чего-то стоил в бою. Но вообще-то
на войне стоил немного.
У шестнадцатилетнего Геримхана, не имевшего ни опыта, ни образования, в
избытке была лишь самонадеянность. Сверстникам он любил рассказывать, как
застрелил русскую бабу-врачиху в Серноводске. Жаль, что одну: пусть знают, что
русские в Чечне не граждане, а лишь приезжие.
Остальные боевики в чем-то походили на этих двух, кто больше, кто меньше,
но это были два главных типа "ополченцев".
Попытки Салаха привнести в действия отряда элементарную дисциплину и
слаженность боевики откровенно саботировали. Привыкшие действовать в руинах
зданий и горных ущельях, где успех решает смелость одиночек, они не могли
понять, что в предстоявшей им операции главное - умение взаимодействовать и
точно выполнять распоряжения командира.
Салах знал: его приказам сейчас подчинятся без рассуждений только
парнишки, которых он водил за собой по горам и за это время сумел и вдолбить
кое-какие навыки дисциплины.
- Длинный! Ты рванешь вправо к куче, где убили Дошлуку. Муха - влево к
телеграфному столбу. Пять шагов пробежал - падай. И сразу перекат. Прижался к
земле - стреляй. Пока вы бежите, мы вас будем прикрывать. Когда вы ляжете, за
вами побегут другие. Нужно зайти к русским с боков. - Сказать с "флангов" он не
рискнул, поскольку знал: могут и не понять. - Ясно?
салах знал - он посылает ребят на верную гибель. Но это единственный шанс
заставить великовозрастных мастеров засад принять открытый бой. Они не были
морально подготовлены к атакам. Они знали: началась стрельба - пора отходить.
Похлопав Длинного и Муху по спинам, Салах подал команду:
- Пошли, ребята!
Первым рванулся влево маленький верткий Муха. Он выскочил из-за трейлера,
быстро промчался с десяток шагов. Упал.
С блокпоста не раздалось ни единого выстрела. Рывок пацана оказался
слишком неожиданным.
Муха упал, перекатился, спрятал голову за конус земли, нарытой
трудолюбивым сусликом. Впереди, шагах в двадцати, он видел черный прямоугольник
амбразуры, выложенный бетонными плитами. Выдвинул ствол автомата, дал длинную
очередь. В амбразуру не попал. Пули простучали по бетону совсем рядом, выбив
мелкую крошку.
Длинный тоже успешно добежал до кучи грунта. Со стороны блокпоста
прогремела очередь - три-четыре выстрела. Длинный слышал, как с мокрым чавканьем
пули попали в тело убитого Дошлуки, за которым он укрылся.
Салах говорил спокойно, не повышая голоса:
- Так работают в атаке. Если мы через десять минут не возьмем пост в
кольцо и не покончим с милицией, все ляжем здесь. Без пользы и толку. Нам не
дадут спуску...
Боевики молчали. Они понимали правоту Салаха и теперь были готовы
выполнять его приказы.
Керим Гойтемиров - Муха - родился в горном ауле Ведачи. Десятка два
небольших домов, сжатых с двух сторон хребтами Хача-Ройдук и Дагендук, мрачными
и величественными складками на теле земли-матери. В узкой долине пробила ложе
река Хачаройакх - правый приток Аргуна. Река светлая, незагаженная цивилизацией.
Из неё до сих пор можно пить холодную воду.
Дома в ауле располагались на западном склоне Хача-Ройдука. Вокруг
громоздились скалы. Внизу, у подножия, звенела река. За рекой темнел
широколиственный лес - ольха, граб, кизил, ежевика... Если брести вверх по потоку,
можно наткнуться на развалины некогда бывших здесь аулов. Старики помнили их
названия - Автин-боуль, Хаухи, Итыкулиш. Вдоль реки тянулась на север дорога,
которая вела к райцентру Итум-Кале. Дорога, по которой можно идти, а вот ехать
далеко не всегда.
Первобытная суровость сохранялась здесь во всем - в природе, в быту людей.
Ветры, зимние холода, оторванность от обжитых долин, накладывали неизгладимый
отпечаток на облик и характеры людей. Здешние горцы были нелюдимы, не боялись
одиночества, умели безропотно переносить голод, холод, не жаловались на
усталость и слабость ног.
Короче, послаблений себе ни в чем не давали, к чужакам относились с
нескрываемым подозрением, к советам муллы прислушивались внимательно и были
убеждены в глубокой справедливости слов Корана, требовавших убивать неверных без
жалости, ведь Аллах справедлив и милосерден, и он сотворил эти великие горы. Как
можно не верить священной Книге?
Керим родился зимой, когда даже бабка-повитуха, имевшая опыт приема
младенцев, не смогла пробиться через заносы к отдаленному дому. Первой в руки
взяла мальчика соседка Гойтемировых - Нажабат, бездетная вдова горца, пропавшего
без вести в верховьях Аргуна ещё задолго до дудаевщины и войны.
В школу Керима определили только в девять лет. Учеба давалась ему с
большим трудом. Из всех предметов он по-настоящему любил только физкультуру. На
этих уроках не надо сидеть за партой, зато можно вволю прыгать, бегать, тузить
на спортивном мате, а ещё лучше на траве более слабых приятелей.
Автомат Керим взял в руки в шестнадцать лет и сразу понял, какую силу дает
ему оружие, почему-то именуемое "калаш". Метко прицелившись, Керим мог завалить
здоровенного русского мужика, который в других условиях пришиб бы его одним
щелчком...
Обнаружил в себе Керим и ещё одно качество. Оказалось, что ему доставляет
удовольствие собственная жестокость. Однажды он первым среди сверстников ударил
ногой по лицу убитого русского офицера, и каждый новый удар приносил хмельное
ощущение безнаказанности.
Керим плыл в неведомом ему ранее тумане тайного наслаждения.
По приказу командира выбежав из укрытия и упав за сусличий бугорок, Керим
был полон возбуждения и распиравшей его гордости. Он спиной чувствовал на себе
взгляды боевиков, которые были старше его по возрасту, считались более опытными,
и ликовал: отвага Мухи теперь замечена всеми, производит на мужчин впечатление.
Поудобнее приладив автомат, Керим стал тщательно целиться в амбразуру. В
первый раз не попал - запыхался. Во второй раз наверняка попадет: Муха кусать
умеет.
Снайперской винтовки Драгунова, которой вооружаются снайперы федеральных
войск и чеченских боевиков, милиции не полагалось. Полуяну с большим трудом
удалось выпросить у Сурмило двуствольное нарезное охотничье ружье "Байкал 251".
Доброе ружье, из него можно вести огонь мощными пулевыми зарядами, принятыми на
вооружение в НАТО. Два ружья такого типа были конфискованы у "дельцов",
пытавшихся провезти их с Урала на Кавказ.
У тех же перевозчиков изъяли и патроны "308 винчестер". Это огневое
средство в середине пятидесятых годов создали в США и отдали армии под индексом
Т 65. Позже патрон приняли в НАТО, где ему присвоили шифр "7, 62х51 НАТО".
Патроны по заряду считались "уменьшенными", хотя это нисколько не снижало
их боевых качеств. Сила выстрела и отдачи была достаточно велика.
Само ружье "Байкал 251", созданное и выпускаемое Ижевским механическим
заводом, фактически было боевой винтовкой с оптическим прицелом, двумя
вертикально расположенными пулевыми стволами.
Несколько выстрелов, которые Полуян сделал для пристрелки, удовлетворили
его - надежное оружие. Драгуновская винтовка была бы, конечно, лучше, но коли её
нет, "Байкал" мог хорошо поработать в бою.
Полуян не считал себя снайпером, но стрелял отлично и в тире, и на
стрельбище, и под огнем в бою.
Заметив боевика, укрывшегося за сусличьей кучей, Полуян переместился по
траншее к правому флангу. Он видел только автомат противника. Не надеясь
особенно на успех, прицелился и выстрелил. Важно было прижать стрелка к земле.
Керим не услышал выстрела. Он лишь почувствовал его.
Пуля попала в бугор, срикошетировала и раздробила Кериму правую ключицу.
В миг улетучилось все - уверенность в своей смелости, ловкости,
безнаказанности, в своем везении. Может быть, впервые за последний год Керим
снова почувствовал себя мальчишкой. Пацаном, которому больно. Очень больно. Боль
разрывала его тело, ширяла шилом от ключицы к лопатке, отзывалась во всем теле
приливами жара. Лоб вспотел. Зажать рану пальцами и остановить кровотечение не
удавалось. На руки, перемазанные собственной теплой, ярко-красной кровью, было
страшно смотреть.
Неожиданно он подумал о смерти. Керим со всей ясностью представил себе -
вот он закроет глаза, и мир уйдет от него. Погаснет солнце, черным станет небо.
И спасительная мысль об Аллахе, которая должна была прийти в эту минуту, не
приходила. Только одно знал и помнил Керим: нельзя закрывать глаза. Нельзя!
Никак!
Боль не отпускала. Теперь она захватила все тело. Заныли зубы.
Смерть была рядом.
Керим закричал и ворохнулся на месте. И тут же вторая пуля, смачно
чавкнув, вошла в его бок.
В ушах зазвенела, оборвавшись, звонкая струна: ти-и-и-н! Звук её слабел и
слабел, пока не ушел, не умолк совсем.
Муха так и не закрыл глаз. Но они уже не будут видеть ни гор, ни неба над
ними, ни солнца над ледяными вершинами. И сам Керим уже навеки останется
семнадцатилетним. Почему? Во имя чего?
На такие вопросы мертвым жизнь не дает ответа. Никогда. Живые должны
искать ответ.
У Салаха не оставалось сомнений: игра проиграна вчистую и спасти её нет
возможностей. Обороной блокпоста руководила твердая рука. Этот человек сумел
добиться от своих бойцов полного подчинения, наладил взаимодействие.
Обороняющиеся не открыли огня сразу же, как Казбек послал боевиков в атаку, и те
полили позиции русских свинцом. Блокпост долго молчал, подпуская атакующих. Ни
выстрелы из подствольников, громивших кирпичный домик пикета, ни треск
автоматных и пулеметных очередей не вывели милицию из состояния равновесия. И
только в момент, когда атаковавшие приблизились на расстояние кинжального
броска, ударили "калаши" оборонявшихся. И теперь, когда группа зажата в укрытии,
её выбивают меткими выстрелами люди, умеющие неплохо стрелять...
С юго-западного луча дороги мимо Могилы по тракту несся лихой самосвал.
- Ой-ей-ей! - Полуян ударил кулаком в стенку траншеи.
Водитель гнал "КамАЗ" заполошно, не обращая никакого внимания на то, что
происходило впереди.
Гнал, поспешая к верной смерти.
Схватив сигнальный пистолет, Полуян пустил настильно красную ракету
навстречу машине.
Водитель видел, как мимо прочертила след рассыпающая искры комета. Но
скорости не сбавил, не притормозил, чтобы разобраться, в чем же дело. Только
выругался:
- Во менты надрались! Такого у нас ещё не бывало!
"КамАЗ" подлетел к трейлеру "Холодтранса" вплотную. Лихо тормознул. Облако
пыли, обогнав машину, поплыло в сторону блокпоста, закрыв на мгновение обзор.
Юнус Кахиров, припадая на раненую ногу, подбежал к машине. Наставил
автомат на водителя.
- Вылезай! Живо! И руки!
Выстрел сразил испуганного шофера-лихача, который так и не понял, что
произошло и почему здесь стреляют.
- Сюда!
Юнус замахал руками, приглашая своих забираться в железный кузов
самосвала.
Оставшиеся в живых боевики бросились к машине. Последним, демонстрируя
полное безразличие к опасности, к кабине "КамАЗа" двинулся Салах Мадуев.
В оптический прицел Полуян увидел лицо человека, которого взял на мушку.
Дрогнуло сердце. Что-то общее в облике боевика напомнило ему старого приятеля
Салаха. Такой же овал лица, брови вразлет, нос, красивый, орлиный по-горски. Но
были в облике этого человека и черты, которых Полуян не знал в бывшем товарище -
ввалившиеся глаза, густые нависающие над глазницами брови, седина на висках.
Похож и не похож,.. Непохож и похож.
"Мы никогда не станем стрелять друг в друга".
Не был другом тот, на другой стороне. Он лишь походил на Салаха, которого
знал Полуян, да и то походил не очень. Нет, это был не он. Да и как он мог
оказаться на той стороне?
"Мы никогда не станем стрелять..."
Тот, на другой стороне, держа в руке автомат, спокойно подошел к "КамАЗу".
Марка прицела удобно расположилась на левой стороне груди, там, где билось
чужое сердце.
"Мы никогда не станем..."
Полуян сдвинул прицел в сторону, взял на мушку левый подфарник машины.
Плавно нажал крючок спуска. Видел в прицел, как брызнуло в стороны разбитое
пулей стекло.
"Мы никогда..."
Боевик даже не посмотрел туда, где зазвенели осколки. Скорее всего
посчитал, что стрелок промахнулся. Мазила!
Он потянул дверцу кабины на себя, легко, пружинисто вскочил внутрь.
"КамАЗ" взревел, рванул с места на полную скорость, подняв за собой густую
пылевую завесу.
На командном пункте вертолетного полка солдат-радист поймал призывы о
помощи, доносившиеся с блокпоста.
- Товарищ полковник! - Сержант выглядел взволнованным. - Нападение!
- Где?!
Радист врубил рацию на полную мощность.
"Степь"! "Степь"! Я "Курган"!
- Кто это - "Степь"! - Полковник с непониманием смотрел на радиста.
- Райотдел милиции. "Курган" - южный блокпост.
"Степь"! "Степь"! Я "Курган". Нападение. Атакован боевиками. Нужна помощь.
Банда большая. У нас потери. "Степь"! Нужна помощь. Три! Три! Три! Всем, всем,
кто слышит!
- Разберутся сами. - Командир полка держался и отдавал команды спокойно,
без эмоций и нервов. - Майор Иванчук! Поднимите караул в ружье! Усильте посты по
периметру аэродрома и городка.
Чигирик, вошедший на командный пункт, услыхал этот приказ и, не говоря ни
слова, вышел. Убыстряя шаг, пошел через поле к стоянке машин. Уже издали
облюбовал борт 08 - вертолет капитана Рубанова. Он стоял, готовый к боевому
вылету. Из-под крылышек хищно торчали серебристые острозаточенные карандаши
ракет.
Возле машин с автоматом в руках топтался часовой.
Увидев Чигирика, солдат заступил ему дорогу.
- Нельзя, товарищ капитан. Не имею права...
- Сынок, - Чигирик сделал безразличное лицо. - Твое дело. На борту забыли
выключить тумблер клиренса. Будет пожар - тебе отвечать.
Клиренс - дорожный просвет или расстояние между наинизшей точкой
автомашины до грунта. У клиренса нет тумблеров, его не выключают и не включают.
Но солдату первого года службы Башмачникову не хотелось терять лица. Да и слово
"пожар", произнесенное капитаном, пугало не на шутку. Огня ему на посту
недоставало.
- Только недолго, товарищ капитан.
Голос часового звучал просительно.
- Да уж постараюсь. Туда и обратно.
Чигирик заскочил в вертолет. Огляделся. Занял место пилота.
Привычно подготовил машину к взлету. Растормозил несущий винт. Нажал
кнопку запуска. Двигатель взревел, стремительно набирая обороты.
- Эй, товарищ капитан! Стрелять буду! - Часовой заорал истошно, но крик
его утонул в грохоте винтов.
В "вертушке" ожила рация.
- "Ястреб"! "Ястреб"! Вылет запрещаю! Ты меня понял, хер собачий?! -
Комполка не выдержал уставной формы и орал в микрофон свирепо: - Чигирик,
твою!.. Ты понял?! Запрещаю!
Последнее, что Чигирик услыхал перед тем, как выключить рацию, было
грозное слово "трибунал".
Отчаянно ругнувшись, он поднял машину "по-вертолетному".
Привычная вибрация вернула спокойствие. Чигирик снова ощутил себя летуном,
который вновь обрел крылья...
По степи, по нетронутой целине, по серой, выцветшей от летнего солнца
траве, поднимался до неба огромный хвост пыли. Это мчался, подпрыгивая на
кочках, гремя кузовом, "КамАЗ". Так лихо гоняют только отчаянные гонщики на
ралли "Париж - Дакар", стремящиеся пробиться в элиту автомобильного мира.
Чигирик крепко сжал зубы. Он видел горящий домик пикета ГАИ на развилке
дорог. Видел чадно дымивший остов трейлера, который так и не сумел прорваться к
станице через перекресток, прикрытый блокпостом. Он понимал, что именно оттуда,
снизу, в эфир летели призывы о помощи, на которые никто не отвечал. Да и стоило
ли ждать иного?
Это только Василий Иванович Чапаев, вскочив на коня, подавал команду: "За
мной!" Сейчас командиры умные, с дипломами и высоким чувством ответственности.
Они не кричат "За мной!", они подают команду: "Вперед, ребята!", оставляя во
всех случаях за собой право объявлять успехами поражения. Они верят, что их
подчиненные готовы умирать с улыбками на устах...
Приспустив нос, вертолет летел над шлейфом пыли.
Отбросив от себя белопенный хвост, словно перечеркнув наискосок голубое
небо, сорвалась с направляющих и понеслась вперед, обгоняя стремительный
винтокрыл, ракета. Сразу за ней пошла вторая.
В том месте, где мчался "КамАЗ", полыхнуло оранжевое пламя и вспухло
огромным клубом черного вонючего дыма...
Бой отгремел. Умчался в степь захваченный боевиками "КамАЗ".
Полуян вынул из автомата рожок магазина. Он был пуст. Швырнул в сторону.
Металл звякнул, ударившись о камни.
Хотелось пить. От сухости во рту казалось, что язык распух.
Полуян прошел в укрытие, выдержавшее два попадания гранат. Взял первую
попавшуюся на глаза фляжку, отвинтил пробку. Сделал большой глоток. Горло
обожгло: во фляжке был спирт. Он зло сплюнул и вернулся в траншею. Выпрыгнул из
нее, сел на камень.
Солнце перевалило зенит и покатилось к закату. В ушах все ещё звенели
недавно смолкшие выстрелы и взрывы. Полуян принюхался, горячий степной ветер уже
нес с собой трупный запах.
Транзистор, который перед началом боя никто не выключил, бормотал из-под
обломков бетонной плиты, под которой он оказался после прямого попадания
гранатомета. Полуян прислушался.
"Президент лично занят разработкой урегулирования положения в Чечне..."
Полуян встал, бросил автомат на землю и пнул его. Не оглядываясь,
направился в степь. Дошел до кургана. Медленным, почти стариковским шагом
поднялся на вершину. На юге в синеватой дымке едва уловимыми тенями маячили
силуэты далеких Кавказских гор. На севере в жарком мареве плавилась великая
степь. Где-то у горизонта в небо поднималось дымное черное облако. Это догорало
то, чему надлежало сгореть в войне...
Полковник Кутин, не перепоручая дела дежурному, набрал номер телефона
вечерней газеты "Городские новости". Ответа долго ждать не пришлось. Бюрократия
в редакции была минимальной. Если сотрудник находился на месте, он брал трубку
немедленно. Услышав женский голос, спросил недоверчиво:
- Галина Яковлевна?
- Я.
Полковник старался быть предельно галантным.
- Вас беспокоит гражданин Кутин...
Мгновение Кагарлицкая потрясенно молчала. Потом пропела:
- Валерий Борисович, ушам не верю! - И сразу зло пошутила: - Или у вас
ордер на мой арест?
Другому бы Кутин тут же выдал сдачу той самой монетой, но он говорил с
дамой и потому сдержался.
- Нет. У меня предложение.
- Я вся внимание. - Голос Кагарлицкой сочился медом.
- В Ковыльной банда чеченских боевиков напала на блокпост. Банда
разгромлена. Попытка взять станицу в заложники сорвана...
Разочарование мигом погасило приподнятое настроение Кагарлицкой. -
- Валерий Борисович! Обижаете. Мы работаем на читателя, а он уже от пуза
наелся рассказов о героических подвигах рссийских героев в Чечне.
- Что же вашего читателя может сегодня и интересовать? - Кутин не сумел
преодолеть потрясения откровением журналистки.
- Ну... - Кагарлицкая долго не думала. - Вот если бы станицу взяли боевики...
Кутин едва удержался, чтобы не швырнуть трубку.
- Простите, Галина Яковлевна, почему же вы не описали случай, когда вы
сами стали... - Слово "наложница" так и просилось на язык, но ронять марку
галантного собеседника Кутин не мог. - Когда сами стали заложницей?
Кагарлицкая растерялась. Воспоминания о гнусном насилии в ней ещё были
живы, и рана в душе не зарубцевалась.
- Запрещенный прием, Валерий Борисович. - Кагарлицкая явно расстроилась. -
Вы же знаете... Мы договорились... Ах, Господи!
- Прошу прощения, Галина Яковлевна. - Кутин ощутил себя отомщенным. -
Умолкаю. Хотел как лучше... Еще раз извините и до свидания.
Кутин повесил трубку и дал волю чувствам:
- Мать иху в лукошко! Если их имеют самих - это не для печати. Если нас -
всегда пожалуйста, раззвоним на весь мир!
Время лечит душевные раны, стирает память о павших и умерших, обсыпает
окопы, истончает ржой стреляные гильзы, оставшиеся на местах боев.
Стихают взрывы и пальба, война уходит, и над полями, трепеща крыльями,
снова взмывают жаворонки, чтобы залиться пронзительной песней любви.
Война уходит, но она никогда не умирает совсем. Каждое новое поколение
политиков преподносит своим народам запах свежей крови.
Затаившись под тонким слоем земли, ждут своего часа всеми забытые мины.
Умные профессорские головы изобретают новые средства ведения войны.
Честолюбивые генералы мечтают о лаврах полководческой славы. Каждый из них
верит, что его лебединая песня ещё будет спета.
Не несет благодати мира и церковь, которая, разделив людей на конфессии,
не в силах прекратить взаимной вражды.
Внешне примирившись с поражением, в тайном желании мщения плавят свои
сердца люди, ставшие врагами навеки.
Бредут по улицам инвалиды, потерявшие руки и ноги, с опаленными в огне
кровавых пожаров душами.
Никто никогда поименно не помнит павших. Да и зачем? Куда проще сводить
дело к цифрам - сто, двести, тысяча, десять тысяч погибших... Много их,
безвестных, полегло, ну и пусть лежат. Напишем на братской могиле "Никто не
забыт", и будет с них. Но в памяти народов летописцы будут закреплять, украшая
легендами, имена злодеев, проливших моря чужой крови.
И люди называют их великими политиками, выдающимися полководцами.
Те, кто вчера поднимали людей в атаку, и те, кто первыми выскакивали из
окопов и решали успех боя вчера, сегодня оказывались никому не нужными. Тот же,
кто был скромен в бою, но оказался на виду начальства, возвышался, получая новые
чины и звания.
Адмирал Антонов был переведен в Москву и обосновался в Главном штабе
Военно-Морского Флота.
Полковник Мохнач стал командиром бригады и получил звание генерал-майора.
Подполковника Терехова опознала жена среди обгорелых трупов, найденных в
урочище Черный ключ. Комиссия, проводившая расследование по факту гибели
двадцати девяти солдат батальона морской пехоты, не признала командира виновным
в трагедии.
Рядовой Крепаков вернулся домой. Через некоторое время он уже был
неизлечимым наркоманом.
Капитана Чигирика за самовольный боевой вылет и применение оружия
предупредили о неполном служебном соответствии и вскоре без пенсии досрочно
уволили в запас.
Подполковник Полуян ушел из милиции сам. Вместе с Иваном Медведевым он
занялся пчелами, завел пасеку. Получил разрешение на владение самозарядным
карабином "Сайга 20", изготовленным на базе автомата Калашникова. К чему только
ему, пчеловоду, боевое оружие?
Но офицер, после последнего своего боя отшвырнувший автомат, не верит, что
человек его профессии может сейчас прожить в нашей стране без оружия. Пусть
будет так, чтобы ему не пришлось его применить!
Александр ЩЕЛОКОВ
ЗАРЕВО НАД АРГУНОМ
Книга вторая
Офицерам и солдатам, их матерям и отцам,
живым и мертвым, всем, кого опалила своим
огнем война, посвящается эта книга.
"Собственно "триллерская" составляющая
у профессионального военного Щелокова
очень неплохая, но роман все-таки глубже,
честнее, важнее и говорит о самом больном
- без гнева, пристрастия, взвешенно и откровенно"
"Книжное обозрение" 18 марта 2002 г.
ЧЕЧЕНСКИЙ СЛЕД.
2000 г.
- Ряхин, притормози на углу Масловки.
- Чо так? - Ряхин мужик простой, бесхитростный, кто-то вдолбил ему в дурью
башку суворовский принцип, что каждый солдат должен знать свой маневр, и он
всегда лезет к старшим с вопросами, даже тогда когда лучше смолчать.
- Ты рули, рули, - недовольно буркнул лейтенант Валидуб, - все вопросы
потом.
Ряхин обиженно насупился и ударил по тормозам. Завизжали, запели шины,
дымясь на асфальте. Пассажиров в машине качнуло.
- Здесь встать?
- Здесь, будь ты неладен. Что так тормозишь резко? - Валидуб злился, и
Ряхин довольно улыбнулся в рыжие усы, благо пассажиры, сидевшие позади, не
видели выражения его лица.
Валидуб увалисто вылез из машины. Поманил в открытую дверь за собой
сержанта Лысова, и они вдвоем направились к месту, где торговали астраханскими
арбузами.
Огромная куча темно-зеленых с черными полосами плодов лежала запертая в
железном решетчатом ящике. Возле неё стояли два азербайджанца - молодые крепкие
парни, усатые и горбоносые.
- Как у вас тут с общественным порядком? - спросил лейтенант Валидуб,
подходя. Он остановился, расставил ноги на ширину плеч и стал выразительно
помахивать "демократизатором" - резиновой дубинкой длинной и толстой. - Никто
вас не обижает?
- Никто, начальник, - продавец, который выглядел постарше, заискивающе
улыбнулся.
- Вот и отлично, ребята. Если что - прямо ко мне. - Валидуб пристукнул
дубинкой по прутьям арбузной клетки. Металл глухо застонал от тяжелого удара. -
А сейчас выбери пару "шариков". Вот этот и этот. Пусть твой напарник отнесет к
машине.
Младший сержант Лысов, стоявший за спиной Валидуба, лыбился. Ну,
лейтенант! Ну, хват! В случае чего лопнешь, а ничего противозаконного не
докажешь. Азер сам предложил арбузы, сам донес до машины, сам уложил их в
багажник. Что поделаешь - уважают милицию торговцы. Хорошо знают, кто их
защищает и бережет.
Когда "ментовоз" - белый "Мерседес" с синими номерами и буквами "ПГ" на
бортах и крышке багажника скрылся из виду, азербайджанец, сам оттащивший и
загрузивший товар в машину, вслух выругался и смачно сплюнул на асфальт.
- Гёт вере, вере... Слушай, Рустам, надо взять два-три арбуза и вколоть туда
шприцем дзентрию...
- А, Керим, лучше холер или спилис. Где я тебе дзентрию достану?
- Да здравствует мир во всем мире, - сказал Керим, - и холер на московский
милиций!
Оба понимающе рассмеялись.
- Ряхин, - сказал Валидуб, когда машина тронулась. - Гони на Писцовую.
Надо один адресочек проверить.
Лысов скрыл улыбку. Он знал: лейтенант навещает на дому проститутку Люсю
Макухину, с которой схлестнулся во время одной из облав на "ночных бабочек"
столицы, и теперь поддерживает с ней постоянную связь.
Когда машина остановилась, Валидуб вынул из багажника самый крупный арбуз.
- Остальное вам, мужики. Пока!
Вечером свои торговые владения объезжал хозяин арбузной торговли Джабраил
Мамедов крутой бакинский авторитет, глубоко пустивший корни в московскую почву и
прижившийся здесь. Торговец Керим доложил шефу о событиях дня, не забыв
рассказать о милицейском налете и о своем желании напустить на ментов дзентрию.
Кериму казалось, что его забота о товаре будет оценена по достоинству. Однако
шеф все воспринял всерьез.
- Ты понимаешь, что такое дзентрия? - спросил он строго. - Это
бактрологическая война. Совсем не то, что нам нужно. Необходимо действовать
политическими методами. Ты понял?
- Как это политически? - спросил Керим.
- Очень просто. Как ты думаешь, почему йахуды не сумели завоевать Сирию,
Ливан, Ирак, и легко завоевали Россию? Ладно, скажу сам: они шли на арабов с
оружием и получали отпор. А в Россию они приехали со своей хитростью и деньгами.
Русские раскатали губы и попали в зависимость. Какой вывод?
- Какой? - спросил Керим.
- Ты ахмак. Свою выгоду видишь только в копейках. Выгода в другом, Керим.
У денег инфляция. У отношений между людьми инфляции нет. Есть процент. Ты
радоваться должен, что у тебя мент арбузы берет. Пусть берет. Если я ещё услышу
про дзентерий, отверну тебе башку. Мент, который берет - это очень хорошо. Когда
не берет - плохо.
Керим вздохнул.
- Этот готферран много берет. Скоро торговать будет нечем.
- Замолчи. Ты думаешь, он ещё сегодня приедет?
- Обязательно. Этот паразит как муха на мед летает сюда.
- Хорошо, Керим, я здесь останусь с тобой и посмотрю на него со стороны.
Ты заранее отбери четыре арбуза. Самых лучших. И отложи в сторону.
- Ага, зачем? Он как голодный пес их ухватит и спасибо не скажет.
- Пусть хватает. И спасибо не надо. Если ты, Керим, хочешь войти в чужой
дом, который охраняет злая собака, не стесняйся подкармливать её мясом. Злые
собаки хорошо запоминают руки, которые дают ей пищу. К каждому бесплатному
арбузу можешь добавлять ему ещё три рубля сдачи. Ты меня понял?
- Понял, ага.
- Отлично. А ты Рустам, - теперь Джабраил обратился ко второму торговцу, -
слетай на Петровско-Разумовский рынок. Найди там Стопора. Ты его знаешь?
- Э, конечно знаю...
Петька Стопор - наркоман и мелкий карманник был известен всем, кто связан
с торговлей. За дозу этот хмырь был готов выполнить для заказчика любое дело,
вплоть до того, что мог найти дешевого киллера или взломщика, для проникновения
в чужую квартиру. Главное для Стопора - заработать порцию кайфа.
- Вот найди его и тащи сюда. Пусть он посмотрит на мента вместе со мной.
- Зачем, ага? - любопытный Керим все хотел знать и понимать. Он
старательно учился у шефа искусству владеть Москвой.
- Много знать будешь - скоро помрешь, - отрезал Джабраил. Тем не менее
пояснил: пусть учится молодежь. - Пусть этот наркоман походит за ментом и узнает
о нем все, что можно узнать. Знание - сила. Слыхал такое? Учти - это верно.
Валидуб сел на смятой постели подруги, свесил ноги, почесал грудь. Потом
встал и потянулся, разведя руки в стороны. По солдатской привычке одевался
быстро: поддернул штаны, задернул замок-молнию на ширинке, подтянул брючный
ремешок.
Опустился в низкое мягкое кресло, заложил ногу на ногу. Вынул из кармана
пачку сигарет "Ява". Прежде чем закурить звучно зевнул, широко раскрывая рот с
ровными белыми зубами.
Люся, подпрыгивая на одной ноге, надевала черные полупрозрачные трусики.
Полные красивые груди с темными окружьями сосков возбуждающе подрагивали.
- Все забываю спросить, какой у тебя размер? - лениво спросил Валидуб,
доставая зажигалку.
Люся, уже подтянувшая трусики, подхватила обе груди ладошками, будто
выложила на блюдо.
- Четвертый.
Валидуб удовлетворенно хмыкнул.
- Как у Арины Шараповой.
- Кто это, - спросила Люся.
Валидуб имел в виду известную дикторшу московского телевидения, чье лицо
ежедневно мелькало на голубом экране и то, что его сопостельница её не знала
показалось ему удивительным.
- Ты что, телик не смотришь?
- У меня ночная работа, - объяснила Люся и вдруг в её голосе прорезалась
нотка ревности. - Ты что её лапал?
Валидуб закурил, с наслаждением затянулся, выпустил струю дыма.
- Нет, детка, лапаю я тебя, а об этой читал. В газете. Телевизионные сучки
от зрителей размеров своих титек не скрывают
- А-а, - разочарованно протянула Люся и прошла к гардеробу. Валидуб звучно
шлепнул её по упругой попе ладонью.
- Вот что, лошадка, завтра поедем рыбачить.
Люся перед вечерним выходом на творческий поиск клиентов выбрала платье и
повернулась к нему лицом.
- Это ты сам моей мадам скажи. У меня завтра рабочий день. Может она меня
не отпустит.
- Еще чего? Я, этой суке, такое устрою. Запалю её салон досуга с двух
сторон. Так и передай.
"Рыбачили" Валидуб и Люся на диком пляже Москва-реки. И в тот раз он
поступил, как всегда. Поставил свое личное "Ауди" в тень раскидистой ветлы, сам
отошел в кусты тальника, постелил на траву старое одеяло и прилег так, чтобы
видеть свою машину и пляж.
Люся, покачивая бедрами, легкой походкой двинулась вниз к реке.
Осмотрелась. Бросила на песок дерюжку и легла на спину. Купальный ансамбль -
бюстгальтер и трусики - шириной напоминавшие узкие ленточки, плотно облегали её
грудь и живот, подчеркивали богатый рельеф молодой фигуры.
Щука, которую рыбак пытается поймать на живца, ведет себя в реке куда
осмотрительней, чем мужик, внезапно увидевший на берегу привлекательную и по
всем признакам одинокую женщину. Поэтому охота щучки на рыбака бывает более
простой и результативной.
Уже через две минуты после того, как Люся улеглась на песочке, с места
поднялся уже немолодой, но все ещё достаточно фигуристый мужчина. Его имидж
слегка портила только большая плешь и небольшое брюшко, начинавшее наливаться
внутренними силами.
Он прошел к Люсе уверенным шагом, бросая ленивые взгляды по сторонам.
Подошел, сел на песок рядом с ней и только после этого спросил:
- Можно присесть?
Люся небрежно взглянула на него поверх оправы темных модных очков. Одного
взгляда ей хватило, чтобы определить в подошедшем искателя бесплатных
удовольствий. Ответила ему с откровенным пренебрежением:
- Посидите, только не долго.
Мужчина, судя по всему, слегка растерялся.
- Что так? Я мешаю?
- Конечно, - голос Люси звучал спокойно. - Вы здесь кайфуете на
солнцепеке, а я пришла поработать.
Чего-чего, а подобной откровенности от красивой, вызывающе сложенной
девицы мужчина не ожидал.
- Вы... - начал он, ещё не веря себе, что правильно понял её слова.
- Да я. - Люся поправила очки. - Что, не похожа? Ладно, не нравится -
отвали...
Она никогда не лебезила перед мужиками, если видела, что с них нельзя
сорвать свой куш.
- Ах ты, курва!
Мужчина возмущенно вскочил, отряхнул трусики от песка и двинулся к своему
зонтику.
- Пошел, козел! - бросила ему вослед Люся и улеглась поудобнее.
Рыбалка начиналась не очень удачно. Ко всему вокруг не было заметно
одиноких мужиков, которых можно было бы подцепить на крючок. Говорят, что в Тулу
не принято ездить со своим самоваром. Какого же черта мужики ездят на пляжи с
женами? Разве это не такая же глупость?
Люся прикрыла глаза, с удовольствием греясь под лучами умеренно жаркого
солнца. Томная лень все больше овладевала ею, навевала легкую дрему.
Неожиданно рядом хрустнул песок. Люся приоткрыла один глаз и увидела, что
возле нее, загораживая свет солнца стоял плотный мужчина типичной кавказской
наружности в красных плавках и белой панамке с торговым знаком фирмы "Найк".
- Познакомимся? - спросил он. - Имею особое желание.
- Почему нет? - ответила Люся спокойно и с хищным прищуром посмотрела на
подошедшего. - Иметь желания хорошо.
- Куда поедем? - спросил кавказец низким взволнованным голосом. Похоть его
оказалась сильнее осторожности. - К тебе или ко мне?
- Можно и здесь, - Люся решительно отвергла предложение куда-то поехать. -
У меня рядом машина. В ней удобно...
- Пошли.
Они двинулись к машине. Люся шла впереди с нарочитой задиристостью вихляя
задом. Клиент тянулся за ней, обалдевший от накатившего желания. Он то и дело
прикладывал руку к причинному месту, чтобы бугрение плоти под плавками не сильно
бросалось в глаза и сопел, будто взбирался на крутую гору.
Подойдя к машине, Люся открыла дверцу. Посмотрела на страждущего сына
Кавказа.
- Сюда.
Тот пригнул голову и полез внутрь машины. Немного выждав, Люся нырнула за
ним...
Человек, носящий форму, только тогда соответствует назначению, когда
гордится своим мундиром и чином. Валидуб в этом отношении был образцовым
служакой. Ох, как он любил свою форму! Мундир - это власть. Это авторитет. Это,
ко всему, красота - погон новенький, звездочки на нем граненые. На рукаве
красочная нашлепка - "МВД РФ". Сила и блеск! Он идет, а все видят - здоровенный
как лось дядя не просто прохожий чувак, к которому запросто могут пристать
хулиган, попрошайка или обнаглевший вконец рэкетир. Дядя при исполнении. Сунься
к такому, он сгоряча применит оружие и прокурор признает правомерность подобного
деяния, поскольку настоящая власть держится на страхе и повиновении. Настоящей
власти умной быть не обязательно, а вот собственной строгости ей опасаться
незачем.
Увидев, как Люся с клиентом влезли в машину, Валидуб вышел из-за кустов.
Одернул китель, поправил бронежилет, чтобы сидел поудобнее. Проверил ребром
ладони прямоту линии нос - кокарда на форменном кепи. Выправил грудь, чтобы
гляделась она колесом, и, помахивая резиновой палкой, пошел к машине.
Сценарий, отработанный до мелочей, Люся выдерживала с точностью до
секунды.
Медленными ласкающими движениями рук она готовила поле деятельности.
Мужик-сластолюбец заводился все больше и больше. Он мурлыкал как кот, которого
гладит хозяйка. И бормотал заплетыкающимся языком:
- Ну, давай! Давай! Начинай же!
Когда Люся поймала ладонью жилистую шею распалившегося страстью лебедя и
сделала вид, что готова откусить его задорную голову, дверца машины
распахнулась.
- Так!
Ох, сколько строгости наполняло голос Валидуба. Зевс-громовержец и тот
вряд ли сумел бы так выразительно продемонстрировать возмущение - без громовых
раскатов, но с холодной подавляющей чужую волю угрозой.
- Так! Значит совокупляж? В извращенной форме?
Глаза мужика-сластолюбца чуть не вылезли из орбит. Он дернулся, но женская
рука все ещё твердо сжимала внезапно ослабевшую шею синей птицы счастья, и
вырваться ему не удалось.
- Сейчас вы, гражданин, - Валидуб приставил конец дубинки к подбородку
дурака, которого застукал на горячем, - пройдете со мной в отделение. В том виде
как есть.
- Плавки! - заорал кавказец. - Где они?! Ты куда их дела?
- Да уж сиди, - Люся нервно дернула перепуганного клиента за то, что
держала рукой и тот взвыл от боли. - Я сейчас переговорю с товарищем
милиционером. - И без паузы воркующим голосом заговорила с Валидубом. - С вами
можно пошептаться, гражданин начальник?
- О чем собственно? О взятке, что ли?
Валидуб не убавил строгости в тоне, но сделал шаг в сторону от машины.
Люся вылезла наружу, захлопнув за собой дверцу. О чем она шепталась с
ментом, несчастный затворник, торопливо натягивавший плавки, не слышал.
Вскоре дверца открылась.
Люся говорила хриплым шепотом.
- Он готов тебя отпустить за две сотни.
Герой-любовник любил сладкое, но деньги ценил не меньше.
- Давай так, сто я, сто - ты.
- Пошел ты! - Люся не сдерживала эмоций. - Это он с тебя берет, козел!
Мужчина тяжело вздохнул.
- Ну, ты и курва! - Посмотрел на мента. - Пошли, заплачу.
Вдвоем они прошли к месту, где лежала одежда кавказца. Тот нагнулся, вынул
из кармана пиджака портмоне, раскрыл его. Дразня взгляд, там лежала пачка
сотенных кредиток с зелеными яркими спинками.
Валидуб нервно облизал губы.
- Бери, сколько надо, - сказал мужик обречено. - и забудем. Ты меня не
видел, я тебя. Понял?
Валидуб протянул руку к деньгам. На мгновение она зависла над портмоне.
Пальцы хищно подрагивали. Лейтенант примерялся. Он боялся продешевить и в то же
время опасался ухватить лишку. Для этого надо было точно оценить состоятельность
лоха. Пачка баксов выглядела солидной и, если взять пять купюр, заметно её
толщина не уменьшится.
Решившись, Валидуб щелкнул пальцами, ещё раз облизал губы и сдвинул в свою
сторону пять бумаг.
- Так можно? - спросил но, демонстрируя умеренность аппетита.
- Бери, - с нотками безразличия в голосе согласился кавказец.
Валидуб дернул банкноты на себя, как игрок, сдающий карты, сложил их вдвое
и сунул в карман. Сказал строго:
- В другой раз... Надо уважать общественный порядок... Надеюсь, вы понимаете...
Мораль и все такое...
- Надейтесь, - пообещал обобранный. Тут же отвернулся и стал собирать
вещи.
Нежданный посетитель вошел к начальнику отделения милиции без стука,
небрежно толкнув дверь ногой. Вошел, на мгновение задержался на пороге. Вдохнул
воздух, густо провонявший табачным дымом и кислым запахом не стиранных носков,
потом решительно шагнул к столу.
Начальник отделения подполковник милиции Кошелев не только не встал, но
даже не шевельнул на стуле задом. При обращении к нему граждан на улице,
подполковник обязательно делал отмашку рукой от пупка к виску и назад, но
поскольку к пустой голове ладонь не прикладывают, посетителям, заходившим в
кабинет, почестей он не оказывал. Тем приходилось довольствоваться лицезрением
милицейского начальника.
- Депутат государственной Думы Курчалоев, - представился вошедший. Вынул
из кармана удостоверение, закатанное в прозрачный пластик и положил на стол под
нос Кошелеву. Пластик громко щелкнул. - Член комитета Думы по безопасности.
Кошелев, бросив беглый взгляд на документ, встал и вытянулся.
- Милости прошу. Присаживайтесь. - И сразу представился. - Подполковник
Кошелев Денис Константинович.
- Спасибо, - гость чинно сел, предварительно поддернув брюки, чтобы
штанины не сминались на коленях. - Буду говорить без предисловий. Можно?
Кошелев кивнул.
- Насколько мне известно, у вас служит лейтенант Валидуб, - Курчалоев
пристально смотрел на подполковника. - Я правильно назвал фамилию? Есть такой?
Кошелев склонил голову, показывая, что ошибки нет.
- Вы его можете пригласить для участия в разговоре?
Кошелев потянулся к мультитону. Нажал клавишу.
- Валидуба ко мне! Бегом!
Минуту спустя в кабинет вошел лейтенант. Остановился у двери.
- Это он? - спросил Курчалоев.
- Он, - мрачно подтвердил подполковник, инстинктивно предчувствуя, что
разговор не будет приятным.
- Тогда значит что именно этот ваш лейтенант, если говорить прямо, силой
вытряс у азербайджанских торговцев арбузами пятьсот долларов наличными...
- Товарищ подполковник, - Валидуб чуть не задохнулся от возмущения. -
Какие пятьсот долларов?! Этот гражданин что, вел следствие? У него есть
доказательства?! И кто он вообще такой?!
- Молчать! - Кошелев в запале стукнул ладонью по столу. - Обосрался и
стой, пока тебя не спросили. Когда спросят - ответишь.
- Значит, нужны доказательства? - Курчалоев встал, прошелся к двери,
открыл её. - Войдите, господин Мамедов.
Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы Валидуб понял о каких арбузах
пойдет речь. Вошедший был тем самым кавказцем, которого он нахально обобрал на
пляже вчера.
- Вы не знакомы? - спросил Курчалоев издевательски. - На всякий случай у
меня есть видеоматериал о вашей вчерашней встрече...
Он с ехидством посмотрел на подполковника.
- Если честно, Денис Константинович, случай мелкий, и я бы не хотел из-за
него вас подставлять. Однако дело идет о Мамедове, гражданине иностранного
государства. Правда, ближнего зарубежья, как иногда говорят, но практически это
дела не меняет. Вы сами знаете, как все может сложиться. Положат на стол вашего
министра ноту посольства Азербайджана. Уверен, он сразу скажет: дайте ответ
министерству иностранный дел, что лейтенант Валидуб и подполковник Кошелев у нас
давно не работают. Их уволили по неполному служебному соответствию месяц назад.
Может так быть?
- Может, - согласился Кошелев и тяжко вздохнул. Ладони у него стали
мокрыми. - Надо же, что натворил этот засранец? Простите, но вы понимаете,
господин депутат, с каким народом мне приходится работать? То одно отмочат, то
другое. А отдувается за все их начальник.
В голосе Кошелева звенели страдальческие нотки. К своей нынешней должности
подполковник, начавший службу простым милиционером, двигался с тем же трудом, с
каким шахматная пешка одолевает шесть клеток, отделяющих её от ферзевого поля,
не пропустив ни одного хода, не съев ради карьеры ни одной противостоявшей ему
фигуры и только за счет старательности и преданности делу добрался до цели,
которую наметил ещё в начале карьеры.
- Виноват, - вдруг сказал Валидуб. Он понял, что версия с арбузами
подброшена ему как спасательный круг. Чего потребуют кавказцы взамен не было
ясно, но это все может случиться потом, а сейчас лучше признаться. - Да, я взял
деньги, но взял в долг. Господин Мамедов должно быть меня не понял. Я отдам.
Могу прямо сейчас.
- Конечно, отдайте, - охотно согласился Курчалоев.
Валидуб вытер пот со лба и полез за бумажником.
- Я сейчас, сейчас...
Курчалоев, наблюдая за ним, улыбался. После того, как деньги вернулись к
законному владельцу, депутат обернулся к Кошелеву.
- Вот что, Денис Константинович, вы мне понравились. Своей
справедливостью. Если бы у нас в милиции все были такими...
Кошелев смутился. Лесть была откровенной, по-кавказски напористой и
принимать её без сопротивления особенно в присутствии Валидуба ему не хотелось.
- Но, но оставьте! Какой я там справедливый.
- Не скажите, - Курчалоев цвел улыбкой. - Я не из тех, кто кому-то
старается угодить. У нас на кавказе так: вы к нам хороший, мы к вам тоже такие.
Только взаимность. Только так должны жить люди.
Кошелев не стал возражать. В конце концов превосходные степени и
восхваления у кавказцев в традиции и на это просто не стоит особо обращать
внимание - они разойдутся и все забудется. Однако произошло неожиданное.
- Слушайте, командир, - Курчалоев вдруг вспыхнул новой волной вдохновения.
- Есть идея. У Мамедова скоро из Дагестана в Москву пойдет трайлер. Большой
фургон с товаром. Груза в нем не очень много. Он загрузит туда полторы тонны
арбузов. Для московской милиции. Бесплатно. Благотворительный подарок. Как на
такое смотрите?
- Хорошо смотрю, - без сопротивления одобрил идею Кошелев.
Он не видел причин для возражения. Благотворительность никто осудить не
сможет, а выгода её очевидна. В уме Кошелев уже прикинул раскладку: кому и
сколько арбузов, полученных на халяву он выделит. В министерство - полтонны. В
городское управление внутренних дел - тоже. И себе... Короче, по честному. И,
утверждаясь в готовности поддержать здоровую инициативу, спросил:
- Что для этого нужно?
- Пустяк, - Курчалоев потер лоб, соображая. - Сможешь послать своего
сотрудника в Махачкалу? Туда он поедет за мой счет. Назад возвратится с
трайлером. Сейчас у нас на дорогах сложности: посты, мосты, блокпосты... Сам
понимаешь, такая обстановка. Вот его, Валидуба и посылай. Дай ему бумагу с
печатью, чтобы не чинили препятствий. А лейтенанту будет урок: если в долг брал,
надо отдавать не из под палки. Как, пойдет?
Он протянул подполковнику руку.
Молодой мужчина в черной шапочке-бейсболке с большими желтыми буквами USA
на тулье, в джинсовых брюках и белой рубашке, с небольшим чемоданчикомдипломатом
в руке, быстрым шагом поднялся из подземного перехода, и вышел на
шумный проспект в одном из спальных московских районов. На мгновение остановился
и огляделся. Небо затягивали серые угрюмые тучи. Моросил мелкий нудный дождь.
Мужчина поднял вверх сложенный зонтик, нажал на кнопку, и над его головой
распахнулся большой черный купол.
В нескольких метрах от перехода у обочины стоял серебристый "Мерседес". Со
стороны универсама "Перекресток" к машине спешил её владелец - крупный человек в
сером под цвет своего авто костюме. На ходу он вынул из кармана темную коробочку
- электронный ключ противоугонной системы - и нажал кнопку. Узнав хозяина,
защита пискнула, сообщив, что отключилась и открывает владельцу доступ в машину.
В тот же миг без малейшего интервала рядом с машиной ухнул тяжелый взрыв.
Мужчина в сером костюме вскинул голову, не поняв, в чем дело. И увидел,
как большой черный зонт, растерзанный в клочья, взлетел высоко вверх, а человек,
державший его исчез с глаз.
Исчез, испарился в полном смысле слова - был и его вдруг не стало.
Там, где он только что стоял, вспух большой огненный шар. Вспух и с
грохотом лопнул, рассыпавшись ошметками плоти, оплеснув все вокруг кровавыми
брызгами.
Автомобилист инстинктивно закрыл руками, но все же опоздал. В лицо ударили
капли ещё горячей, но уже мертвой крови. Серый костюм покрылся множеством бурых
пятен.
Автомобилист по инерции сделал шаг к машине и в ужасе увидел, как на
чистый серебристый капот с мокрым стуком шлепнулся кусок мяса...
- А-а-а!!! - дико завопила женщина, белое платье которой вдруг стало
красным от забрызгавшей её крови.
Старик в шляпе с палочкой в руке громко закричал:
- Милиция! Где милиция?!
А молоденький милиционер в серой форме и бронежилете, что-то взволнованно
говорил в микрофон портативной рации.
Оперативные группы федеральной службы безопасности и управления внутренних
дел появились на месте происшествия почти одновременно. Большой участок
асфальта, залитый кровью и опаленный огнем, а также серебристый "Мерседес",
запятнанный бурыми кляксами и с помятой взрывом дверцей, с лежавшей на капоте
частью ноги человека, были окружены белой пластиковой лентой с широкими красными
полосами.
Как всегда в подобных случаях, напирая на хлипкое ограждение, стояла
довольно плотная толпа зевак, которых как мух привлекает вид крови, разбитых
автомобилей, искалеченных тел и чужих страданий. Привычные к показу сцен насилия
в кино и на телевидении, люди хотят обогатиться живыми впечатлениями, чтобы
потом делиться ими с друзьями и знакомыми, говоря при этом: "Я все видел сама".
Дождик сеял и сеял, мелкий, промозглый, противный и это заставляло
следователей спешить - морось быстро стирала с предметов следы страшного
происшествия, которые следовало закрепить, занести в протоколы, пока они не
исчезли совсем.
Следователь-криминалист капитан Василий Карпенко работал в паре с
заместителем начальника отдела подполковником Алексеем Ярощуком.
Первым делом они опросили сержанта Пряхина, милиционера патрульно-постовой
службы, который стал свидетелем случившегося и первым сообщил об этом в
отделение.
Впрочем, рассказать что-либо полезное Пряхин сразу не смог. Взрыв - это
взрыв: бух! - и что было, того не стало. Сообразить не успеваешь, а все уже и
окончено, где уж там успеть разглядеть. Поэтому следователи буквально терзали
сержанта вопросами.
- Вспомните, - давил на Пряхина Ярощук, - подозрительные лица,
подозрительные машины... Ну, так и ничего?
Свидетель, если это даже работник милиции, инструмент следствия
ненадежный, но без него в работе не обойтись.
Пряхин, в который уже раз за время их разговора, пытался изобразить
предельную сосредоточенность.
- Что я видел? Поначалу вон та серая машина... ну, пискнула у неё система
сигнализации... Громко вякнула... Потом взрыв. Я уже туда не смотрел. Взялся за
рацию. Да, точно. Нет, ещё видел как сразу от универсама отъехала машина...
- Какая машина?
- Черный "Ниссан".
- Номер заметили?
- Ну, это 222 ху, - Пряхин запнулся и продублировал буквенный индекс
словами. - Харитон, Ульяна... Первую букву не запомнил.
- Хорошо, - похвалил Ярощук. - Почему запомнили? Было что-то
подозрительное?
- Нет, но как-то уж так... просто обратил внимание. Все сразу сюда
бросились, а машина вдруг отъехала.
- И куда она отъехала? Заметили?
- Пошла сразу направо, потом на разворот и встала на той стороне бульвара.
- И долго там стояла?
- Не обратил внимания. Во всяком случае, когда опергруппа подъехала, она
ещё там была.
- Кто-то из машины выходил? Приближался к месту взрыва?
- Нет, такого не было.
- Хорошо, какой номер у машины? Повторите.
- 222. Харитон, Ульяна.
- Ну, "ху" запомнить несложно. А как с цифрами?
- Это ещё проще. 22 в "Блэк Джек" - проигрыш по чистой.
- Играете в казино?
- Нет, дежурил там и вник.
- Молодец, Пряхин. Отлично. Глаз у тебя - алмаз. Спасибо, ты заметил
многое...
Дольше других они занимались с владельцем серебристого "Мерседеса"
коммерсантом Бражниковым.
- Простите, Валентин Матвеевич, - начал с ним разговор Ярощук, - мы вас ни
в чем не подозреваем. Скажу больше, то что вы оказались в зоне взрыва, то как
выглядят ваш костюм и ваша машина, лучше всего доказывает, что подвергать себя
такому риску причастный к террористическому акту человек не стал бы. Тем не
менее вы, на наш взгляд, приняли в происшествии непосредственное участие.
Уточню: возможно, приняли...
- Это каким же образом?
- По случайному совпадению. Вы инициировали электронный замок в своей
машине. По показаниям свидетелей, взрыв последовал сразу за сигналом охранной
системы.
- Я это тоже заметил, но оба события не связал воедино...
- Тем не менее, придется у вас попросить электронный ключ на экспертизу.
Его вам возвратят. Вместе со справкой, что машина повреждена взрывом, а не в
результате вашей ошибки на дороге...
Опросив ещё несколько человек, назвавшихся свидетелями, и ничего нового не
узнав, Ярощук и Карпенко осмотрели собранные в пластиковые пакеты материальные
свидетельства преступления, на юридическом языке именуемые "вещественными
доказательствами".
В какой-то момент капитан Карпенко посмотрел на бетонный козырек,
нависавший над входом в универсам. Подумал.
- Пожалуй, я туда заберусь.
Ярощук бросил взгляд вверх.
- Ты думаешь стоит?
Они понимали друг друга с нескольких слов.
- Где наша не пропадала!
Карпенко прошел в универмаг. Спустя некоторое время "секьюрити"
"Перекрестка" в форменном костюме с желтой нашивкой на нагрудном кармане открыл
ему окно. Карпенко выбрался на козырек.
Ярощук наблюдал за его действиями снизу.
- Ничего?
- Кое-что...
Карпенко поднял с бетона какой-то предмет, положил его в полиэтиленовый
пакет и вернулся к открытому окну.
Вскоре он уже был внизу. Сунув руку в перчатке в пакет, он извлек из него
обрывок джинсовой ткани, перепачканной кровью. Это был фрагмент брюк убитого
взрывом человека с боковым карманом.
- Что там? - спросил Ярощук.
- Сейчас глянем.
Карпенко сунул два пальца внутрь кармана, вывернул его наружу и вынул
оттуда прямоугольную карточку с фотографией, закатанную в прозрачный пластик...
- Подполковник Ярощук? Алексей Николаевич? - от следственной группы
федеральной службы безопасности отделился человек, такой же безликий, как
остальные. Только по голосу и уверенности, с какой он держался, можно было
догадываться - он здесь старший. Мужчина держал в руке раскрытую трубку
мобильного телефона. - Это вас. Генерал Куликов.
Ярощук взял трубку без особой охоты.
- Слушаю.
Громкий и хорошо узнаваемый голос начальника управления был по-командирски
строг, и требовал беспрекословного подчинения.
- Ярощук, сворачивайся. Мы тут взвесили и решили - пусть дело ведут
соседи. Ты меня понял? Закрывай все и возвращайся.
- Ефим Лукич, - Ярощук пытался хотя бы выяснить, что случилось. На работу
он никогда не напрашивался, но и бросать начатое не любил. - Мы только начали, и
я хочу понять...
- Вот и отлично, - генерал не собирался давать объяснений. - Только начал
- не жалко бросить. А понимать незачем.
Связь прервалась.
Ярощук вернул трубку владельцу. Посмотрел на него, и качнул головой,
обозначая согласие.
- Нет, так нет. Мы уезжаем.
- Что-нибудь интересное у вас есть? - спросил конкурент, который так и не
захотел представиться Ярощуку. - Мы приобщим к делу.
- И рад бы, - ответил Ярощук, - но ничем помочь не сможем. У нас - пусто,
- он развел руки, открыв ладони собеседнику: вот, мол, глядите.
Не прощаясь, Ярощук повернулся и отошел к Карпенко.
- Вещдок не отдаем. Есть желание кое-что проверить. Соседи зашевелились,
значит, уже догадались, в чем дело. Попробуем и мы, как ты думаешь?
- Согласен, - сказал Карпенко.
Уильям Б. Редгрейв со школьной скамьи мечтал стать публичным политиком. В
идеальном варианте - сенатором Конгресса США. Воображение Билла, так Редгрейва
звали приятели, поражали лощеные джентльмены, которые решали судьбы Штатов,
определяли политику правительства и обо всем - будь то экономика, международные
отношения, военно-политические проблемы или перспективы развития цивилизации -
говорили уверенно, судили без сомнений, и речи их в Конгрессе на любые темы
звучали чертовски убедительно.
Способности к политическому анализу у Билла в полной мере обозначились в
университете, когда он написал дипломную работу "Европейский Союз как глобальный
вызов экономическому влиянию Соединенных Штатов". Именно с этой работы и
началось вхождение студента в большую политику.
Билл отнесся к выбранной им самим теме с большим старанием. Он собрал
массу оригинальных материалов, найденных в прессе, в сети Интернета, обобщил их,
проанализировал и сделал вывод, что объективное развитие и укрепление
Европейского Союза ни в политическом, ни в экономическом отношениях не выгодно
Соединенным Штатам.
Работая над темой, Билл никогда не думал, что дипломные работы интересны
кому-то кроме их пишущего и преподавателя, обязанного поставить студенту оценку.
Однако он ошибся. Несколько дней спустя после сдачи рукописи профессору Райту у
выхода из университета Билла остановил молодой джентльмен, одетый в строгий
официальный костюм в техасской шляпе с большими полями.
- Мистер Редгрейв? Я доктор Уильям Форстер из Колумбийского центра
политических исследований. Мы можем поговорить?
- О чем? - первым делом хотел поинтересоваться Билл, но сдержался и
ответил согласием: - Да, конечно, сэр.
- У меня машина, - сказал Форстер, - но может быть мы немного пройдемся
пешком?
Прогулка длилась более часа. За это время Форстер доказал Биллу, что он
серьезно изучил его дипломную работу и высоко её оценил.
- Если вас устроит, мистер Редгрейв, - предложил Форстер, - мы готовы
купить ваше исследование.
Предложение потрясло Билла. Он никогда даже не задумывался, что на
университетском дипломе можно сделать деньги.
- Что значит купим, сэр?
- Это означает, что вы получите сумму, о которой мы договоримся. Однако
после того вы потеряете на свою работу авторское право. Об этом мы тоже
договоримся.
- И сколько может стоит диплом?
- Назовите свою цену.
- Две тысячи, - не надеясь на согласие сказал Билл, но ошибся.
- Это конечно много, - ответил Форстер не задумываясь, - но чтобы вы
поняли серьезность наших намерений - пойдет. И еще. Мы предлагаем вам работу в
нашем Центре. Как вы на это посмотрите?
Билл на предложение посмотрел хорошо и уже три месяца спустя, после
множества проверок и тестов работал в специальной группе аналитиков, которая,
как оказалась, входила в состав Центрального разведывательного управления,
знаменитого на весь мир ЦРУ.
С первых шагов на поприще разведки Билл понял, что впрягся в колесо
огромного насоса, который перекачивал информацию по закрытым каналам в Центр.
Она собиралась в огромном отстойнике, в глубинах которого могла утонуть любая
истина. Аналитики Центра, сидевшие у краев резервуара, вычерпывали содержимое,
выбирали из него наиболее вкусные кусочки, выкладывали на блюдо в виде
официальных записок, украшали гарниром умных слов и несли к тем, кому по чину
положен было дегустировать информационное хлебово.
При этом те, кто стояли ближе других к столу, за которым государственные
мужи вкушали предназначенные только для их глаз сведения, точно знали вкусы
джентльменов, которым подавались блюда. Они инстинктивно опасались подложить на
тарелочку информацию, которая вызывала у начальства несварение, изжогу или
стойкую аллергию. В результате те, кто принимали ответственные государственные
решения, были уверены в мудрости собственных действий, хотя на деле почти все
они, хотя и в разной степени оказывались жертвами информационных манипуляций
аналитиков.
Поэтому Билл нисколько не удивился, когда в речи сенатора Доула,
произнесенной на закрытом заседании комиссии Конгресса по безопасности узнал
свою дипломную работу. Так для него открылась одна из тайн высокой эрудиции
американских сенаторов и то, почему их речи всегда звучат столь убедительно.
Специальная группа аналитиков, в которую вошел Редгрейв, после уик-эндов
начинала работу с совещаний, где определялись задачи каждого сотрудника на
неделю.
Как и всегда шеф спецаналитиков Стивен Кальверт появился в офисе конторы
за пятнадцать минут до начала рабочего дня. Он прошел по пустому коридору к
лифту. Охранник - агент секретной службы - сухощавый с холодными стальными
глазами ирландец Питер О'Брайен узнал шефа и открыл решетчатую дверь подъемника.
- Спасибо, Питер, - поблагодарил Кальверт. - Есть новости?
- Все спокойно, сэр, - ответил О'Брайен. - Это хорошо, разве не так?
Поднявшись на пятый этаж. Кальверт прошел в кабинет, открыл сейф, выложил
на стол подготовленные с вечера документы. Через несколько минут к нему должны
подойти сотрудники группы специального планирования и начнется обязательное
утреннее совещание.
Подчиненные входили по одному. Рассаживались в заведенном порядке, каждый
на свое место.
Кабинет руководителя группы специального планирования не был приспособлен
для больших заседаний, да это и не требовалось. В группу входили всего пять
человек. Но каких! Каждый из них обладал знанием огромного объема информации,
Такого, что группа была способна быстро и квалифицированно обсудить и сделать
выводы по любой из проблем, возникавших в мире с пугающей неожиданностью.
Когда все расселись, Кальверт объявил тему совещания.
- Джентльмены, от нас срочно требуют дать оценку новых угроз, которые
бросает стране международная обстановка, сложившаяся после операции НАТО в
Югославии. Есть ли что-то новое, что правительство не учло в своей работе? Нужна
записка для президента.
- Мне кажется, - подал голос доктор Перри Мортон, один из старейших
сотрудников группы, - надо внимательней присмотреться к проблемам Китая...
- Трамвай, - сказал Кальверт, взял со стола курительную трубку и стал
раздраженно выколачивать из неё пепел на лист бумаги, лежавший перед ним.
- Что сэр? - переспросил Мортон.
- Только то, Перри, что рельсы, по которым вы едете, проложены полвека
назад. И ни у кого из вас не хватает смелости свернуть. Получается, что тут все
выучили перечень опасностей в порядке, который был задан в давние времена:
Советы, Китай, Иран, Ирак, Ливия... Советы отпали, вы это успели заметить, а вот
остальную часть списка твердите как молитву...
Кальверт хорошо знал, что в свои сорок шесть лет Перри Мортон уже в
достаточной мере притупил нюх и не улавливал ароматы новых политических реалий.
Кальверт понимал, что говорить о физической старости Мортона ещё рано, хотя его
взгляды, сформировавшиеся во времена "холодной войны", ничуть не изменились.
Мортону не хватало гибкости в оценке событий, и Кальверт, который никогда не был
сентиментальным, если кто-то мешал делу. Шеф группы мог запросто вывести Мортона
из команды планировщиков, если бы не... Это "не" стоило дорого. Мортон слыл
мастером изощренной интриги. Когда ему определяли задачу, он умел тонко оценить
ситуацию, быстро находил уязвимые точки и просчитывал возможные варианты её
развития на пять-шесть ходов вперед. Поэтому, задавая вопрос, Кальверт и не
рассчитывал услыхать от Мортона нужный ответ. На его долю оставалась разработка
оперативной комбинации.
- Позвольте, сэр, - подал голос Билл Редгрейв, - я сегодня на автомобиле и
могу свернуть с рельсов.
- Попробуй.
- Если говорить о реальных угрозах, их две. На мой взгляд, - последнюю
фразу Редгрейв выделил интонационно и замолчал, ожидая реакции Кальверта. Та
последовала немедленно.
- Не обкладывайся прокладками, Билл. Я слушаю.
- Первая глобальная опасность для Штатов сегодня связана с угрозой нашей
финансовой системе. Если точнее, с угрозой прочности доллара. В настоящее время
эта валюта является основой международных платежей и расчетов в торговле. Она
используется банками многих стран при создании финансовых резервов. Простите,
если напоминаю известные вам вещи, но для лучшего понимания проблемы
целесообразно заранее условиться о терминах. Так вот, говоря о евродолларе, я
буду иметь в виду доллары США, которые находятся в виде вкладов в европейских
банках и в любое время по требованию клиентов должны быть возвращены. В
настоящее время семьдесят процентов финансовых операций на европейском рынке
ведется в евродолларах. Далее. Свыше 300 миллиардов долларов обращается вне
территории США. Только в России по некоторым подсчетам на руках у населения
сосредоточено около 60 миллиардов долларовой наличности. Это посылка. Теперь
возможный сценарий развития событий. Появление в обращении европейской валюты -
евро - серьезно угрожает финансовой стабильности доллара. Представим, что тот же
Китай, имеющий примерно 140 миллиардов решит перевести половину своих резервов
из долларов в евро. Это означает, что будет предъявлено к обмену около
семидесяти миллиардов зеленых. Последствия такого акта для американской
финансовой системы трудно просчитать. Наша валюта может обрушиться...
Кальверт в жизни добивался успехов во многом благодаря своему умению
слушать. Если человек говорил по делу, он никогда не перебивал его, позволяя
выговориться в полную меру. Вопрос, которые он задавал собеседникам, четко
формулировались и всегда точно указывали на те места, которые докладчик либо
упустил, либо изложил расплывчато. Посылка Редгрейва была сделана безупречно, и
Кальверт понял, что они нашли проблему, которую можно взять за основу
аналитической записки в Белый дом.
Кальверт поднял палец, привлекая к себе внимание. Редгрейв замолчал.
- Вот, джентльмены, вот, что нам надо иметь в виду. Угроза ядерной войны
хотя и существует, но не она сегодня должна нас беспокоить. Эта проблема давно
на контроле у военных. Пусть они пока и занимаются ею. Китай оставим на
попечение государственного департамента. Что касается валютной системы - тут
опасность реальнее и ближе. Что у вас еще, Билл?
- Второе...
- Билл, - бросил реплику Мортон, - если это наркотики, то вряд ли надо
продолжать. Ими тоже всерьез занимается другое ведомство...
Кальверт благоразумно промолчал. Обычно авторитарный в праве прерывать
докладчиков или обязывать молчальников подавать голос, он прощал Мортону его
раздраженные реплики. Такого рода подкусывания хотя и обостряли отношения между
сотрудниками, но в то же время вносили в их работу дух жесткой конкуренции, что
всегда давало положительные результаты.
- Нет, сэр, - Редгрейв, обычно называвший Мортона по имени, на сей раз
обратился к нему словно к начальнику. Последующая расправа с оппонентом в таком
случае должна была выглядеть более впечатляющей. - В качестве второй угрозы я
назову нечто иное. Новым пунктом в списке опасностей мы должны считать
перспективу создания Единой европейской армии. Эта тема уже не просто
обсуждается главами правительств Евросоюза. После коллективной акции НАТО в
Югославии антиамериканские настроения в Европе стали сильнее. Все чаще политики
и публицисты вспоминают де Голля, который вывел в 1966 году Францию из НАТО под
предлогом нежелания попасть в военную авантюру, которую могут организовать
Штаты. Сегодня уже очерчена структура Единой европейской армии. Ее ядром может
стать еврокорпус, в который войдут подразделения Германии, Франции, Испании,
Бельгии, Люксембурга. Инициаторы создания Единой евроармии говорят, что
структуры НАТО не будут сломаны, однако объективный анализ ситуации позволяет
легко понять, что над блоком нависла угроза. Если НАТО будет распущено, это
окончательно подорвет наши позиции в Европе. Более того, приведет к размежеванию
интересов США и Евросоюза во всем мире. - Редгрейв замолчал. Посмотрел на шефа.
- Тезисно это все, сэр
- Спасибо, Билл, - он отложил трубку, которую все время крутил в руках. -
Я думаю, джентльмены, общими усилиями мы сумели определить актуальную проблему
политики. Сейчас мы прекращаем обсуждение и соберемся завтра. Я заслушаю ваши
предложения о специальных операциях, которые необходимо разработать для того,
чтобы парировать угрозы. Не обманывая себя, хотим мы того или нет, надо
признать, что страны Евросоюза определенную часть евродолларов сбросят. Потерь
избежать не удастся. Значит, главное минимизировать ущерб. Отсюда следует
обратить наше внимание на Россию и Китай, с тем, чтобы как можно дольше удержать
их в долларовой зоне. Начнем с России. Думаю, что весьма перспективным в этом
направлении может оказаться использование преимуществ, которые нам дает война,
идущая в Чечне. Обдумайте все возможности для использования этого фактора...
После того, как группа нащупывала болевую точку политики, тема получала
название "корзины", которой тут же присваивалось кодовое наименование.
- Мерфи, - Кальверт посмотрел на знатока российских проблем Мердока,
бывшего офицера разведки США, которого русская контрразведка застукала в Москве
на горячем в момент получения информации от тайного агента. Мердоку пришлось в
срочном порядке оставить Москву и с тех пор он обосновался в группе Кальверта.
Поскольку московские чекисты задержали Мердока в Измайловском парке, друзья
любили его разыгрывать, задавая вопрос: "Слушай, Мерфи, Измайловский парк - это
Парк Горького?" Мэрдок краснел и взрывался русским отборным матом, что приводило
коллег в восторг.
- Мерфи, столица Чечни - Грозный. Можно это как-то перевести?
- Грозный, значит ридаутэбл, сэр.
- Отлично, джентльмены. Мы так и назовем корзину: "Ридаутэбл". Теперь за
дело. Надо наполнять эту емкость содержанием.
На другой день под руководством Кальверта совещание обсуждало план
специальных акций в рамках операции "Ридаутэбл".
- Кто начнет? - спросил Кальверт. Как всегда перед началом дискуссии он
сосредоточивался, выбивая пепел из трубки.
- Могу я, - подставился Мортон. Он ещё не отошел от обвинения в езде на
трамвае прошлого и ждал возможности реабилитироваться. Еще вчера по мере того,
как Редгрейв очерчивал круг новых опасностей, которые Штатам неизбежно придется
парировать, Мортон начал набрасывать в уме тезисы своих предложений. За ночь они
оформились в стройную систему, способную стать основой долгосрочной операции.
- Что ж, - сказал Кальверт и отложил трубку, - мы слушаем.
- Мне кажется, сэр, что противодействие Европейскому Союзу нам следует
вести на комплексной основе. Возможность ослабления позиции доллара и НАТО
взаимосвязаны. Поэтому и противодействие должно одновременно сдерживать оба
процесса.
Первая точка, давить на которую мы можем уже сегодня - психологическая.
Бомбардировки НАТО Югославии породили у многих европейцев неприятие войны как
средства решения политических проблем. Эти настроения легко канализировать в
сторону российских операций в Чечне. Чем больше мы сумеем раздуть антивоенный
психоз в настроениях европейцев, тем более жесткую позицию вынужден будет занять
Евросоюз в отношении к России. Если мы добьемся, чтобы ЕС прекратил поставки
продовольствия русским, заморозил подписание новых соглашений с ними, поставил
вопрос о целесообразности выделения кредитов, это вызовет в России
антиевропейские настроения, будет разрушать экономические связи и уменьшать тягу
к евровалюте. В то же время администрации США следует в вопросе чеченских
событий проявлять подчеркнутую сдержанность. Тезис: мы против терроризма, но
Москва в борьбе с ним злоупотребляет применением силы. Таким образом в
отношениях между Россией и Евросоюзом мы надолго снимем экономические моменты и
выдвинем на первый план политические противоречия.
- Есть ещё один аспект, - вступил в разговор Редгрейв. - Надо подталкивать
Евросоюз к жесткой антирусской риторике. Особенно финнов, норвежцев. Им очень
хочется чувствовать себя влиятельными структурами в европейской политике. Так
пусть и проявляют себя в суждении России. Финляндия, которая долго оставалась
вне политических и военных блоков, теперь может использовать чеченскую проблему
как средство рекламы своей самостоятельности. Надо этому способствовать.
- Хорошо, - подвел итог Кальверт, - с Евросоюзом на первых порах
определились. Что можно сделать еще?
- Позвольте, - сказал Мэрдок.
- Да, Мерфи, мы слушаем.
- Необходимо всячески добиваться большего отчуждения от России её
ближайших соседей. В первую очередь это касается Азербайджана и Грузии. Оба
лидера современного Закавказья - и Шеварднадзе и Алиев - это политики, которые
выпали из ширинки штанов покойного Брежнева. Им хочется заставить всех забыть о
своем прошлом угодничестве и выглядеть самостоятельными политиками. Однако они
давно потеряли способность к эрекции и потому не способны оплодотворить свое
правление ни новыми идеями, ни поступками. Они боятся открыто признать, что
промышленная база их государств создана на деньги Советского Союза, что сейчас у
них на развитие денег нет. Чтобы убедить свои народы в приближении счастливого
будущего, они готовы заложить инвесторам свой суверенитет, свои земли... Именно
этим и надо пользоваться, пока эти политики не сошли со сцены.
- Что следует делать конкретно?
- Есть несколько болевых точек, на которые надо давить постоянно. Прежде
всего стоит постоянно напоминать Азербайджану о поставках российского оружия в
Армению. Отношений Москвы с Ереваном это не прекратит, но заметно усилит
отчуждение азербайджанцев от России. С другой стороны стоит чаще напоминать
русским, что моджахеды из Афганистана и других стран в Чечню проникают через
Азербайджан и Грузию.
- Сэр, - вступил в разговор Редгрейв, - у последнего предложения есть
опасный подтекст. Нельзя переусердствовать в создании у русских враждебности к
Азербайджану.
- Что так, Билл?
- Россия может ввести визовый режим на границе с Баку.
- В чем опасность такого шага?
- По нашим данным в России нашли работу около трех миллионов
азербайджанцев. То есть больше половины взрослого населения этой страны. Если их
коснуться визовые ограничения и придется возвращаться в Азербайджан, то внутри
этой страны возникнет мощная оппозиция господину Алиеву. Случись в Баку
переворот, трудно сказать победят ли там силы, которые настроены прозападно.
- Наверное, резон в этом опасении есть. Что тогда делать?
- Следует более активно разыгрывать грузинскую карту.
- Мортон, а как на это смотрите вы?
- Я согласен в Биллом. Думаю, надо разыграть с грузинами несколько
простеньких комбинаций.
- Какие именно?
- Прежде всего постоянно напоминать, что Россия настроена агрессивно
против Грузии. Для этого у нас достаточно возможностей. Среди парламентариев
Грузии есть немало таких, кто с надеждой смотрит в сторону Запада. Пусть они
знают, что Вашингтон однозначно поддерживает суверенитет и территориальную
целостность Грузии.
- По-моему, - сказал Редгрейв, - русские также придерживаются такой
позиции.
- На этом не следует акцентировать внимания, и все.
- Есть и другие возможности, - вернулся к теме Мердок. - Фирма "Ордонанс
энд эквипмент трейдинг" не так давно обратилась в администрацию за разрешением
на продажу и вывоз за границу партии военного обмундирования. Судя по всему оно
закупается для Чечни...
- От чьего имени заключается сделка?
- Покупатель некий грузин Бадришвили, тесно связанный финансовыми
интересами с Грозным.
- Разрешение на вывоз дано?
- Пока нет.
- Куда по заявке будет адресован груз?
- В Тбилиси.
- Груз большой?
- Три тысячи комплектов обмундирования. Это несколько тонн...
- О'кей. Попробуйте поторопить выдачу разрешения. И сделайте так, чтобы
товар был адресован в Грузию транзитом через Москву. Можно подбросить русским
информацию, что груз содержит военное снаряжение. Гарантирую, русские взбесятся.
Честность восхваляют все, но в то же время её все боятся.
Честность - в жизни часто оказывается сродни глупости. Когда её мало,
можно на это жаловаться, если стало много - приходит пора бояться.
Честность должна быть выборочной, тогда она оплачивается. Тотальная
честность может стать для общества и, особенно для его отдельных членов, такой
же опасной, как СПИД или чума.
Честность - соль отношений в демократическом обществе равных возможностей,
но люди умные должны понимать - пересол не только неприятен, но и опасен. Он
портит вкус пищи, мешает людям жить.
Ярощук в свои сорок семь лет все ещё оставался дураком. Он слишком
однозначно воспринимал истины, которые вещались публично и навязли на слуху и
языке у всех.
Он не хотел понимать, что когда президент страны обещает гражданам
положить голову на рельсы, если тем жить не станет легче, то это не ложь, не
обман - это высокая политика. И что именно после таких обещаний, президент
вынужден усиливать личную охрану от дураков, которые, не понимая ничего в
политике, могут потащить его на рельсы, потому что жить им стало ещё хуже
прежнего.
Ему говорили, что вор должен сидеть в тюрьме, он верил, что это мнение
однозначное, и возмущался, когда ему объясняли, что определяя кто такой вор,
нужно подходить к делу не узколобо обывательски, а масштабно, с учетом реалий
современной жизни.
Пластиковая карточка, которую обнаружил Карпенко на козырьке универмага,
была пропуском-вездеходом, при предъявлении которого служба автомобильной
инспекции не имела права задерживать водителя, даже если тот совершил наезд на
пешехода. Серьезный документ. Ко всему на нем значилось: "Подполковник
Артемьев", без указания к каким войскам или формированиям собственно он
принадлежит. Короче, что-то темное таилось в этой истории со взрывом, и дурак
Ярощук, вместо того, чтобы отступиться от дела, опасного даже на взгляд его
начальства, решил искать неприятности на свою задницу.
Располагая номером подозрительной машины, Ярощук выяснил адрес её
владельца. Им был некто Казбек Исрапилов московский предприниматель чеченец по
происхождению.
Вечером того же дня при въезде в кооперативный гараж на улице Зорге
Исрапилов был задержан. При обыске у него изъяли пистолет "ТТ" и две снаряженные
обоймы. В машине в водительском "бардачке" лежала граната РГД-5 с ввернутым
взрывателем. Помимо паспорта советского образца в кармане Исрапилова лежала
пластиковая карточка с цветной фотографией владельца, на которой значилось, что
предъявитель документа является сотрудником шариатской безопасности республики
Ичкерии.
- Что такое "шариатская безопасность"? - спросил Ярощук, проглядев
документ.
- Это правительственный орган республики Ичкерия.
- Он входит в состав российского МВД или ФСБ?
- Э! - Исрапилов сделал кислую мину. - Республика Ичкерия - государство
самостоятельное.
- Василий, - сказал Ярощук, обращаясь к Карпенко, - занеси в протокол, что
задержанный с оружием подозреваемый признал свою принадлежность к иностранному
государству. Это дает нам право рассматривать его как диверсанта..
Исрапилов, маленький живчик с черной трехдневной щетиной на впалых щеках,
держался с удивительным нахальством и нескрываемой наглостью.
- Ты думаешь, что меня поймал? - Он смотрел на Ярощука и улыбался,
открывая ровные белые зубы. - Пистолет, патроны - это нарушение закона?
Исрапилов говорил, а с его лица не сходила усмешка. Такое бывает у
неопытных игроков в преферанс или покер, когда на руках у них карта с откровенно
хорошими шансами на выигрыш. Значит, чеченец что-то держал в рукаве и надеялся в
нужный момент шлепнуть свой козырь на стол.
Но Ярощук понимал, что пока о задержании не стало известно, преимущество
на его стороне и это следовало как можно полнее использовать в своих интересах.
Ярощук отвел в сторону Карпенко и дал ему указание:
- Отвези этого типа в какое-нибудь отделение милиции и упрячь до утра.
Нельзя дать ему возможности связаться с кем-то из своих.
- Сделаю. Я его доставлю в отделение к Ивану Багаеву. У него под Грозным в
прошлой войне убили брата. Уж он-то этого Исрапилова упрячет как надо.
Отправив Карпенко с задержанным чеченцем, Ярощук тут же позвонил старому
приятелю из Главного разведывательного управления полковнику Георгию Бойко.
- Жора, ты ещё не охладел к путешествиям по Кавказу?
Ярощук знал, что Бойко занимается чеченскими проблемами и хотел услыхать
от него не изменилось ли что-то в этом плане.
- Кавказ подо мною, - продекламировал Бойко. - Тебя волнует не забыл ли я
эти стихи? Нет, конечно.
- Жора, у меня на уках прекрасные образцы документов. Может возникнет
желание скопировать? Могу предоставить такую возможность...
- Где и когда?
Они договорились о месте и времени встречи. Едва Ярощук повесил трубку,
телефон разразился психованной трелью.
- Ярощук, твою дивизию! Тебе что сегодня приказал Лукич? Чтобы ты не лез в
дело по "Перекрестку". Было это сказано?
- Было, - не стал возражать Ярощук, узнавший голос заместителя начальника
управления генерала Лапшина. - Я и не лезу.
- Тогда какого рожна ты повязал Исрапилова?
- Имеете в виду чеченца? Разве он имеет отношение к "Перекрестку"? Ко мне
поступила информация, что этот тип имеет оружие...
- Этот тип, как ты изволил сказать, находится в разработке, а ты влез не в
свое дело. Немедленно освободи его.
- Не могу.
- Что значит, "не могу"? Ты подчиняешься приказам или нет?
- Не могу означает, что о факте задержания террориста я уже поставил в
известность прокуратуру. Если хотите, начинайте раскручивать дело оттуда.
- Кому доложил?
- Лично Пономаренко.
Заместитель прокурора города Пономаренко слыл человеком бескомпромиссным,
считался ревнителем закона во всех мелочах и на этой почве находился в
конфронтации с Лапшиным. Ярощук знал, что шеф звонить Пономареву ни за какие
коврижки не рискнет.
Сообщенное заставило Лапшина взорваться.
- Ну, начальник склада, ты у меня дождешься! - зло выкрикнула трубка в ухо
Ярощуку. Тот отодвинул её подальше и спросил:
- Вы кончили, Иван Константинович? Можно выключать запись?
- Ярощук! Ты это писал?! Сдурел совсем?!
- Почему сдурел? Я пишу все разговоры, потом изучаю каждое слово.
Начальство их не бросает зря. Я так понимаю, Иван Константинович?
- Ну, смотри! Ты меня слышишь?
- Слышу, слышу. Дальше что, последует предупреждение: "Ну, заяц, погоди"?
В ухо ударил щелчок брошенной трубки и тут же запиликали сигналы отбоя.
- Зря вы его дразните, - сказал Карпенко, слышавший разговор от начала и
до конца. - Он злопамятный.
"- Ну, начальник склада, ты у меня дождешься!" - пригрозил шеф.
Ярощук никогда начальником склада не был. В милицию он пришел после
увольнения из армии. Последней в его послужном списке, предоставленном отделу
кадров МВД, значилась должность начальника службы охраны арсенала центрального
подчинения в Дальневосточном военном округе, которую он занимал в звании майора.
Но, если бы кто-то всерьез решил покопаться в архивах, где находились документы
расформированного арсенала, то там фамилии Ярощука не обнаружилось бы. Должность
начальника службы охраны была частью легенды, с которой подполковник Ярощук
уволился из Вооруженных Сил.
Его биография была не похожей на ту, которую он изложил на бумаге при
поступлении в милицию.
Алексей Ярощук, родившийся в Бухаре. После окончания средней школы
поступил в Рязанское военно-десантное училище. Став лейтенантом, попал в
Туркестанский военный округ, где командовал разведывательным взводом парашютнодесантного
батальона специального назначения. Вместе с этим батальоном он попал
в Афганистан. Прекрасное знание таджикского языка и хорошее - узбекского,
которыми он владел с детства, обратили на себя внимание служб, заинтересованных
в специалистах особого рода. Ярощуку предложили поступить в Военнодипломатическую
академию Генерального штаба, которая на деле выпускала кадровых
закордонных военных разведчиков.
При выпуске Ярощуку, который к знанию уже известных ему языков добавил ещё
урду и арабский, присвоили звание майора, вручили именные часы от ЦК КПСС и
назначили на высокую должность личного шофера Чрезвычайного и полномочного посла
Советского Союза в Пакистане. Всего у посла имелось два сменных шофера, один из
которых был обычным водилой, если не принимать во внимание его квалификацию
инженера с дипломом Московского автодорожного института. Вторым оказался
кадровый разведчик Ярощук, превращенный в силу специфики должности в Ивана
Потапова.
Появление нового человека за баранкой посольского автомобиля пакистанская
служба безопасности не оставила без внимания. Вскоре Ярощук уже знал, кто стал
его опекуном. Им оказался капитан Исмет, примечательный своей худобой и
напоминавший видом и янтарным цветом кожи не известную в Пакистане сушеную
воблу. Исмет всегда носил темные очки, периодически меняя форму оправы. Она у
него была то прямоугольной, то круглой, то овальной. Этим и ограничивалась
маскировка. Впрочем, слежка велась так, чтобы Ярощук её замечал, и это должно
было удерживать его от нелегальной деятельности.
Ярощук сделал все, чтобы свести с опекуном знакомство. Такую возможность
предоставил случай.
Ярощук толкался на городском базаре, где толпа вынуждала его спутника
держаться к объекту сопровождения как можно ближе. Неожиданно длинное загорелое
лицо Исмета сморщилось, и он чихнул, но не громко, а как кот, отфыркивавшийся от
воды.
- Йахди-кум-Ллаху ва юслиху ба-ля-кум, - тут же участливо проговорил
Ярощук. - Да укажет вам Аллах правильный путь и да приведет он в порядок все
дела ваши.
Капитан Исмет на мгновение опешил. Он вскинул брови, с удивлением поглядел
на Ярощука, но чистота интонаций, с которой русский произнес доброе пожелание
чихнувшему и благоговение, с которым правоверным обязан воспринимать каждое
упоминание об Аллахе, заставили его ответить вежливостью:
- Ва фи-кя баракя Ллаху. - И тебя да благословит Аллах.
Теперь уже Исмету трудно было делать вид, что он не знаком с русским. А
вот по тому, что он продолжал свою миссию, стало ясно - об этом знакомстве
капитан по команде никому не доложил.
При первом же удобном случае Ярощук на мусульманский праздник преподнес
Исмету подарок. Тот его принял. Вскоре отношения сопровождаемого и его
сопроводителя сделались предельно доверительными. Этому способствовала щедрость
Ярощука, который периодически преподносил опекуну небольшие подарки. Поэтому
Исмет стал иногда оставлять своего подопечного без присмотра и отправлялся к
своей любовнице с небольшим браслетом или перстнем, которые ему со словами
уважения передавал русский Иван.
В один из дней Ярощуку предстояло выехать из Исламабада в сторону Мари на
конспиративную встречу со связником. Тот должен был ожидать Ярощука на обочине
автомобильной магистрали, что позволяло свести контакт к полуминутной остановке.
Связника, одетого в халат нищего дервиша, справа от шоссе Ярощук заметил
издалека. Тот сидел на камне, который лежал метрах в ста от дорожного указателя.
Рядом, привязанный к столбику за повод, стоял серый длинноухий ишак.
Ярощуку надо было притормозить и, не выходя из машины на урду спросить
сидевшего правильно ли он держит путь на Риват, который заведомо находился в
другом направлении. На что дервиш должен был ответить: "Правильно, но приедете
только в Мари". Именно в слове "правильно" и заключался тайный смысл пароля.
Однако Ярощук решил не останавливаться. По условию, которое было заранее
обговорено для проведении встречи, дервиш не должен был привязывать ишака, а
стреножить его и пустить вольно пастись рядом с собой.
Не останавливаясь, Ярощук проехал мимо дорожного знака, лишь едва сбавив
скорость, чтобы получше разглядеть дервиша и понять, почему тот привязал ишака к
столбику. Внезапно в салон ворвался звук недалекого выстрела и машину резко
рвануло вправо.
Ярощук был заядлым автомобилистом, любил скорость, но никогда не позволял
себе двух вольностей - включаться в гонку с обгонявшими его машинами и снимать с
руля вторую руку, как любят делать обладатели крутых иномарок. Последнее
обстоятельство, помноженное на молниеносную реакцию, не позволило произойти
катастрофе.
Крутанув руль влево, Ярощук удержал джип на дороге, а сыграв тормозами -
ножным и ручным, заставил машину сделать пируэт и повернуться капотом в сторону
откуда он только что ехал.
Джип ещё не остановился, а Ярощук уронил голову на баранку руля, лбом
утопив кнопку сигнала. Клаксон заорал, противным козлиным голосом огласив
пустыню.
Ярощук знал, что именно этот звук заставит тех, кто стрелял в него,
покинуть укрытие и поспешить к джипу. Хотя шоссе в обе стороны выглядело
пустынным, появись с любой из них машина, ревущий клаксон неизбежно заставит
обратить на себя внимание, в то время как просто джип, стоящий на обочине со
спущенным колесом покажется явлением обычным.
Расчеты Ярощука оправдались. Из-за гряды камней одновременно выбежали два
человека. Один чернобородый, одетый в армейскую камуфлированную форму, бежал к
машине первым. В правой руке он держал пистолет с поднятым вверх стволом. За
бородатым, путаясь в полах длинного серого халата, следовал сообщник в черной
чалме.
Оружия у Ярощука с собой не имелось, но, воспитанный стажировкой в
московском таксопарке, где он для тренировки накатал за рулем более ста тысяч
километров, он всегда держал под сиденьем у правой руки монтировку. И потому,
когда голова упала на руль, свободно свисавшая вниз рука ладонью легла на теплую
твердь металла.
Не добегая до джипа нескольких шагов, чернобородый полуобернулся к
поспешавшему за ним в халате помощнику. И, заставив Ярощука вздрогнуть от
неожиданности, крикнул по-русски:
- Ахмед! Он сапсем готов!
Ах, дурак! Охотнику опасней всего расслабляться, когда подстреленный им
медведь встречает его приближение закрыв глаза. Ах, дурак! Надо же так
проколоться!
Едва чернобородый, успокоенный и довольный легким успехом, подошел к
машине, монтировка, выдернутая из под сиденья, коротким секущим ударом
обрушилась на его правое плечо. В тишине, наступившей сразу после того как
перестал занудно ныть клаксон, стал слышен сухой древесный хруст сломавшейся
ключицы.
Бородатый, утратив способность ощущать мир, начал валиться на Ярощука. Тот
подхватил его, выдрал из костлявых пальцев пистолет и в упор наставил его на
чалмоносца, который уже подбежал к джипу вплотную.
- Стоять! Подними руки!
Ярощук говорил по-русски, зная точно, что его поймут.
Запутавшийся в полах халата тип под наведенным на него пистолетом
неожиданно опустился и сел на камни. Это могло быть реакцией на сильный испуг, а
могло оказаться маневром, призванным отвлечь внимание Ярощука от чего-то
существенного. Чтобы не отвлекать себя разгадыванием загадок, Ярощук ногой как
по летящему навстречу мячу, ударил чалмоносца в солнечное сплетение. Тот
согнулся, хватаясь обеими руками за живот и из рукава выпал звеневший сталью
нож. С хрипом заглатывая широко открытым ртом воздух, человек повалился на бок.
Ухватив поверженного противника за руку, Ярощук оттащил его в сторону за
камни. Там, не целясь, нажал на спуск. Грохнул выстрел. Ноги чалмоносца
дернулись и он застыл, верив остекленевшие глаза в бесцветное южное небо.
Быстро вернувшись к машине, Ярощук подхватил под мышки тело бородача,
поверженного в шок ударом монтировки, и уволок за те же камни, где лежал его
сообщник.
Оглядев шоссе в обе стороны и не заметив на нем машин, Ярощук склонился к
бородачу и стал хлестать его по щекам, стараясь привести в чувство. Наконец тот
открыл глаза и огляделся блуждающим тупым взглядом.
- Ту ки? - спросил Ярощук на пушту. - Ты кто?
Бородач его явно не понял.
- Ты кто? - повторил он вопрос по-русски.
Бородач утомленно прикрыл глаза, демонстрируя нежелание говорить.
- Как хочешь, - сказал Ярощук спокойно и приставил не остывший ещё ствол к
лбу бородатого. - Ля илляха илля Ллаху, инна ли-ль-маути ля-сакяратин. - Нет
бога кроме Аллаха, поистине смерти предшествуют беды!
Эти слова известны большинству мусульман как заупокойная молитва. По
преданию незадолго до своей кончины пророк Мухаммад погрузил руки в сосуд с
водой, омыл лицо и произнес прощальную фразу.
- Не убивай, - открыв глаза проговорил страдальчески бородач. - Я
Абдурахман Усманов. Узбек.
- Как попал сюда?
- Служил в Советской Армии. Попал в плен под Кандагаром.
- Откуда сам?
- Из Бухары.
- Где там жил?
- На улице Ленина.
- Рядом с Арком? - Арк это историческая крепость-дворец бухарских эмиров,
и не знать о ней бухарец не мог.
- Да, там.
- Ближе к медресе Чар-Минару или дальше?
- Ближе.
- Ты вообще в Бухаре бывал? - этот вопрос Ярощук уже задал по-узбекски с
типичным для бухарских хулиганов интонацией, которую освоил ещё в детстве. Дело
в том, что крепость Арк с четырех сторон окружали улицы Карла Маркса,
Комсомольская, Коммунаров и Балиманова, но никак не Ленина. И медресе Чар-Минар
- мусульманская богословская школа - находилось совсем в другой стороне от Арка.
Черные брови под чалмой приподнялись, выгнулись дугами. Узкие глаза широко
раскрылись. Он застонал от боли.
- Я ингуш. С Кавказа.
- За чем же врал?
- Я попал в плен. Это правда.
- Что вы делали здесь?
- Нас послали убить дервиша с ослом и человека в советской посольской
машине.
- Значит, дервиша вы убили?
- Да.
- А кто привязал ишака?
- Мы.
- Зачем?
- Чтобы не убежал. Он был отвязан.
- Лежи. Я пойду посмотрю.
Ярощук прошел к дервишу, с которым должен был встретиться на дороге. Тот
сидел прислоненный спиной к большому плоскому камню. Он был настолько мертв, что
мертвей не бывают. На шее поверх надорванного ворота халата темнела
странгуляционная полоса - неопровержимое доказательство, что связника задушили
шнурком. Скорее всего тем, который Ярощук обнаружил в кармане чернобородого.
Тяжело вздохнув, Ярощук подхватил дервиша под мышки и оттащил подальше от
дороги, так чтобы его нельзя было заметить с проезжей части. Потом снял со спины
ишака перекидные сумы - хурджины, отвязал повод от столбика дорожного указателя,
снял с морды животного старенькую потертую уздечку, забросил подальше в камни и
ткнул осла в зад рукой, отпуская его на волю.
Вдали, у самого горизонта показалась машина. Ярощук быстро подтащил
хурджины в и бросил их в машину. Затем поддомкратил
джип и стал менять простреленный скат на новый.
Он справился с делом за две минуты - опыт московского таксиста пригодился
ему в полной мере.
Не возвращаясь к бородачу, - было не до него - Ярощук запустил двигатель и
погнал машину в город.
Закладка с микропленкой, лежавшая в хурджинах дервиша, оказалась не
тронутой, но информация, которую она содержала, была признана ненадежной. Более
того, водитель Иван Потапов по внезапно возникшим семейным обстоятельствам был
вынужден оставить Исламабад.
Вернувшись в Союз, Ярощук ещё некоторое время отдал армейской службе,
потом попал под сокращение штатов.
После развала КПСС он не примкнул ни к одной из множества политических
партий России. Недолгое пребывание в компартии навсегда отбило у него веру в
преданность партийных функционеров идеям и идеалам. В то же время он понимал,
что политические партии, коалиции, блоки, группировки, фракции в жизни
цивилизованного общества неискоренимы. Охота за большими деньгами, стремление
отнять от каждого трудового рубля десятину в свою пользу - естественный закон
жизни любого общества. Больше того, право церкви отнимать часть производимого
верующими продукта закреплено божьим авторитетом в священном писании
христианства. Право облагать граждан налогами государство не только обеспечивает
законами, но и поддерживает силой.
Никогда в обществе не прекращалась и не прекратиться скрытая борьба за
передел власти. А раз так, то связав себя с одной из политических сил, ты должен
делать все, что укрепляет её влияние. Этого Ярощук не хотел. Он понимал, что
отстаивать общие интересы можно только в случае, если имеешь дело сразу со всеми
противостоящими или сотрудничающими партиями, не выказывая ни одной из них
предпочтение. Для реализации своих целей Ярощук нашел возможность воздействовать
на общественное мнение через прессу. Он одновременно дарил конфиденциальную
информацию двум журналистам конкурировавших изданий, но при этом обставлял дело
так, чтобы те сохраняли веру, будто это они хитро опутали доверчивого мента и
доят его в своих интересах. Это обязывало газетчиков строго блюсти тайну своих
источников, поскольку от этого зависела их информированность и влиятельность.
В то же время, чтобы Ярощук не почувствовал себя дойной коровой, поскольку
оба информационных факира снабжали его сведениями и политическими сплетнями,
которые к ним приходили по другим каналам и часто вообще не попадали в прессу.
Теперь, чтобы выяснить причины, побудившие милицейское начальство
потребовать от него освобождения Казбека Исрапилова, Ярощук решил привлечь к
случившемуся внимание своих знакомых журналистов. Не откладывая дело в долгий
ящик, он сразу позвонил одному из шустрых московских репортеров и назначил ему
встречу.
Они встретились на Второй песчаной улице у магазина "Продукты", подъехав
сюда с разных сторон. Рукопожатиями не обменивались, не обнимались. Их отношения
не нуждались в публичной демонстрации дружеских чувств.
- Есть забавный сюжет, - сказал Ярощук. - Сегодня на севере города у
большого универсама произошел взрыв. Сработало не установленное взрывное
устройство большой мощности. На клочки разнесло человека...
- Если заказное убийство или терракт, много из такого факта не выжмешь. -
Было видно, как журналист старался сбить цену сообщенной новости. - Читателям
эта тема приелась.
- Не скажи, - возразил Ярощук. - За взрывом вполне возможно скрыто нечто
интересное. У нас расследование сразу отобрало ФСБ. Больше того, нам
категорически запретили лезть в это дело.
Журналист задумался, машинально тряхнул головой, сбрасывая со лба челку,
налезавшую на глаза.
- Кто же за этим может стоять?
- Если учесть, что отлуп милиция получила быстрее, чем через час после
начала расследования, просматривается мохнатая лапа какого-то крупного чина. И
потом этот строгий приказ отпустить Исрапилова, хотя он был задержан с оружием и
разрешением носить его, которое выдано министром шариатской безопасности
Ичкерии. Все это по меньшей мере странно.
- Хорошо, я погляжу. Если покажется интересным...
- Вот и ладно. Если узнаешь, кто наложил вето - шепни. Я кое-что поищу для
тебя...
Поздно вечером того же дня они встретились снова, но на другом месте.
- Мой генерал, - журналист всегда старался подчеркнуть, что беседует с
человеком при погонах, - дело, которое вы копнули, и в самом деле странное.
Насколько я сумел выяснить, утром прямо с места происшествия кто-то позвонил
господину Резовскому. Тот среагировал мгновенно и выдал звонок кому-то из своих
друзей в администрацию президента. Оттуда последовала команда милиции отойти в
сторону. Теперь это расследование отобрали и у службы безопасности.
- Спасибо, старик, это кое-что проясняет.
- Что именно?
- Я выяснил, что погибший при взрыве подполковник Артемьев бывший
сотрудник КГБ работал в частном охранном агентстве "Коралл".
- В сводке происшествий по городу об этом ни строчки. Больше того,
утверждается, будто личность погибшего не установлена.
- Ты ждал иного? Знаешь, на чьи деньги создано и на кого работает
"Коралл"?
- Если имеешь в виду Резовского, то знаю.
- Теперь давай думать. Пострадал кто-то из доверенных лиц магната. Он
заинтересован в том, чтобы дело замяли. Исрапилова мне приказали выпустить.
Почему? Я вижу чеченский след, но доказать пока ничего не могу.
Журналист задумался.
- Хорошо, я попытаюсь в этом разобраться. Если будет что-то интересное, то
сообщу.
Интересное появилось на следующий день. При встрече, но уже в другом
месте, журналист передал Ярощуку магнитофонную кассету.
- Послушай на досуге. Это копия перехвата телефонных переговоров Москвы с
Грозным. Они кое-что тебе прояснят. Учти, из Москвы говорит Патриций, из
Грозного - Мовлади Удугов, член правительства Ичкерии.
- Кто такой Патриций? - спросил Ярощук.
Журналист посмотрел на него с недоверием.
- Это Патрик Бадришвили. Неужели не знаете? Удивительно.
- Бадри? Знаю, но то что он ко всему Патриций, первый раз слышу.
Запись оказалась на удивление чистой. Голоса сохраняли свою
индивидуальность, были легко узнаваемыми.
- Мовлади, э-э, в последнее время, э, ты так и норовишь взять меня за
горло. Учти, в этом, э, нет смысла...
Ярощука уже с первых фраз стала раздражать манера говорить, которая была
присуща московскому абоненту. Тот подбирал слова и выстраивал их в фразы
замедленно, постоянно кряхтел, будто сидел с трубкой в руке на унитазе и боролся
с одолевавшим его запором: после нескольких произнесенных слов мекал, экал и
заикался. Позволить себе таким образом вести беседу по космической связи, где
автоматика насчитывала абонентную плату в долларах за каждую секунду разговора
мог только человек, не привыкший ограничивать свои расходы.
Тем не менее сам разговор для Ярощука представлял интерес и, сдерживая
постоянно обуревавшее его раздражение, он продолжал слушать заикания москвича и
энергичные выпады чеченца из Грозного.
- Бадри, я тебя не беру за горло. Я тебе напоминаю, что игра началась. И
пришла пора делать ставки. Чтобы не опоздать к игровому столу. Ты должен знать,
что игроков, желающих сорвать банк в этой игре достаточно. Наше казино
пользуется вниманием зарубежных игроков.
- Мовлади, это похоже на шантаж. Ты начинаешь трясти яблоню, которая, э-ээ,
едва-едва зацвела. Я говорю о другом. Да, вы начали игру. И когда обозначатся
первые успехи, я их поддержу. Возьмите какой-то город. Буйнакск, Хасавюрт, я не
знаю. Объявите столицей свободного государства. Тогда к вам весь мир будет
относиться иначе. Это облегчит мне действия. Вот тогда я, э-э, вложу в это дело
не двести, а пять раз по двести, э-э, ты понимаешь...
- Бадри, ты говоришь о плодах. Это правильно. Но хозяин должен поливать
дерево, чтобы снять хороший урожай. Поливай и яблоки будут...
- Вопрос слишком сложный...
- Все равно его надо решать.
- Не по телефону. Я пришлю к вам Гоги Кудидзе. Поговорите и все решим. Это
окончательно, Мовлади. Э-э, окончательно.
- Когда ждать Кудидзе?
- Не позднее, чем завтра.
Второй разговор был записан с несколько худшим качеством, но Ярощук уже
без труда узнал говоривших.
- Слушай, Мовлади, давай рассуждать разумно. Я тебе не абрек из УрусМартана.
При мне ты не должен кричать "Аллах акбар!"
- Я не кричу.
- Тогда прими серьезно, что я говорю. Зеленый цвет знамени, свою бороду и
слова о джихаде на каждом шагу оставь для публики. Для меня сейчас главное - это
большая труба. Ты понял?
- Всегда имею её в виду.
- Тогда вдумайся. Если не наложить руку на Дагестан, у России останется
возможность протянуть новую трубу мимо Чечни и закрыть на старой линии задвижки.
Это бы они уже давно сделали, если бы нашлись деньги. Значит, пока нет средств
надо пользоваться моментом. Можете говорить о единоверии, о великой Кавказе, но
если ты упустишь из виду Дагестан, цена всем вашим разговорам нулевая. Ты
понимаешь?
- Без Дагестана и огород городить незачем, мы здесь все понимаем.
- Ну, не надо. Ты сейчас говоришь так, будто все в ваших силах. А это не
так.
- В твоих силах тоже не все.
- Верно. Как ты сказал, в моих силах далеко не все. Но я и не делаю вид,
что все обстоит иначе. Я исхожу из реальности и никогда, между прочим, не
произношу лозунгов.
- Без лозунгов тоже нельзя. Национальная независимость - это вековая мечта
нашего народа.
Удугов, явно привыкший к митинговой риторике, не мог принять предельно
циничную точку зрения Бадришвили, который при определении сил своих противников
исходил только из их финансовых возможностей.
- Опять ты за свое!
Бадришвили, судя по голосу, начинал злиться.
- Что дала Ичкерии независимость, если её не подкреплять большими
денежными вливаниями? Жизнь чеченцев одним воровством людей не обеспечишь.
- Причем тут воровство?
Удугова упоминание о национальном чеченском промысле, связанном с
похищением людей больно задело.
- При том, Мовлади, что именно это настраивает против вас весь мир, а вы
продолжаете делать вид, будто ничего не замечаете. Даже Масхадов, хотя он и
президент, ни разу не высказал своего отношения к похищению иностранцев. Это
затрудняет общение с вами не только мне.
- Причем тут Масхадов?
- При том, дорогой. Ты, конечно, слыхал выражение: "местечковый еврей"?
Так называли людей, делавших мелкие деньги, но веривших, что они занимаются
серьезным бизнесом. Подобным образом ваш Масхадов - местечковый вайнах.
- Бадри, я могу обидеться.
- Попробуй.
Должно быть Бадришвили хорошо знал, что обидеть Удугова, критикуя или даже
осмеивая Масхадова невозможно. При всей демонстрации их внешней лояльности друг
другу Удугов не любил президента и давно уже примерялся к его креслу.
Примерялся, хотя и понимал, что реальной возможности - ни путем выборов, ни
путем переворота перейти в президентский кабинет у него нет шансов. Реальной
властью в Чечне обладали те, кто возглавляли вооруженные формирования своих
сторонников. Именно они и создавали политический климат в республике. Больше
того, надеяться, что приход кого-то из конкурентов Масхадова на высший
государственный пост не сметет Удугова с его стула было бы опрометчиво. У
каждого волка свои волчата.
- Попробуй, но сперва подумай, я тебе хоть раз говорил неправду? Короче,
не спеши изображать обиду. Иметь самолюбие хорошо, но бизнес с самолюбием не
считается. Бизнес знает один критерий - выгоду. И от этого надо скакать. Давай
честно. Ты веришь, что не наступит момент, когда тебе придется бежать с Кавказа?
- Мы не поддадимся русским и скорее поляжем, чем оставим родину.
- Мовлади! Отбрось риторику. Пусть в кровавой борьбе путь к аллаху
пробивают себе другие. Ты уже вкусил политики и бизнеса и не тебе становиться
моджахедом. Кстати, я не говорил, что бежать вам придется от русских. Побежите
от своих, которые сейчас живут хуже некуда.
- Хорошо, я понял. Скажи, как там обстоит с Исрапиловым?
- Все нормально. Команда прошла, его выпустили.
- Отлично. Когда мне ждать Кудидзе?
- Он вылетит сегодня, э-э, тебя устроит?
Ярощук сошел с троллейбуса на остановке "Улица Демьяна Бедного". До дома
отсюда ему оставалось пройти метров триста по удивительно красивой для большого
города березовой аллее. Он любил это место, тихое и уютное.
На углу рядом с палатками, забитыми стандартными для столичной торговли
товарами - пивом, сигаретами, жвачкой. И тут же, отойдя от одного из ларьков, к
нему навстречу шагнула высокая стройная дама. Она сделала это так уверенно, что
Ярощук сперва даже попытался угадать не знакомы ли они, но тут же пришел к
выводу, что не знакомы.
- Вы в этом районе живете? - спросила дама. И, не ожидая ответа,
поинтересовалась. - Это улица Демьяна Бедного?
- Она самая, - ответил Ярощук. - Вы что-то ищите?
- Тухачевского девятнадцать. Это далеко отсюда?
- Нет, рядом. Если хотите, я вам покажу.
- Спасибо, вы очень любезны...
Они двинулась за Ярощуком, высказывая свое мнение о том, что видела.
- Какой прекрасный район. И улица - буквально березовая аллея. - Она
бросила взгляд налево и весело воскликнула. - Бар "Трюм"! Какая прелесть! И
оформлено под корабль. Чудесно! Вы бывали внутри?
Ее восхищение было столь естественным, что появись у Ярощука желание
"закадрить" незнакомку, ему стоило только предложить: "Если вы не против, мы
можем зайти в этот трюм".
Тем более, по всем признакам женщина стоила того, чтобы холостому мужчине
свести с ней знакомство: симпатичное полное лицо с розовыми щеками. Тонкие черты
лица, умеренных размеров подтянутая грудь, точеные ноги, стройность которых
подчеркивали черные колготки. На ней был черный блестящий кардиган, надетый на
шелковую белую блузку с золотыми пуговичками, темная юбка на палец не доходившая
до колен и туфли на каблуке с золотой прямоугольной пряжкой у мыска. А судя по
легкости манер, по разговору, женщина была веселой, имела легкий характер и
умела держаться раскованно с незнакомыми.
Однако её восторженное восклицание о "Трюме" Ярощук пропустил мимо ушей.
Он уже давно не завязывал знакомств на улицах, хотя оставался любителем и
поклонником женского обаяния и уж тем более красоты.
Что такое интуиция точно объяснить не сможет никто. Должно быть наших
далеких предков суровая жизнь научила угадывать и обходить западни и ловушки,
которые не видит глаз, не чувствует обоняние. Неосознанная тревога заставляет
человека проявлять необъяснимую осторожность там, где она казалась бы совсем не
нужна. Слабее всего интуиция такого рода сохранилась у потомственных горожан,
привыкших верить, что милиция бережет их покой и безопасность и потому чаще
других попадающих в чрезвычайные ситуации. Сильнее всего это чувство присуще
путешественникам, охотникам, пограничникам, сыщикам. У Ярощука оно развилось за
годы службы в разведке и не оставляло его до сих пор.
Убедительно объяснить даже себе, чем его насторожила женщина, которая
спросила дорогу и которую он сам вызвался проводить к нужному месту, Ярощук не
смог бы. Она выглядела обычной горожанкой, попавшей в чужой и совсем незнакомый
ей район, в меру растерянной, но в то же время в её поведении прочитывалось
желание обратить на себя внимание.
Произойди такая встреча на Тверской, где проститутки разной цены - от
дорогих валютных до самых дешевых, готовых последовать за мужчиной за пол-литра
водки сомнительного происхождения - прогуливались и без лишних слов одним своим
видом предлагали себя, и когда видели, что клиент созрел позволяли ощупать и
огладить себя на предмет проверки телесного качества, Ярощук вряд ли
насторожился. Но в спальном районе поведение женщины, подчеркнуто выставлявшей
свою привлекательность, показалось ему подозрительным.
Они дошли о нужного места довольно быстро.
- Вам дом девятнадцать? - спросил Ярощук деловым тоном, чтобы показать
отсутствие у него интереса к разговорам а отвлеченные темы.
- Да, - ответила его спутница и, как показалось Ярощуку, с некоторым
разочарованием. Женщину, особенно красивую, броско одевающуюся, стремящуюся быть
замеченной, больно задевает, когда мужчина, к которому она обращается, не
расплывается, не начинает таять как масло на солнце и не выражает вслух своего
восхищения.
- Вон он, - сказал Ярощук. - Простите, а мне в семнадцатый.
Он качнул головой, показывая, что они расстаются и шагнул к двери
подъезда. Потянул дверь, вошел, прошел к лифту, нажал кнопку вызова, но тут же,
движимый необъяснимым чувством, вернулся к выходу. Осторожно приоткрыл дверь и
вышел из дома.
Женщина быстрым шагом шла по асфальтированной дорожке. Она уже
приблизилась к соседнему дому, но почему-то ни в один из подъездов входить не
стала. Когда она поравнялась со стоявшим у обочины джипом "Патруль", дверца
машины широко распахнулась и женщина скользнула внутрь. Тут же, полыхнув ярким
светом фар, джип тронулся с места и покатил в сторону улицы Народного Ополчения.
Вторая встреча произошла через два дня. Он увидел женщину в подземном
вестибюле метростанции "Пушкинская". Увидел её и узнал, но тут же отвел глаза,
чтобы не встретиться с ней взглядом. Женщина пробиралась через толпу с
целеустремленным видом, какой бывает у людей, торопящихся по своим делам и не
желающих пропускать подошедший поезд, хотя следующий обязательно подойдет минуту
спустя.
В таком огромном мегаполисе как Москва случайные встречи, которые часто
меняют судьбы людей - одних неожиданно сближают, других разводят - происходит
почти ежедневно и редко кто относится к подобным фактам с настороженностью, а уж
тем более с подозрением. Ярощук относился именно к этой редкой категории людей.
Нелегальная деятельность за рубежом, потом служба в криминальной милиции
выработали в нем твердую привычку "проверяться", с тем чтобы своевременно
заметить проявление чужого интереса к себе.
За границей такой интерес к сотрудникам иностранных посольств - без
различия представляют ли те дружественные, нейтральные или откровенно враждебные
страны - постоянно проявляют службы безопасности. В Москве личный состав
криминальной милиции, особенно её руководители, находятся в зоне пристального
внимания организованных преступных структур и теневого бизнеса.
Уезжая на работу или возвращаясь с неё общественным транспортом, Ярощук
часто встречал знакомые лица и без ошибки узнавал тех, кто были его попутчиками
в силу одного времени выезда на работу.
Поведение незнакомки, которой он показывал девятнадцатый дом на улице
Тухачевского, но которая подошла к зданию, однако в подъезд не вошла, а тут же
села в поджидавшую её машину и уехала, показалось Ярощуку странным, но особых
подозрений не вызвала. Разве не могли люди договориться о том, что сразу уедут
куда-то, встретившись в определенном месте? Могли.
Но Ярощук строго исповедовал правило, привитое ему в разведке: первая
встреча с одним и тем же человеком может быть случайной, при повторении её можно
объяснить обычным совпадением, а вот третья случайная встреча таит в себе
закономерность, смысл которой необходимо выяснить.
Конечно, встреча с женщиной - со знакомой старой или недавней в городской
спешке Ярощука ничему не обязывала. Милая улыбка, слова: "Ах, а мы ведь не так
давно встречались" и все. В случае, если к тебе не проявят интереса можно
спокойно сделать ручкой и уйти без какого-либо конфуза. Но во втором появлении
на его пути случайной знакомой Ярощук ощутил нечто настораживающее. Он видел,
что женщина его заметила и даже сделала непроизвольное движение ему навстречу,
но вдруг отвернулась и остановилась в раздумье. Почему?
Ярощук решил это выяснить.
Вместо того, чтобы сесть в подошедший поезд, он вместе с толпой выходивших
из вагона людей прошел под лестницей перехода на станцию "Чеховская" вернулся в
вестибюль.
Женщина по прежнему стояла у колонны, но тут словно бы случайно возле неё
задержался проходивший мимо мужчина. Со стороны легко было подумать, что
человек, не знавший как ему найти дорогу, решил спросить об этом у прохожих. Но
Ярощука сразу насторожило то, что подошедший взял женщину за руку так, как
позволительно хорошему знакомому, а может быть только мужу: выше локтя, крепко и
властно. Они обменялись фразами и тут же разошлись. Мужчина двинулся к
эскалатору; женщина пересекла платформу и села в поезд, который шел в
направлении, противоположным тому, откуда она только что приехала.
Третья их встреча снова произошла в метро, на этот раз на "Октябрьской".
Незнакомка вышла вслед за Ярощуком из вагона, задела его плечом, и тут же
обернулась, чтобы извиниться.
- Здравствуйте, - сказал Ярощук столь буднично, словно они были невесть
как давно знакомы.
- Здравствуйте, - ответила женщина и расцвела улыбкой.
Он заметил, как из уголков глаз к вискам разбежались тоненькие лучики, но
взгляд при этом оставался настороженным и в глубине зрачков таилась тревога. -
Вы меня узнали?
Она замолчала и в голливудской улыбке открыла ровные белые зубы.
- Да, конечно, - сразу став улыбчивым, признался Ярощук. - Рад видеть вас.
- Не сдержался и по инерции отпустил стандартный для таких случаев комплимент. -
А вы ещё больше похорошели... Мы встречались на улице Демьяна Бедного.
Радостный блеск в её глазах потух.
- Я не это имело в виду.
- А что?
- Ладно, не будем, - в её голосе звучала либо усталость, либо безразличие.
- И все же?
- Я привыкла к тому, что меня узнают как актрису.
Ярощук смущенно улыбнулся.
- Простите великодушно! Так вы актриса? К сожалению, я не театрал и не
хожу в кино...
- Нет, ничего, - женщина снова повеселела. - Это даже хорошо. Если честно,
поклонники мне надоели своей назойливостью.
- Разве слава надоедает?
- Еще как! Вам это трудно представить.
Ярощук понимал, что она лукавила. Люди, считающие себя известными,
болезненно переживают, когда прохожие не узнают их на улице или в транспорте, не
оборачиваются во след, не шепчут друг другу: смотри кто пошел!
Нет способа действеннее, чтобы оскорбить и довести до белого каления
человека, который претендует на всеобщую известность, чем сделать вид, будто он
тебе не знаком.
Однажды Ярощуку представилась возможность проверить это при общении с
публичным политиком. Тот лично явился в милицию, чтобы попросить прекратить
уголовное дело, касавшееся его нештатного помощника. Ярощук без труда узнал
вошедшего. Это был известный своим нахальством и скандальным характером депутат
Государственной думы. Он прошел в кабинет, не снимая фуражки, не спрашивая
разрешения и не ожидая приглашения, с грохотом вытащил стул из-под стола и сел,
демонстративно заложил ногу на ногу.
- Я к тебе, полковник.
Политик, повысив подполковника в звании на одну ступень, считал, должно
быть, что уже это компенсирует его нахальство во всем остальном.
Ярощук политика недолюбливал, а хамства не терпел вообще.
- Будьте добры, гражданин, предъявите документы.
Сказал и встал, показывая, что лучше ему подчиниться.
Нервно вскочил и незваный гость.
- Ты... ты что? Охренел?! Какие документы? Не узнаешь меня в лицо?!
- Гражданин, - Ярощук сделал шаг вперед. - Будьте добры. Я просил
документы.
Он взял с тумбочки, стоявшей за его спиной, резиновую дубинку и постучал
ею по открытой ладони левой руки.
Политик, обычно наглый, но как часто бывает достаточно трусоватый, сбавил
тон. И перешел на "вы".
- Неужели вы меня не узнали? А ведь народных законодателей стоит знать в
лицо.
- Когда эти народные законодатели примут закон, отменяющий документы, мы
будем им руководствоваться. А пока...
- Я не беру с собой документы. Меня везде узнают и так... Что вы сделаете?
- Задержу до выяснения личности.
- У меня, между прочим, в коридоре вооруженная охрана...
Ярощук нажал клавишу внутрипереговорного устройства..
- Дежурный? Группу немедленного реагирования к моим дверям. В коридоре
вооруженные люди. Брать осторожно. Проверить документы на оружие, составить акт.
- Вот, - политика трясло от бешенства, но держался он корректно. - Вот мои
документы.
Подрагивавшей рукой он протянул удостоверение Ярощуку.
Тот взял, просмотрел документ.
- Прошу, Владимир Вульвович. Садитесь. Итак, что у вас?
- У нас ничего, - политик сунул документ в карман. - Это теперь у вас. Я
сейчас еду прямо к министру внутренних дел. Пусть он лично займется вами...
Трудно сказать, ездил ли законодатель к министру или нашел какие-то другие
пути, но уже к вечеру сверху прошла команда помощника депутата отпустить и
расследование о его хулиганстве прекратить.
Так что поверить в безразличие актрисы к известности Ярощук не мог. А она
тем временем, вдруг так просто, словно они были век знакомы, спросила:
- Вы меня не проводите? Здесь недалеко. Я приглашаю вас на чай.
- Почему нет? - ответил Ярощук. Он ни мгновения не колебался. Он был готов
услышать нечто подобное, хотя и не знал где, когда и в какой форме предложение
будет сделано. Он слишком долго в своей жизни занимался тем, что отсеивал
случайное от закономерного и старался предугадать обстоятельства, которые
порождают те или иные явления. Три встречи с незнакомой женщиной, происходившие
в трех разных районах города в самый короткий срок, он уже не мог
квалифицировать как случайные. Скорее всего они были запланированными, неплохо
организованными и срежиссированными. А коли так, значит ещё кто-то, чье
присутствие рядом с собой он не замечает, водит его по городу, заранее зная, где
он может оказаться. Однако этот неведомый кто-то не очень высокий профессионал,
поскольку не учитывает, что случайность и закономерность в подобных
обстоятельствах неплохо просчитываются. Ко всему он либо наивно верит, что
Ярощук беспредельно сластолюбив, что тут же прилипнет к бумаге, намазанной
медом, либо обстоятельства вынуждают его торопиться, и он во чтобы то ни стало
торопится организовать сближение с красивой женщиной.
- Тогда пошли, - она явно обрадовалась. - Я Валентина. А вы?
- Алексей, - темнить в этом случае, чтобы не вызвать её настороженности,
если она знает кто он, было неразумно. - Алексей Вадимович.
- Можно, я буду называть вас Ал?
- Пожалуйста, при условии если мне будет разрешено называть вас Аля...
Они проехали две остановки на троллейбусе, прошли к кирпичному дому,
которые в московском просторечии называются "сталинскими", поднялись на лифте на
шестой этаж.
Квартира, в которой они оказались, поражала размерами - просторная
прихожая, три огромные комнаты, широкая светлая кухня, большой балкон.
В гостиной был накрыт стол. Заметив, с каким интересом на него посмотрел
гость, Валентина изобразила смущение.
- Ой, не обращайте внимания, - она кокетливо улыбнулась и легким движением
руки поправила и без того прекрасно лежавшую на голове прическу. - У нас вчера с
подружкой был междусобойчик. Сейчас я уберу.
Она взяла со стола фужер и тонконогую рюмку и, элегантно покачивая
бедрами, вышла на кухню. Быстро вернулась, сдвинула стеклянную створку серванта,
вынула чистый фужер и рюмку, поставила на столик.
- Присаживайтесь, Алексей Вадимович. Прошу вас.
Коньяк, кисти винограда, живописно свисавшие с краев вазы. Лососинка,
аккуратно разложенная на удлиненном рыбном люде, красная икорка в икорнице,
прикрытой серебряной крышкой - все это выглядело чрезвычайно заманчиво и вряд ли
осталось после какого-то "междусобойчика". Здесь явно ждали гостя, но хотели
создать вид, что угощение приготовлено случайно.
- Спасибо, Аля, у меня вечером много дел. И вообще я на службе...
- Вы меня обижаете.
Сделав вид, что уступает просьбам, Ярощук сел за стол.
- Поухаживайте за мной, - кокетливо предложила Аля. - Вино должен
разливать мужчина. Разве не так?
Ярощук налил коньяк в благородные хрустальные рюмки. Предложил тост:
- За вас!
Но Аля перебила его.
- Сперва за наше знакомство.
Они выпили.
- У вас прекрасная квартира, - сказал Ярощук, которому нужно было
сориентироваться в обстановке. - Куда выходит балкон?
- На проспект, - ответила хозяйка. - Можно взглянуть, если хотите.
Она вышла на балкон и встала у парапета. Внизу в быстро густевшей синеве
лежал город. Словно разрубая его на две части вдаль тянулась прямая линия
проспекта, с обеих сторон обозначенная сверканьем огней.
Ярощук стоял позади её, и она ждала что он её обнимет. Не мог мужчина не
воспользоваться таким моментом. Даже если он сомневается в своей обольщающей
силе и не знает - выйдет у него что-то из это затеи или нет - он должен, нет,
коли следовать психологии самца, он просто обязан попытаться её облапить и
проверить свои шансы на успех действием.
Время шло, а гость ничем себя не проявлял. Он так и стоял за её спиной,
совершенно не выказывая никаких желаний.
- Здесь прохладно, - сказала она.
После таких слов самый тупой ухажер должен был сделать что-то, чтобы
женщине стало теплее.
- Принести платок? - спросил он. - Можно?
Его предложение заставило её обернуться. Он стоял на пороге и его мощная
фигура атлета закрывала почти весь свет, падавший на балкон из комнаты.
"Дура, - подумала она. - Вот дура!" Надо было вести себя более вызывающе.
А ей показалось, что мужчина, так легко и охотно принявший приглашение зайти к
ней на чашку чая, окажется человеком более зрелым и опытным, которому будет не
так уж трудно понять, зачем и почему одинокая женщина зовет в гости незнакомца.
Теперь приходилось быстро менять тактику.
- Зачем платок? - сказала она с улыбкой и озорной ноткой в голосе. -
Обнимите меня.
"Ну, вахлак, обними же, рискни", - собрав всю свою волю, она попыталась
мысленно отдать ему тот же приказ. И сделала шаг навстречу.
Он неожиданно отступил, не оборачиваясь перешагнул порог и вернулся в
комнату.
- Заходите, здесь теплее.
Она подошла к нему вплотную и положила обе руки на его плечи.
- Вы меня боитесь?
Ярощук осторожно отстранился.
- Аля, вы угадали. Простите, но я старый трусливый и не раз битый бабник.
Как святой апостол Павел я не раз спускался из чужих окон на веревке, спасаясь
от ревнивых мужей...
Она не приняла его тона.
- У меня нет мужа. Зря вы испугались.
Но Ярощук видел - она нервничает. Вот прошла, взяла с серванта пачку
сигарет. Руки её подрагивали. Прикурила и хотел подойти к окну, но он преградил
ей путь.
- А к окну не надо. Сядьте, пожалуйста. Я гарантирую вам безопасность,
если сумею обеспечить свою. Кстати, у вас есть оружие?
Она посмотрела на него с нескрываемым презрением.
- Что хотите найти? Гексоген или тротил?
- Не надо шутить. Я спросил серьезно. Чтобы вы это поняли, вот...
Ярощук вынул из кармана удостоверение и положил перед ней на стол.
- Прочитайте внимательно, оно подлинное. И поймете, почему встречаться
даже с вашим ревнивым поклонником мне совсем не с руки.
- У меня нет ни мужа, ни поклонника.
Она повторила это с упрямой настойчивостью.
- Значит, мне показалось, что за вами следят. Если это так, я признаюсь,
что поддался приступу трусости, извинюсь и с позором исчезну с ваших глаз. А
пока - сядьте. Мы подождем моих друзей.
Он вынул из кармана трубку мобильного телефона, отстукал номер, приложил к
уху.
- Василий, - сказал он спокойно. - Бери двух ребят. Запомни адрес.
Ленинский проспект. Да, Ленинский. Дом... корпус первый. Шестой этаж, квартира
двадцать. Внизу могут быть двое. Один - обязательно. Не сочти за труд прихватить
их с собой.
Она сидела выпрямив спину и заливавшая лицо бледность стала заметна даже
через слой румян. Глаза с расширившимися зрачками застыли.
Ярощук захлопнул клапан и убрал трубку в карман.
- Ну, не надо так, Валентина Ивановна. Не переживайте. Насколько я
понимаю, вы в этой игре только маленький красный червячок на крючке-проглотушке.
Мне важно выяснить, кто же держит в руках удочку. Если за вами нет ничего
серьезного, обещаю, что вреда вам не причиню.
Она опустила голову, уткнула лицо в ладони и плечи её задрожали от
рыданий.
- Вы замерзли? - спросил он участливо. - Хотите, я вас обниму?
- Нет, - голос её, сдавленный слезами, прозвучал неприязненно и глухо.
- Как угодно, - сказал он, взял с дивана висевшую на спинке белую пуховую
шаль и накинул ей на плечи.
- Подождем моих людей. Это недолго. Главное - не томите себя.
Теперь её лицо выглядело совсем иным, чем совсем недавно. Бледное,
увядшее, все в мелких морщинках. Широко раскрытые глаза глядели испуганно.
Прическа, аккуратная и хорошо уложенная, теперь лишь подчеркивала свою
бессмысленность. Она сделала шаг в сторону и отрешенным, полным страдания
голосом произнесла:
- Меня надо убить. Я так утомилась! Отдохнуть бы...отдохнуть!
Природа человека сохраняется неизменной многие тысячи лет подряд. Болезни,
несчастья, радости, любовные страсти и сердечные разочарования - во всем этом
нет ничего нового, неизвестного для ушедших в небытие поколений. Новыми всякий
раз оказываются только персонажи, которые проходят по жизни, считая себя
первооткрывателями того, что уже давно открыто и пережито другими.
Впервые читая откровения маркиза Де Сада или осваивая позы "Кама сутры",
человек уверен, что ступает на неизведанную тропу, хотя идет по давно утоптанной
миллиардами ног торной дороге. И в этом нет ничего удивительного: мир для
каждого из нас не вечен. Он ограничен рамками нашей жизни и простирается от дня
рождения до дня смерти. Все, что случалось до нас и случится после, нас не
касалось и не коснется. Значит, человеку следует жить настоящим, поскольку жить
прошлым - печальный удел обессилевших стариков, а призывы, обращенные к молодым,
жить ради будущего - это лицемерная болтовня демагогов.
Валентина Зеркалова с детства умела жить настоящим. Папа - офицер
генерального штаба был женат на дочери одного из заместителей министра обороны.
Две квартиры в Москве. Две дачи - собственная в Сосновке и казенная в Баковке.
Служебная машина, отвозившая в спецшколу с английским и французскими языками,
где учились отпрыски номенклатурных советских пап и привозившая домой, все это
создавало ощущение постоянного комфорта и обещало прекрасное будущее.
Валёк - так звали Валентину дома, окончила театральное училище и мечтала
об артистической славе на подмостках известных столичных театров. Но её после
выпуска распределили в областной драмтеатр. Поскольку папа-военный связей в
театральных кругах не имел, Валентине пришлось смириться со своей участью. Тем
более, что она верила - пребывание в провинции будет недолгим: талант не может
остаться не востребованным..
Только в оценке своих способностей Валентина сильно ошибалась. Даже в
труппе областного театра она уступала многим из тех, кого считала соперницами.
Помимо любви к искусству, Валентина испытывала постоянное влечение к
мужчинам. Вопросы пола и секса стали волновать её уже с пятого класса. Однажды,
забравшись из любопытства в один из шкафов, в котором стройными рядами стояли
книги папиной библиотеки, Валечка обнаружила несколько прекрасно
иллюстрированных томов, которые потрясли её своим содержанием.
Наугад, без особого интереса открыв толстенную книгу - просто так, чтобы
взглянуть на то, что в ней есть, Валя испытала сперва удивление, потом настоящий
шок.
На каждой страничке книги были изображены любовные игры мужчин и женщин в
диковинных положениях и позах, запечатленных разными художниками - китайскими,
индийскими, японскими, европейскими...
Первым инстинктивным желанием было закрыть книгу. Она даже сделала это,
однако ставить в шкаф на прежнее место не стала. Ни отца, ни мамы дома не было и
бояться кого-то не приходилось.
Валечка уселась в кресло, в котором с газетой и книгой вечерами сиживал
папа, положила фолиант на колени и начала листать одну за другой страницу,
разглядывая картинки.
Эти книги обладали удивительной и в то же время плохо объяснимой
притягательной силой. Рассматривая их, Валя испытывала противоречивые чувства. С
одной стороны ей казалось, что она подглядывает в щелку за чем-то недозволенным
и постыдным и это порождало в ней ощущение вины. С другой - откровенность и
предельная вольность в изображении художником поз и действий телесного общения
людей возбуждали и притягивали её.
В один из вечеров, когда родители уехали на дачу и Валечка, а стукнуло ей
восемнадцать, осталась дома одна, она взяла наиболее интересовавшую её книгу,
зажгла торшер, улеглась в постель и отдалась разглядыванию картинок, совершенно
не боясь, что кто-то застанет её за этим занятием.
В какой-то момент обычное возбуждение, сопровождавшее это занятие, сразу
переросло в новое качество. Валя ощутила, что внутри её, где-то чуть ниже пупка
сперва затеплился, потом, делаясь все горячее вспух светящийся шар. Он медленно
перекатывался от низа живота к груди, возбуждая чувство сладостного томления.
Чтобы отвлечься от всего, что мешало ощущать золотистое ласкающее свечение
в самой себе, Валечка замерла, остановив взгляд на возбудившем её интерес
рисунке.
А шар все раскалялся, подкатывал к сердцу, заставлял его биться сильнее и
чаще. Валя стала все теснее и теснее сжимать колени, словно старалась удержать и
сохранить родившуюся внутри её медовую сладость. И вдруг раскаленный шар лопнул,
опалив все её существо жарким взрывом. Багрово-золотистое пламя полыхнуло в
глазах, заставило тело содрогнуться. И тут же Валечка рухнула в оглушающую
тишиной пустоту. Она уронила голову на подушку, книга с тупым стуком упала на
прикроватный коврик.
Потом Валя долго полулежала в кресле, откинувшись на мягкую спинку,
расслабленная, не способная шевельнуть ни рукой, ни ногой.
Медленно приходя в себя и возвращаясь к обычному состоянию, она ощутила
испуг. Шок от испытанного был настолько силен, что возникла мысль: не проявление
ли это психического расстройства. Позже Валечка научилась сама вызывать приятые
ощущения и уже не пугалась их.
Вышла замуж она по любви. Однажды на выездных гастролях в подшефной театру
воздушно-десантной дивизии Валентина встретилась с молодым офицером Игорем
Полуяном. Они поженились. Вскоре в связи с переводом мужа на Дальний восток,
Валентине пришлось оставить театр и уехать к новому месту службы супруга.
Помотавшись за ним по гарнизонам, хлебнув в полной мере невзгод армейского
неустроенного быта, пережив крушение надежд, которые в молодости связывала с
золотыми погонами мужа, Валентина оставила Полуяна и вернулась в Центральную
Россию, в Тверь. Там жила её лучшая подруга Лидочка Царапкина, которая обещала
женщине, утомленной жизнью в глуши, ввести её в настоящее "светское общество"
новых русских, умевших веселиться и ценить женскую красоту.
Лидочка не обманула подругу. Круг богатых ценителей женского тела оказался
обширным и разнообразным.
Ночная жизнь - коньяк, виски, тосты за дам; музыка, оглушающая, бьющая по
мозгам; певички, то разудало-развязные, то со слезливым надрывом в голосах;
русский стриптиз (длинные ноги, огромные вялые титьки с обкусанными сосками) -
все это поначалу казалось Валентине тем настоящим, что наполняет серое будничное
существование человека смыслом, делает его интересным. Но вечера вскоре пошли
конвейером, с надрывом и перебором утех: до утра шли гулянки, которые
оканчивались в постели с таким же поддатыми как и сама Валентина мужчинами,
пропахшими потом и табачарой. Затем долгие и утомительные до изнеможения попытки
прорваться через отупевшую чувственность к вспышке удовольствия, которое все
время от неё ускользало. И, наконец, тяжелый сон с последующим похмельным
пробуждением.
После полудня, разглядывая себя в зеркало, Валентина все чаще видела
помятое бледное лицо, кожу, терявшую эластичность, мешки под глазами, глубокие
морщинки в уголках губ и с трудом сдерживала слезы. "Меня надо убить. Я так
утомилась...", - она дрожащим голосом, искренне жалея себя, произносила слова
монолога Аркадиной из чеховской "Чайки".
Меняя измятые, залитые вином, пропахшие потом и мускусом простыни; глотая
таблетки пенталгина, чтобы снять тупую тяжесть в затылке, она все чаще
задумывалась над тем, что бурные ночи под кайфом - это не сама жизнь, а попытки
убежать от нее, стремление забить чувство гнетущего гложущего душу одиночества;
желание задавить страхи, возникающие при мыслях о будущем, хотя убежать от себя
нельзя.
Потом приходил новый вечер т все начиналось с начала.
После смерти Валентина переехала из Твери в Москву, где вступила во
владение огромной отцовской квартирой. Однако она привезла в столицу старые
связи и привычная жизнь продолжалась. Поначалу Валентина собиралась предложить
свои таланты какому-нибудь театру, начать работу, но так ни разу никуда и не
сходила и дальше пустых мечтаний дело не двинулось.
В один из вечеров в казино "Голден палас" на Ленинградском проспекте её
познакомили с высоким стройным кавказцем, который представился ей Муратом
Нахаевым. Новая любовь закрутилась в тугую пружину. Вечера в казино щекотали
нервы. Выигрыши и проигрыши в равной мере возбуждали приступы чувственности,
обостряли желания. Казалось новому увлечению не будет конца. Но это только так
казалось.
Как-то хмурым осенним утром после ночи, проведенной в казино "Корона", где
Мурат просадил свыше тысячи долларов, Валентина проснулась и открыла глаза, не
совсем понимая, что с ней. Она лежала нагая в своей постели под одеялом. Тупая
боль тянула затылок. Ныло левое плечо. На груди, мешая дышать, лежало нечто
теплое и тяжелое. Она скосила глаза и увидела слева от себя горбоносое лицо
незнакомого мужчины. Тот лежал на спине с открытой грудью, густо поросшей
черными вьющимися волосами. Это его правая рука, откинутая в сторону поверх
одеяла давила на нее.
Валентина слышала его дыхание, спокойное, глубокое, ровное.
Она провела пальцами от груди до бедер, ощутив бархатистую теплоту
собственной наготы. Коснулась мягких волос под животом и вернула ладонь к груди.
Она никак не могла вспомнить, когда легла в постель и почему оказалась раздетой.
Разбуженный её движениями мужчина шевельнулся, убрал руку, скользнул ею
под одеяло, положил на грудь Валентине и сжал пальцы, словно проверял упругость
её тела.
Валентина строптиво дернулась и попыталась вскочить, но мужчина перехватил
её и придавил к постели.
- Э-э, - протянул он лениво, - ещё лежи. Не скакай.
- Вы кто? - в голосе Валентины смешалось в равной мере удивление,
возмущение и непонимание.
Мужчина приподнялся на локте, посмотрел на неё с откровенной насмешкой. Он
был черноволосый, черноглазый, черноусый с двухдневной колючей щетиной на
смуглых щеках. Из под мышки, которая оказалась возле её лица, на неё остро
пахнуло запахом старого перебродившего пота.
- Ты уже забыла? - спросил мужчина и широко улыбнулся, открыв ровные белые
зубы. - Я Виса. Теперь помнишь?
- Где Мурат? - Аля все ещё не могла прийти в себя и понять что происходит.
- Зачем тебе Мурат? Я его отправил домой.
- Как отправил? - она опять попытался вырваться, но Виса не позволил ей
этого сделать.
- Лежи спокойно. Ты теперь моя женщина. Понимаешь? Я тебя у Мурата купил.
- Вы что с ума сошли?!
Валентина сумела выкрутиться из под его руки и села на постели. Он тут же
схватил её за плечо и сжал крепкими пальцами горло. У неё перехватило дыхание.
Она захрипела.
- Я сказал: ещё лежи. - Он придвинулся вплотную, дохнул ей в лицо винным
перегаром. - Ты что, забыла? Всю ночь целовалась и говорила: ах, Виса! Ах, Виса!
Теперь не помнишь?
Он отпустил её горло, повел рукой вниз, скользнул ладонью по животу,
коснулся бедер. Валентина инстинктивно их сжала.
- Так не надо, - укоризненно заметил Виса. - Если я хочу играть, ты тоже
хоти. Будешь глупая - убью.
Она почувствовала его напрягшуюся плоть и, понимая, что бороться
бесполезно, закрыла глаза и раскинулась, принимая его в себя.
Виса согревал её постель не больше двух месяцев. За это время Валентина
так и не сумела понять, чем занимается этот чеченец в Москве, откуда у него
такие огромные деньги и большие связи. Он часами вел беседы по сотовой связи с
депутатами Думы, с чиновниками муниципалитетов столицы, с милицейскими чинами,
всем что-то обещал и одновременно от всех чего-то просил и, судя по всему, чтото
регулярно получал.
В одно из обычных похмельных полудней Виса стал складывать вещи в свой
небольшой чемоданчик.
- Ты куда? - спросила Валентина с тревогой в голосе. Возможный отъезд
покровителя, который уже сумел отвадить от неё многих знакомых, всерьез
беспокоил.
- Перееду в другое место, - спокойно разъяснил Виса. - Завтра в Москву
приедет большой человек. Член правительства Ичкерии. Мы приведем его сюда. Он
будет твой гость.
Было в тоне, которым Виса сообщил новость нечто, заставившее её
насторожиться.
- Будете обедать? - спросила она.
- Все будем. Все. Обедать, гулять. Надо его хорошо встретить.
- Прикажешь бегать по магазинам?
- Э, глупая баба! Закажем все в ресторане. Я тебе сказал - будет большой
человек и встречать его надо хорошо.
- Что делать мне? Уйти?
- Нет, оставайся здесь. И, если понравишься гостю, я должен подарить тебя
ему. Мы уедем тогда, он останется.
Она понимала, что спорить с Висой бесполезно и все же сказала со злой
иронией:
- Передаете меня друг другу как эстафетную палочку?
Виса воспринял сказанное спокойно.
- Э, женщина. Ты не палочка, а эстафетная дырочка. Во-вторых, если не
нравится, я найду десять других шлюх. Таким товаром Москва богата.
Валентина смирилась. Ей надо было жить.
Так в её жизни появился новый человек - влиятельный кавказский делец
Казбек Исрапилов. Чуть позже он уступил место своему приятелю Руслану Адугову,
который, судя по всему, собирался поселиться в Москве всерьез и надолго.
В дверь позвонили. Звонок в прихожей от чрезмерного усердия или почтенного
возраста потерял голос и старчески дребезжал.
Валентина, сидевшая за столом, напряглась. Глаза её широко раскрылись. За
все время ожидания, она не произнесла ни слова: ушла в свое прошлое, застряла
там, не зная как выйти в настоящее, а ещё больше боясь неясного будущего.
Ярощук пружинисто встал с дивана, вынул из наплечной кобуры табельный
пистолет, щелкнул предохранителем и вышел в прихожую.
Встав в простенок, чтобы не оказаться в простреливаемом с лестничной
клетки пространстве, спросил:
- Кто?
- Алексей Вадимыч, - голос, чуть приглушенный дверью, принадлежал
Карпенко. - Эт-то я.
Ярощук, не убирая пистолета, щелкнул замком и открыл дверь.
- Входи, - сказал Карпенко и пистолетом подтолкнул вперед себя мужчину в
сером дорогом костюме и в шляпе. Руки тот держал за спиной, и Ярощук сразу
понял, что стабильность их положения зафиксирована сталью наручников.
Ярощук отступил в сторону, пропуская вошедших. Закрыл за ними дверь и
посмотрел на Карпенко.
- Этот был один?
Карпенко отрицательно мотнул головой.
- Их было два. Один рванул дворами. Наши его ищут.
Он ещё раз подтолкнул задержанного пистолетом, направляя в комнату.
Ярощук убрал оружие и всмотрелся в лицо задержанного. Чтобы лучше
разглядеть его, снял шляпу и швырнул на диван. Узнал человека, который беседовал
с Валентиной в метро на Пушкинской. Бросил взгляд на хозяйку дома.
- Сдается мне, что мы знакомы. А вы, госпожа, Зеркалова, его знаете?
Валентина опустила голову на руки, лежавшие на столе и заплакала.
Прическа, ещё недавно удивлявшая своей искусной ухоженностью, сбилась и
растрепалась.
Снова обернувшись к Карпенко, Ярощук спросил:
- Обыскали?
- Обязательно.
Карпенко стал вынимать из карманов найденные у задержанного вещи. Сперва
положил на стол красный паспорт гражданина СССР, затем зеленый паспорт с золотым
затейливым иностранным гербом на обложке, пластиковую карточку автомобильных
прав, несколько разных удостоверений в разноцветных корочках. Сверху, придавив
документы, положил пистолет "Вальтер", а рядом поставил на стол две зеленых
наступательных гранаты РГД-5 с ввернутыми взрывателями.
- Все, - сказал Карпенко с усмешкой. - Полный джентльменский набор.
Ярощук снял пистолет с документов, отложил в сторону, потом взял красный
паспорт. Прочитал вслух:
- Джунид Давлатмирзаев. Гражданин России. Так, - Ярощук отложил красный
паспорт. Взял зеленый. - Башир Абу Мажид. Гражданин Иордании. А кто же он по
автомобильным правам? Так, Руслан Адугов. Красиво.
Ярощук щелкнул пластиковой карточкой по ногтю. Посмотрел на хозяйку. -
Валентина Ивановна, как вы думаете, кто же ваш знакомый на самом деле?
Зеркалова даже не подняла головы.
- А ты что скажешь нам, многоликий Джунид-Башир-Руслан?
Задержанный зло посмотрел Ярощука из под густых черных бровей.
- Ничего не скажу. Все равно скоро отпустишь.
- Василий, - Ярощук бросил многозначительный взгляд на Карпенко, - Мне
этот деятель кого-то напоминает, но кого именно вспомнить не могу. Так что я его
заберу с собой и увезу подальше, и скоро не выпущу. Пусть не надеется.
- Что будем делать с дамой?
- Пусть остается дома. Ей есть о чем подумать.
Генерал-майор Георгий Шалманов приехал на Арбатскую площадь в министерство
обороны с утра и уже более часа ожидал приема у министра. Тот, как сообщили
Шалманову в приемной, был срочно вызван к премьеру и должен был вернуться с
ценными указаниями с минуты на минуту.
- Вас, Георгий Петрович, - любезно улыбаясь, сообщил щеголеватый арбатский
полковник, - он примет первым.
Шалманов не знал зачем и с какой целью его вызвали из Зауралья в Москву,
хотя и догадывался в чем дело. Бандформирования чеченца Шамиля Басаева и отряд
террористов Хаттаба организовали военную заварушку на территории Дагестана, тем
самым обеспечив московским политикам очередной приступ головной боли. Удалять
нарыв, о котором все знали давно, в срочном порядке предстояло военным. Но
поскольку боевых генералов, способных вести серьезную войну в Российской армии
не так уж много, вспомнили о Шалманове, который уже имел боевой опыт. Если
учесть, что генерал в мирной службе считался человеком неудобным и
несговорчивым, то иной причины, чтобы вспомнить о нем в министерстве не было.
Ничего не поделаешь, в мирное время между офицерами идет жесткое
соревнование за очередную должность и звание. Чаще всего в фаворитах оказываются
не те, кто способен проявить себя в бою, а те, кто больше нравится начальству
безропотностью и угодливостью. Умение лейтенанта костенеть и тянуться струной
перед старшими влияет на карьеру куда заметнее умения стоять на своем и не
отказываться от убеждений.
Говорят, что однажды встретились однокашники - офицеры одного года выпуска
из училища. Один старший лейтенант, другой - майор.
- Как это ты сумел так выскочить? - удивился старлей. - Воевал?
- Нет, - усмехнулся майор.
- В чем же секрет?
- Ты как открываешь дверь к своему начальнику?
- Что значит "как"? Берусь за ручку...
- А вот я открываю её ногой.
- Это же невежливо.
- Если руки свободны, то да. А если обеими держишь подарок - иное дело.
Ногой открывать двери начальства Шалманов никогда не умел. С детства дедфронтовик
вбил ему в голову дурацкую мысль о том, что офицер служит Отечеству, а
не начальству, и Шалманов честно придерживался принципов деда. А старик, как
оказалось, не был диалектиком. Великую Отечественную войну он начал сержантом, а
закончил с капитанскими звездочками на погонах. Это и породило его убежденность
в справедливости правил военной службы и в том, что в армии быстро выдвигают
людей смелых, самоуверенных и решительных.
Как потом понял Шалманов, дед заблуждался. Армия мирного времени живет по
иным законам и естественный отбор офицеров здесь строится не так, как на войне.
В итоге ни Советская армия, ни её наследница российская к серьезным военным
переделкам как правило оказывались неподготовленными. В конфликте на озере
Хасан, в финской войне, которую Красная Армия сама же и начала, в Великой
Отечественной, наконец в чеченской, мы раз за разом получали в зубы, пока не
приходили в себя. Для успокоения общественности все неудачи объяснялись словами:
"Мы, русские, долго запрягаем, но быстро ездим". Успокоение дурацкое, но его
охотно принимают все, и никто не пытается понять, в чем же истинная причина
неудач и почему вступая в войну великая армия первым делом врезает собственной
челюстью по чужому кулаку, чтобы потом сплюнуть выбитые зубы, прийти в себя и
сделать замах на поражение.
Шалманов никогда не отличался покладистостью и угодливостью. Он был
дерзок, смел и строптив. В одну из аттестаций ему вписали страшные для карьеры
слова: "Бывает груб и невыдержан со старшими и начальниками".
Так бы и окончил офицер карьеру командиром мотострелкового батальона, если
бы министр обороны России Павел Грачев для потехи президента не организовал
войну в Чечне. Первые же бои убедительно показали беспомощность российских
военачальников нового поколения и неподготовленность войск.
Генштаб тут же обложил данью внутренние военные округа. Командиру дивизии,
в которой служил подполковник Шалманов, момент показался удобным для того, чтобы
избавиться от комбата, которого он терпеть не мог за строптивость и
самостоятельность.
Шалманова откомандировали в резерв Генерального штаба. Он получил под
команду собранный с бору по сосенке мотострелковый полк, погоны полковника и
предписание через две недели отбыть в Чечню.
Приняв командование, новый командир в первую же ночь по тревоге вызвал
офицеров штаба. В двадцать три часа по местному времени небольшой пеший отряд
под командованием Шалманова вышел из гарнизона. За пять часов пути, проклиная
самодура полковника, офицеры прошли двадцать пять километров и расположились в
ставропольской степи. В четыре утра по радио подразделения полка были подняты по
тревоге и получили приказ в пешем строю к девяти часам выйти на рубеж, где их
уже ожидал штаб. К семи часам Шалманов приказал в условную точку прибыть полевым
кухням, чтобы обеспечить для солдат и офицеров горячий завтрак.
То, в каком виде появился личный состав в указанном командиром полка
районе, описать трудно. Более трети отставших от своих подразделений солдат
пришлось собирать по степным дорогам в разобранном состоянии.
Заместитель Шалманова по воспитательной работе майор Луговой на марше
набил мозоль и стер до крови мошонку. Как и других, не выдержавших испытания
пешим маршем, его на машине отправили в гарнизон. Там, обиженный и обозленный,
Луговой написал в штаб военного округа докладную записку, в которой язвительно
изложил события страшной ночи и ужасы, которые командир заставил пережить
офицеров и солдат.
Докладная дошла до командующего войсками. Тот её перечитал, сделал две
пометки красным карандашом на полях и отодвинул от себя. Посмотрел на порученца,
который передал ему документ.
- Сделайте майору Луговому замечание от моего имени. Документы, которые он
посылает в штаб округа, следует писать грамотно. У него пропущены две запятые.
- Понял. А что в отношении Шалманова?
Командующий пальцем пригладил правую бровь. С возрастом волосы на ней
стали быстро расти, загибаться вниз и часто мешали глазу.
- Через неделю я заеду к нему. Тогда и решим.
На другой день после отдыха, который проходил в поле, полк вернулся в
гарнизон пешим порядком. Недовольных выпавшими на их долю испытанием оказалось
немало даже среди офицеров. Но жаловаться никто не мог. Шалманов прошел весь
путь туда и обратно вместе со всеми.
И только попав в горы, где по кручам и над провалами особенно на резиновом
ходу не покатаешься, люди поняли, что командир полка мучил их не ради
удовольствия. Боевикам, научившимся устраивать засады и безнаказанно громить
колонны бронетехники в узких ущельях гор, не удалось проявить своих способностей
при встречах с батальонами и ротами шалмановского полка. За полковником в стане
противника установилась слава человека, которому покровительствует сам бог
войны. За голову Шалманова была установлена крупная премия, исчислявшаяся в
долларах, но получить её так никому и не удалось. После нескольких удачных
операций Шалманову передали под командование мотострелковую дивизию и присвоили
звание генерал-майора.
Первая чеченская война окончилась позорным хасавюртовским соглашением,
которое скрепил подписью другой генерал, который считал себя специалистом
заключать перемирия. Шалманова, который не скрывал недовольства происшедшим,
перевели в один из военных округов Центральной России в надежде, что больше он
не понадобится и о нем можно будет забыть.
Однако дерзкое вторжение чеченских воинских формирований в Дагестан
заставили полководцев с Арбатской площади вспомнить о генерале, который мог
ходить не только по асфальту, но лазить по горам и грязи.
Министр, приехавший из Белого дома принял Шалманова без промедления.
Встретил у двери, протянул навстречу вошедшему генералу руку.
- Здравствуйте, Георгий Петрович. Поздравляю с присвоением очередного
воинского звания генерал-лейтенант. Указ сегодня подписал президент.
Рука у министра была влажной и мягкой. С того времени, как они виделись в
последний раз, Сергиенко заметно постарел. Не чувствовалось в нем и той
уверенности, без которой нельзя повелевать людьми. Дворцовые интриги, постоянная
необходимость лавировать, чтобы сохранить чин и место, надломили министра и, как
это давно заметил Шалманов, заставили потерять уверенность в себе и своих силах.
В таком состоянии люди правят другими исключительно в силу авторитета своей
должности, а не волевыми усилиями, которые заставляют им подчиняться других.
Сообщение о повышении в воинском звании могло порадовать Шалманова ещё лет
пять тому назад, но не сейчас. Теперь он ясно понимал, что очередная звезда
возложена на его погон лишь для того, чтобы о в знак благодарности согласился
нырнуть с головой в дерьмо, которое ему уготовили заранее. Поэтому произносить
слова, полагавшиеся по уставу, Шалманову не хотелось, и он ограничился коротким:
- Благодарю.
Сергиенко сделал вид, что не заметил отступления от устава, а может и
заметил, но выговорить генералу не решился. Он лишь вздохнул и вернулся к столу
из-за которого вышел, чтобы встретить Шалманова. А тот увидел опущенные плечи и
старческую сутуловатую спину маршала и ему стало не по себе. Видимо не легко
жилось кремлевскому мандарину, человеку скорее всего честному, но не способному
сказать президенту: "Вы уж тут оставайтесь, а я пойду ко всем матерям подальше"
и потому вынужденному играть жалкую роль военной марионетки в бездарных
политических маневрах Кремля.
- Прошу к столу, - министр приглашающим жестом показал генералу на кресло.
В это время открылась дверь и в кабинет вошел начальник Генерального штаба
генерал армии Кащлев. Протянул руку Шалманову. Крепко пожал.
- Искренне поздравляю, Георгий Петрович! - И без паузы предложил. - Давай
сразу пройдем к карте.
Они подошли к столу, на котором лежала большая топографическая карта
Северного Кавказа - Чечни и Дагестана.
Сергиенко оперся обеими руками о стол, склонив лобастую голову.
Не глядя на Шалманова спросил:
- Как смотришь, чтобы принять по свою руку направление? Вот это...
Министр провел рукой, прихватив пограничные территории Чечни и Дагестана.
- Плохо смотрю, - ответил Шалманов.
- Сейчас здесь будет решаться судьба державы, - сказал министр. - Поэтому
нужна твердая рука и свежая голова. И пойми, Георгий Петрович, речь идет не об
услуге министру, а о службе Отечеству.
Шалманов поморщился, как от внезапно возникшей зубной боли.
- Не надо меня убеждать такими доводами. В Чечне защищается не Отечество,
а солдатской кровью замываются ошибки, которые совершены правительством. По
хорошему операцию следовало начать с суда над теми, кто вооружал Дудаева, кто
его финансировал.
Сергиенко обиделся.
- Ты в чем-то меня обвиняешь?
- Не в этом дело. Когда солдат идет в бой, он должен искренне верить в то,
что его начальники в состоянии реально оценивать обстановку и умеют отделять
правду от лжи.
- Считаешь, что я не умею этого делать?
- У меня не доверять вам нет оснований.
Сергиенко снова поморщился.
- Ой, спасибо, генерал. Так уважил министра!
Шалманов на это не обратил внимания.
- Прежде, чем я дам согласие, позвольте выдвинуть три условия.
Сергиенко бросил выразительный взгляд на Кашлева.
- Ты видишь? Вместо того, чтобы сказать: приказывайте, я доверие оправдаю,
генерал-лейтенант мне ставит условия. Каково?
- Не надо так говорить со мной, - Шалманов произнес это с нескрываемой
усталостью. - У нас разговор с глазу на глаз. И потом вы спросили приму ли я
командование, а не просто приказали его принять.
Сергиенко снова посмотрел на Кашлева. То одобрительно кивнул.
- Хорошо, давай свои условия.
- Первое, - Шалманов кашлянул в кулак, выгадывая время, чтобы точнее
сформулировать мысль. - Если я начну боевые действия, то прекращу их только
после безоговорочной капитуляции боевиков. Второе, никакие миротворцы, никакие
хасавюртовские лебеди в Чечне с мандатами Москвы появляться не должны. Я хочу
заранее предупредить правительство, что второго предательства верхов армия не
потерпит.
Сергиенко сидел, безвольно положив на стол руки со старчески вздутыми
жгутами вен и в глазах его стояло холодное безразличие.
- Вот ты ставишь условия, - сказал он вяло, когда Шалманов замолчал. - В
принципе я с ними в чем-то согласен. Теперь скажи, ты веришь, что решения
правительства по вопросам войны и мира зависят от меня?
- В целом вряд ли, но если мнение министра обороны ни во что не ставится,
я бы на его месте встал и хлопнул дверью. Россия уже досыта нахлебалась крови
из-за бездарных политиков.
- Знаешь, Шалманов, почему ты не на моем месте?
- Знаю.
- Тогда слушай, я тебе приказываю принять командование группировкой.
Сейчас встанешь, повернешься кругом и - шагом марш!
- Слушаюсь! - Шалманов тяжело встал и одернул китель.
- Погоди, - уже в дверях остановил его Кашлев. - Ты не назвал третьего
условия. Потом вспомнишь о нем и поставишь нас в дурацкое положение.
- Третье условие самое простое, - Шалманов остановился, держа руку на
большой бронзовой ручке министерской двери. - Ни городов, ни аулов, даже хуторов
к государственным праздникам по заказу я брать не стану. Даже к дню рождения
президента.
- Разумное условие, - сказал Кашлев. - Но к моему дню рождения ты все же
хоть какой-нибудь хутор возьми.
Шалманов не принял шутки.
- Нет, - сказал он твердо и вышел из кабинета.
Когда дверь закрылась, министр посмотрел на Кашлева.
- Как тебе нравится? И такому вот генералу мы должны вверять судьбы
России.
- Не переживай. С войной всегда так бывает. Ты думаешь хлыщеватому
императору Александру нравился одноглазый старик Кутузов? Однако речь шла о
сохранении престола...
- О сохранении России.
- Не надо. С Россией ни хрена бы не произошло. Как ничего не произошло с
Германией, Австрией, Италией. А вот с трона Александра Наполеон Бонапарт мог
шугануть. Или назначить своим наместником. Сатрапом так сказать. Поэтому
одноглазый и неудобный оказался главнокомандующим... Что касается первого условия,
которое нам поставлено, это не мнение одного Шаманова. Это мнение большинства
офицеров армии. И об этом следует проинформировать президента.
- Кончай, других дел у нас нет, так?
- Игорь Родионович, я обращаюсь к вам официально. - Кашлев тяжело встал с
кресла, вытянулся перед министром как того требует устав от подчиненных. - Вы
обязаны доложить президенту правду.
- Сядь, сядь! - Министр выглядел не просто раздраженно, он с трудом
сдерживал ярость. Его злил Кашлев. Люди, поднявшиеся до столь высокого уровня,
на котором стоял начальник Генерального штаба, должны понимать, что служат уже
не самой армии, а большой государственной политике. Это только маршал Жуков в
порыве раздражения мог ляпнуть Сталину слова, содержавшие в себе смертельное
оскорбление Верховному главнокомандующему: "Если по вашему мнению начальник
генерального штаба способен молоть чепуху, то прошу освободить меня от должности
и послать на фронт". Он, Сергиенко, не Жуков. Он будет упомянут в истории лишь в
случае, если сумеет удержаться в министерском кресле как можно большее время. Ни
то, что он приколачивал медным гвоздем полотнище министерского штандарта к
древку, ни то, что сумел подхватить президента под мышки и помог тому устоять на
ступенях Вечного огня в минуту, когда старика обуял недуг, ни стремительный
бросок российских десантников в Косово не давали первому российскому маршалу
право на почетное место в истории. Его и без того злые языки называют
"неизвестным полководцем России, конца двадцатого века".
Министр прекрасно знал о невысоком авторитете в войсках среди той части
офицерства, которая несла на своих плечах тяжесть изнуряющих страну внутренних
вооруженных конфликтов. Он, министр, никогда не был способен переломить ход
событий и противопоставить свою волю камарилье, которая взяла власть в стране,
пользуясь недееспособностью президента. Если честно, то он часто просто не
понимал, не представлял, что надо предпринять в сложных обстоятельствах, в
которые армию ставили локальные войны.
Сергиенко обижался на то, что в офицерских кругах сухопутных войск его
называли "гептиловым маршалом", имея в виду его ракетно-ядерную компетенцию,
которая не стоила и ломанного гроша, там, где нельзя пустить в ход
стратегическое оружие.
- Сядь, сядь! - сказал Сергиенко и для убедительности пристукнул по столу
ладонью. - Не старайся быть благочестивее римского папы! Ты знаешь, что
случится, если я скажу президенту правду, которой он не знает и не хочет знать.
- Кто-то же в конце концов должен её ему сказать.
- Только не я, потому что не люблю и не намерен лгать.
- Мы же говорим о правде.
- Это ты говоришь. Но мне, прежде чем попасть к главкому, придется
подробно отчитаться перед его администрацией зачем мне нужна встреча с ним и что
я собираюсь ему сказать. Придется лгать, иначе встречи мне не разрешат. А я
врать не хочу принципиально. Ты хоть это понял?
Кашлев так и не сел. Он стоял, опершись руками о спинку кресла. Он
прекрасно понимал состояние министра. В целом тот был обычным человеком,
неплохим технарем, больше чиновником, чем самостоятельным политиком, достаточно
честным, но уже хорошо понявшим, что честность сама по себе в жизни не
гарантирует ни успехов, ни стабильной карьеры. За любым делом, особенно если оно
хоть каким-то краем касалось политики, кроются корыстные интересы. А все, что
замешано на корысти не любит света, потому что любой уровень честности - это
разговор на свету.
Кашлев понимал и то, что ни особыми военными талантами, ни железной волей
Сергиенко не выделялся из шеренги таких же как и он ракетных генералов, но на
него обратили внимание именно из-за его незаметности, отсутствия подчеркнутой
индивидуальности, из-за неумения возражать тем, кто стоял выше его по должности.
Способность прогибаться, сохраняя пристойный вид стала главным карьерным
стимулом. И, конечно, преодолеть свою сущность, выпрямить спину и сказать
президенту правду о происходящем на Северном Кавказе министр не сможет. Никогда.
- Хорошо, Игорь Родионович, давайте поступим так. Вы доложите шефу
президентской администрации, что собираетесь доложить главкому о впечатляющих
результатах испытаний новой ракеты. Это нянек не насторожит. Пойдем на доклад
вместе. И я скажу все, что собираюсь.
- Да сядь ты! - Сергиенко явно раздражало что Кашлев возвышался над ним.
Министр всегда болезненно ощущал недостатки своего роста и с трудом терпел в
своем окружении тех, кто возвышался над ним. - Ты всерьез веришь, что тебя он
выслушает? А если и выслушает, ты, только честно, знаешь разницу между оргазмом
и маразмом? Да не делай удивленных глаз: объяснять не буду. Если заинтересовало,
прикажи второму управлению подготовить тебе справку. Они разъяснят.
- Хорошо, что делать с маразмом?
Сергиенко пожал плечами и погоны на плечах приподнялись как крылышки у
орленка, которому не суждено опериться и стать орлом.
- Претензии не ко мне, Не я отвечаю за то, что у нас такая конституция,
такие избиратели и такие государственные мужи...
- Хорошо, тогда я попробую прорваться на прием один.
- Это ультиматум?
- Нет, это попытка застраховать политиков от ошибок, которые могут сделать
армию неуправляемой.
Сергиенко встал.
- Хорошо, если ты так ставишь вопрос, пойдем вместе. Только учти, надо
подготовить материалы ещё на два-три вопроса. Чтобы наш доклад не прозвучал
вызовом.
- Как прикажете.
Патрик Бадришвили родился в Тбилиси на Авлабаре в тихой семье грузинского
еврея. В детстве это был робкий и незаметный мальчик, который чувствовал свою
отчужденность и небрежение к себе буйной ватаги дворовых приятелей. Отец -
правоверный иудей по закону предков сделал сыну обрезание и эта мелкая казалось
бы деталь оказалась сразу замеченной сверстниками.
Гоги Кудидзе - главарь ватаги, происходивший из обедневшего, но все же
княжеского рода, однажды поставил Патрику диагноз: "обрезанный грузин" и это
определило место мальчишки в уличной иерархии. Он не всегда участвовал в играх
сверстников, предпочитая наблюдать как играют другие. Попытки ввязаться в игру
чаще всего кончались печально. Патрику тумаков доставалось больше, чем другим.
Он получал то по шее, то возвращался домой с расквашенным носом.
Именно в те годы и определился характер Патрика, который понял, что
управляет людьми не только сила, но и хитрость. Он быстро оценил любовь
городских грузин к показухе и пижонству. Хилый интеллигент, пробивавшийся
заработком, получаемым в поганенькой жилконторе, встречаясь с приятелями на
проспекте Руставели возле гостиницы "Тбилиси" считал нужным небрежно вынуть из
кармана пачку "Мальборо" и со смаком пустить при всех в тбилисский воздух струю
импортного дыма. Подметил Патрик и то, что большинство его приятелей приводили в
восторг простые вещи, если на них за словами "Made in" стояли буквы "USA".
Сам Патрик относился к вещам без особого почтения и отдавал предпочтение
тем, которые сделаны добротно и недорого стоили. Особенно это чувство укрепилось
в нем после того, как н узнал, что знаменитые мотоциклы "Харлей и Давидсон",
которые заставляют балдеть рокеров всего мира, стали порождением двух типов из
России - русского Харламова и еврея Давыдова.
К двадцати годам Патрик регулярно появлялся на шумном базаре в Сабуртало и
сумел сколотить деньжат, часть из которых пускал на укрепление своего влияния.
Гоги Кудидзе, княжеский потомок в десятом колене, с трудом освоивший азы
школьной науки, стал местным уголовным авторитетом, которого Патрик сумел
приобрести со всеми потрохами.
Влияние Бадришвили на деловые круги в Грузии и России приобрело новый вес
сразу после того, как Патрик зарегистрировал на имя Кудидзе юридическую фирму с
названием "Укос плюс". Расшифровывалось оно довольно просто: "Улаживание
конфликтных ситуаций". Что такое "плюс" Бадришвили и сам объяснить не мог, но
добавка такого рода знака была модной и сама просилась, чтобы её уложили в
строку.
В разговорах между собой те, кто имел дело с фирмой "Укос плюс",
Бадришвили называли по-разному: Патриций, Бад, Бадай, Бадри, вкладывая в эти
имена свое отношение - от почтения до парализующего страха.
Главным качеством, определявшим характер Бадришвили было отношение к
людям, как статистам, которыми ему позволено манипулировать в своих интересах. У
него никогда не было настоящих друзей. Все, кто оказывались рядом, стояли выше
или ниже его, делились на три категории - на быдло, на тех с кем приходилось
считаться и тех, кого ещё предстояло использовать в своих интересах.
Русских Патрик не ставил ни во что. По опыту Иосифа Джугашвили он знал,
что это ему ничем не грозит. Доверчивость и бесхитростность - качества дураков,
и они не способствуют выживанию нации.
Русских легко охмурить, ободрать, обчистить, пообещав им высокое
благосостояние при низких затратах труда, огромные проценты дохода на минимум
вложенных средств, изобилие водки и закуси при постоянном понижении цен. А
потом, когда русские доламывали и теряли все, что сумели создать для себя ранее,
и тут же узнавали, что водка и закусь ещё больше подорожали, бояться их гнева не
стоило. Русские вздыхали и причитали: "Ах, суки! Опять нас кинули!" Повздыхав,
шли слушать новые обещания светлого будущего из уст очередных прохиндеев.
В какой стране кроме России грузин может публично заявить, что вместе со
сперматозоидами отца социалистической демократии Иосифа Сталина к нему в
четвертом поколении передалось право править Россией и на этом основании
предлагать свою кандидатуру в законодательное собрание?
В любой национальной республике - в Грузии, Армении, Азербайджане
русского, который объявил бы себя внуком Брежнева и выставил на выборах свою
кандидатуру, просто бы побили и вышвырнули вон. В России терпят любого залетного
нахала, особенно если он что-то обещает бездельникам.
Сколотив капитал Бадришвили значительную часть его вложил в чеченскую
нефть. Кланы и наиболее ухватистые чеченцы разделили между собой нефтяное
богатство Ичкерии, закрепив за собой скважины, расположенные в зоне проживания
родных тейпов. Здесь они качали нефть, которую Бадришвили по лицензии, купленной
у государства, вывозил за рубеж и в отдаленные регионы России, где продавал с
немалой выгодой для себя. На полученные деньги, владельцы скважин создавали и
содержали собственные отряды боевиков, вооружали их, а сами становились так
называемыми "полевыми командирами".
Заглядывая в будущее, Бадришвили делал все, чтобы поддерживать
сепаратистов в их стремлении сохранить добычу и транспортировку нефти из
Азербайджана через Чечню, расширить сферу влияния на Кавказе. В то же время он
строго следил за тем, чтобы "Укос" не забывал, что он "плюс" и приращивал доходы
хозяев.
Финансовые трудности в России, внезапное падение русского рубля открыло
перед "Укосом" широкое поле улаживания конфликтных ситуаций. Конечно, главные
обязанности лежали на плечах костолома Гоги Кудидзе, но иногда, когда дело
касалось перспективных случаев, в него вмешивался и сам Патриций.
Уладить конфликтную ситуацию до конца в интересах заказчика Бадришвили не
удалось всего один раз. Произошло это на фоне трудностей, которые сам Патриций
начал испытывать в реализации чеченской нефти. Российские военные, ответившие на
вторжение отрядов полевых командиров Басаева и Хаттаба в Дагестан, направили
свои удары не только против боевиков, но и против их экономической базы.
Генерал шалманов, едва приняв командование, отдал приказ группам спецназа
выводить из строя и уничтожать действующие нефтяные скважины и мелкие
нефтеперегонные заводики.
Грузинский предприниматель некий Анзор Нодаришвили, строивший бизнес на
ввозе в Россию контрабандного спирта через Северную Осетию, полностью разорился,
как только российские пограничники задержали несколько пьяных караванов на пути
из Грузии и конфисковали товар.
Кредиторы Нодаришвили обратились в "Укос плюс" с предложением уладить
конфликтную ситуацию. Заказ был принят и уже на другой день в офис
предпринимателя явился господин Гоги Кудидзе. Он приехал во всем блеске своего
могущества. На небольшой улице, убегавшей от проспекта Руставели вверх по склону
горы Мта Цминда, появились три "Мерседеса-600". У нужного дома крутой кортеж
остановился. Разом открылись дверцы всех машин и на булыжную мостовую вышли
крутые ребята с бычьими шеями в черных кожаных куртках. Все разом повернулись
лицами к дому. После этого из второй машины вылез Гоги Кудидзе.
Охранник, стоявший у входа в офис Нодаришвили, предусмотрительно отступил
в сторону. Он знал, что за ребята к ним пожаловали. В Тбилиси их знали все - от
базарного карманного вора до начальника столичной полиции. Но ко всему последний
знал ещё и то, что поделать что-либо с людьми Гоги Кудидзе у него не хватит ни
сил, ни влияния, ни главное - решительности.
Батоно Гоги пребывал в офисе всего несколько минут. Он прошел в кабинет
бизнесмена, положил ему на стол визитную карточку "Укоса плюс" и сказал всего
две фразы:
- Долги ждем завтра. Советую не тянуть.
После этого повернулся и вышел.
Анзор тут же вызвал начальника охраны Шалико Рухадзе.
- За что я тебе плачу? - начал он с выговора верному стражу. - Ко мне
врываются всякие личности. Открыто угрожают...
- Это не какие-то личности, - сказал Шалико угрюмо. - Это люди Бадая.
- Почему они вошли сюда совершенно свободно? - Анзор задавал вопросы,
ответы на которые и сам знал прекрасно, но дать выход обуревавшему его
раздражению можно было только перевалив ответственность на чужие плечи. - Куда
смотрела охрана?
- У меня нет возможности вести перестрелку в центре города. Это был Бадай...
- Хорошо, может ты скажешь, что мне теперь делать?
- Босс... - Шалико смотрел на Нодаришвили исподлобья, словно буравил его
взглядом.
- Что, босс?
Анзор любил, когда его положение определяли этим крутым американским
словом, но сейчас, когда Шалико возражал, оно ему явно не нравилось.
- Надо платить, - упрямо повторил Шалико.
- А если у меня нет денег?
- Аргумент был железным в своей убедительности, но на телохранителя
впечатления он не произвел.
- Продайте машину, дом и расплатитесь.
- Пхе! - сказал Анзор брезгливо, - ты же прекрасно знаешь: у меня нет
машины и дома. Все это принадлежит жене.
- Босс, это аргумент для налоговой инспекции. Бадай на него не обратит
внимания.
Анзор задумался.
- А если мне уехать на время?
- Босс, это ничего не изменит. Им нужны не вы, а ваши деньги. Вы уедете, а
вашей жене придется продать "Мерседес" и дом. Ко всему она народит вам детей,
похожих не на вас...
- Ты выбирай выражения, - вспылил Анзор, понимая, что Шалико в чем-то
прав. - Я тебе за что плачу? За физическую защиту. Вот и думай, как её
обеспечить.
- Тогда приехали, - сказал Шалико упрямо. - Самоубийством я кончать не
хочу и потому выхожу из этого поезда.
- У тебя контракт.
- Верно, но где там сказано, что мне придется защищать вас от Бадая? Есть
там такое?
В тот же вечер Анзор улетел в Москву. Он поднимался по трапу в самолет,
низко опустив голову и надвинув на глаза шляпу: наивная уловка человека,
смотревшего детективные фильмы. Небольшой черный кейс с документами и деньгами
он нес, прижимая обеими руками к груди.
Поднявшись на верхнюю площадку трапа, перед тем как сделать шаг в открытый
люк, Анзор бросил быстрый взгляд на летное поле. Ничего подозрительного не
заметил. С облегчением вздохнул и вошел в самолет.
Бортпроводница, молоденькая черноволосая, приветливо улыбнулась новому
пассажиру и, почему-то выделила его из общего ряда. Она вежливо предложила:
- Я проведу вас к месту. Прошу, пожалуйста.
Анзору это понравилось, и он, преисполненный чувства достоинства, двинулся
по проходу за стюардессой с удовольствием наблюдая как у той аппетитно
покачиваются широкие бедра.
- Вот сюда, - предложила проводница, показав Анзору на место. - Здесь
будет очень удобно.
Рядом у иллюминатора кресло уже было занято. В нем сидел плотный блондин,
читавший московскую "Независимую газету".
То, что он русский, Анзору сразу понравилось. От соотечественников он
ничего хорошего в тот момент не ожидал.
- Здравствуйте, - сказал Анзор соседу и опустился в кресло.
Сосед, не отрываясь от чтения, буркнул нечто невразумительное. Он явно не
собрался заводить беседу, и это Анзору понравилось ещё больше.
Они прилетели в аэропорт Внуково в сумерках. Еще в самолете Анзор надел
шляпу и надвинул её на глаза. Вслед за ним по трапу спустился его сосед. При
выходе из аэропорта, он неожиданно прибавил шагу и взял Анзора под локоть.
- Спокойно, Нодаришвили. Пойдешь со мной. И без шума.
Что-то твердое, полное скрытой угрозы уперлось в правый бок Анзору. В то
же мгновение с другого бока к нему пристроился мощный грузин с фигурой борца.
Сжав Анзора печами, они повели его к черному "Мерседесу", стоявшему прямо
под знаком "Остановка запрещена".
Анзор бросил взгляд на номер машины. На белой табличке с большим
прямоугольником, раскрашенным в цвета российского флага - белый, синий и красный
четко смотрелись буквы и цифры: "В-018 АА". Запомнить их было совсем нетрудно.
- Садись, садись, - блондин подтолкнул Анзора к машине и профессиональным
ментовским движением попытался придавить ему голову вниз, чтобы пассажиру было
проще пролезть в салон. Именно в тот момент Анзор пошел на рискованный аг.
Согнутым локтем он ударил блондина под ложечку, сбросил с рук плащ, прикрывавший
наручники, и потрясая ими, подбежал к милиционеру, стоявшему неподалеку.
- Товарищ капитан! Меня захватили!
- Стоять! - в самое ухо Анзора выкрикнул блондин, тут же оказавшийся
рядом. Он ударил кулаком Анзору поддых.
Анзор согнулся в поясе и захрипел.
- Федеральная служба безопасности! - объявил блондин милиционеру и
протянул удостоверение.
- Нет проблем, товарищ полковник, - сказал капитан, даже не взглянув на
документ, который ему предъявляли. - Пока вас не было я уже проверил водителя.
Прямо из машины Гоги позвонил Бадришвили по сотовому телефону.
- Бадай, посылка прибыла. Мы её получили. Куда везти?
- Остановишься на Университетском проспекте. На старом месте. Я там буду
вас ждать.
- Бадай! - голос Гоги завибрировал. - У этого поца шикарная баба. Учти:
красавица княжеских кровей. И все такое...
- Это намек? - Патриций сально хихикнул.
- Бадай, это просто предложение от нашего стола вашему.
- Спасибо, дорогой, я понял.
Улаживать некоторые конфликты Бадай любил лично. Ему доставляло немалое
удовольствие видеть, как при разговоре с ним слетает спесь с людей, считающих
себя крутыми дельцами, деловыми авторитетами, как они утрачивают гонор,
бледнеют, начинают трястись и терять голос, когда начинают понимать, что из их
рук уплывает все - власть, деньги, положение в обществе, а возможно и сама
жизнь.
К бульвару, разделявшему две полосы движения на Университетском проспекте
Бадришвили подъехал, когда Москва утонула в глубоких сумерках. На перекрестках в
автоматическом режиме переключали света светофоры: красный, желтый, зеленый,
красный...
- Здесь, - сказал хозяин водителю и тот плавно притормозил. Машина дважды
мигнула подфарниками и погасила огни. Сразу же кто-то из людей, стоявших плотной
группой на бульваре, сделал в воздухе круг горящей сигаретой.
- Я выйду, - сказал Бадришвили. - Пойду посмотрю, что там у них...
Минуту спустя он уже объяснял земляку положение, в которое тот попал.
- Ты дурак, Анзор! Высшее образование тебе не пошло впрок. Тебе требуются
репетиторы. Ну, что молчишь?
В это время Гоги толкнул рукой Анзора в плечо.
- Тебя спрашивают или меня?
Нодаришвили гордо молчал.
- Знаешь, в чем твоя ошибка? - продолжил Бадай. - Деньги можно скрывать от
налоговой инспекции. А вот личный долг для коммерсанта при капитализме - дело
святое. Э-э... Ты эту святость опорочил. Теперь тебя ждет строгая кара. Эти ребята
могут убить тебя прямо сейчас, но я решил иначе. Э-э-э... Они отвезут тебя домой.
Там ты объяснишь супруге, что ей придется расстаться с домами в Тбилиси и в
Москве, с дачей в Каджори, с обеими машинами. Добровольно расстаться... э-э-э...
чтобы спасти жизнь. И не пытайся бежать. Мои люди тебя будут стеречь, пока мы не
уладим конфликт. Ты понял? Завтра я приеду к тебе в гости. Встречай. Там все и
решим окончательно. Э-э, ты понял?
Анзор Нодаришвили гордился женой. Тина была женщиной видной. Богатое тело,
молодая восточная красота заставляли мужчин бросать на неё завистливые и
откровенные взгляды.
В советской Грузии на каждый квадратный километр площади приходилось
больше кандидатов наук, чем на любой из стальных территорий страны.
В царской России на тех же площадях Картлии и Мегрелии места кандидатов
наук занимали князья - гордые грузины голубые по крови.
Тина Гогуадзе родилась в семье бухгалтера республиканского
аптекоуправления, но в её жилах текла благородная кровь князей рода Гогуадзе,
последний из которых служил в личном конвое российского императора Николая
Второго.
Княжеский род Гогуадзе был небогатым, но члены его всегда отличались
высокими амбициями и безмерным гонором. Революция сослужила наследникам хорошую
службу: у них появилась возможность говорить, что проклятые большевики лишили их
всего - недвижимости, виноградников, скакунов, которые в принципе уже до
революции были заложены-перезаложены, проиграны в карты, промотаны и пропиты.
Когда стало известно, что на Тину положил глаз и сделал ей предложение
процветающий предприниматель Анзор Нодаришвили, безродный, но богатый, члены
княжеского клана - далекие и близкие - ощетинились неприятием. Родной дядя тины
Шалва Гогуадзе, играя французским прононсом, произнес ужасное слово "мезальянс".
Казалось все окончится, не состоявшись. Тем не менее оказалось, что никто из
родни и пальцем не шевельнул, чтобы расстроить брак. В глубинах благородных душ
носители голубой крови были не прочь образовать союз с владельцем предприятия,
которое было основано не на фундаменте благородной грузинской валюты - лари,
равной по амбициям американскому доллару, а на самом зеленом долларе, который
далеко не равен грузинскому лари.
Тина любила роскошь и с удовольствием купалась в ней. Она отдавала
предпочтение одежде, которая придает женщине сексуальный шарм: платья в обтяжку,
хорошо подчеркивавшие обильную грудь и крутую попу; глубокие декольте,
открывавшие плечи, спину и демонстрировавшие привлекательную ложбинку между
грудей.
Неожиданному приезду мужа Тина обрадовалась. Они не виделись около месяца
и в княжеской молодой крови уже бродил хмель желаний.
Тина сразу заметила, что муж неожиданно хмур, расстроен и даже чем-то
испуган. Едва появившись дома, он приказал задернуть все тяжелые шторы на окнах,
несколько раз проходил к двери, проверяя запоры.
- Что с тобой? - спросила Тина за ужином. - Что-то случилось?
- Случилось, - признался Анзор и рассказал историю с вмешательством в его
финансовые дела агентства "Укос", что сулило массу неприятностей.
- Кто за всем этим стоит? - спросила Тина.
- В первую очередь мой долг, а уже затем подонок господин Бадришвили.
- Ты мне никогда не рассказывал, что знаком с ним.
- Никогда не знал и знать не хотел. А вот сегодня нас познакомили, черт
подери такое счастье!
- Он женат? - невесть по какой причине спросила Тина. При этом вопрос был
задан с подчеркнутым безразличием, как нечто само собой разумевшееся.
Анзор доедал яйцо, выскребая ложечкой остатки белка из скорлупы.
- Зачем ему? Бадри обычный сперматозавр. Ему достаточно поманить бабу
пальцем, и она распластается перед ним даже на Красной площади.
Тина смяла льняную салфетку и осторожно, промокнула уголки губ, чтобы не
стирать помаду.
- Все же он был женат?
- Официально у него было три жены. После второго ребенка он каждую
оставлял. Всего у него шестеро законных детей.
- Анзор, но у него ни рожи, ни кожи. Занюханный черт второго разряда.
Неужели он нравится женщинам?
- Женщинам, милая, нравятся его деньги. Это я тебя содержу в хрустальном
замке и потому ты не представляешь, что за его стенами сплошной рынок тел...
- И он этот рынок посещает?
- Зачем? Теперь существует виртуальная система торговли. "Магазин на
диване". Достаточно выразить желание и тебе на дом доставят что угодно. Газеты
полны объявлений "Досуг".
- Я видела.
- Не думаешь ли ты, что организаторы отдыха приглашают людей на конные или
байдарочные прогулки? Нет, родная, это рекламируется досуг для нижнего этажа
натуры. Звонок и тебя обслужат, как пишется в объявлениях, "с выездом", "дешево"
и "быстро".
- Неужели он пользуется этим? Ведь сегодня кругом только и слышишь:
"СПИД", "сифилис"...
- Ему хватает светской тусовки. Все эти актрисы, киношные и телевизионные
дивы - патентованные шлюхи.
- Фу, Анзор! Ты все же говоришь о женщинах, - Тина брезгливо фыркнула, но
супруг обнял её и положил руку на грудь.
- Эти женщины не скрывают своих интересов, дорогая. Они их рекламируют. А
он - рыбак. Ему нравится забрасывать удочку в чужих угодьях. Жена или дочь
министра, госпожа депутатка...
- Фу, какая гадость! Ты говоришь так, будто им восхищаешься.
- Тина, цветок уши моей, - Анзор растрогался, - какая же ты наивная. Ты не
представляешь, сколько людей ему откровенно завидует. Он талантливый шулер.
Наглец, нахал, приспособленец, но при этом крупный хищник. Из всего, с чем
соприкасается, делает деньги.
- Оставь! Судя по тому, что ты рассказал, он не волк. Скорее бактерия...
- Тина, - голос у Анзора мягкий, ласкающий. Когда он так говорил, Тина
ощущала приливы тепла и у неё возникали сладостные желания. - Милая, не стоит
так говорить. Завтра в любое время он может нагрянуть к нам в гости.
- Ты его пригласил?! - вопрос прозвучал так эмоционально, что Анзор не
понял чего в нем больше - возмущения, любопытства или удивления.
- Нет, княгиня, он пригласил сам себя. И отказать ему я не мог. Так что
придется тебе распорядиться. Все по высшему разряду. И к шестнадцати часам... нет,
к семнадцати, отпусти прислугу. Нам никто не будет нужен. А теперь в постель...
Тина отнеслась к предложению с нескрываемым удовольствием. Но её быстро
постигло разочарование. Когда она вернулась из ванной в тонком шелковом
пеньюаре, супруг уже лежал в постели. Она легла рядом. Однако в Анзоре
отсутствовала обычная пылкость. Правда, он положил ей руку на колена и оттуда
провел ладонью к животу, коснулся курчавых мягких волос, на миг задержал на них
пальцы, словно раздумывал, что делать дальше. Тина вздохнула. Она знала значение
этого жеста. Если бы рука мужа скользнула сверху вниз...
Она не ошиблась.
- Ты знаешь, дорогая, - Анзор громко зевнул. - Давай спать. Я умотался
вдрызг. Смерть как хочу спать...
Тина уже давно заметила, что супруг, с головой погрязший в делах, суть
которых Тина не всегда могла понять, а он их объяснить даже не пытался, заметно
охладел к ней. Это можно было объяснить двумя причинами: либо его выматывали
заботы, либо у него на стороне появилась пассия. Тина давно предполагала, что
супруг никогда не пропускал возможность поволочиться за новой юбкой, но её
предположения не имели серьезных доказательств. Бывало муж возвращался домой,
пропахший чужими стойкими духами, иногда она обнаруживала на его пиджаке чужие
волосы, но ни то ни другое вещественными доказательствами назвать было нельзя.
- Больше ты ничего не хочешь? - В голосе Тины зазвенела холодная ярость,
но в то же время полные губы подрагивали от обиды - вот-вот расплачется.
Анзор пружинисто сел на постели, хлопнул ладонями по голым ляжкам. Хлопок
получился звонкий и прозвучал как пощечина.
- Ты...ты... - выкрикнул он, вскочил и отбежал к окну. - Нимфоманка! У тебя от
безделья бешенство матки. А у меня...
Тина смотрела на его кривые ноги, на брюшко, переливавшееся через резинку
трусов, на волосатую впалую грудь и в ней закипел отвращение, смешанное с
презрением. Боже! Она, благородное создание княжеских кровей, отдалась этому
торговцу с привокзальной тбилисской площади, пыльной и гамной, подарила ему свою
девственность, радовала его огнем своей страстности, возбуждала своими
фантазиями, а он... Плебей! Хам! Неотесанный телавский крестьянин!
- Что у тебя?! - выкрикнула Тина и в голосе её уже не было ноток обиды, в
нем оставался только напор обвинения. - Что у тебя?! Новая курва, с которой ты
успел расплескать остатки своей потенции? Тогда собирай манатки, прясь свою
немочь в штаны и вон из этого дома! Вон!
- Тина! - Анзор заорал так выразительно, что она поняла: в таком запале
этот плебей может её и убить. Она ударила его больно, ударила в самое
чувствительное для грузина место, которым он гордится с юности, как кинжалом
отца, и даже в восемьдесят лет объявляет нимало не затупившимся.
Она замолчала и легла на спину, натянув одеяло до подбородка.
- Что? - спросила она устало. - Что ты хочешь сказать?
- Я мертвец, Тина...
Весь следующий день Анзор провел под домашним арестом. Вокруг коттеджа,
купленного им у муниципальных московских властей, нисколько не маскируясь,
прохаживались ребята в черных кожанках. Они периодически менялись: одни уезжали
на дорогих иномарках, другие занимали их место. Чтобы не ставить себя в дурацкое
положение, Анзор даже не пытался уйти из дома. Телефон, обычно услужливый, не
работал.
Ближе к вечеру к дому подкатили два серебристо-голубых "Кадиллака". В
сопровождении двух амбалов из одного вышел Бадришвили. Пригибая голову, будто
спасаясь от обстрела, он быстрым шагом прошел в дом. В просторном холле, чуть
скособочившись, шаркая ногами по дорогому ковру, подошел к хозяйке. Посмотрел
снизу вверх. Протянул маленькую холодную и сырую ладошку.
Первым, что пришло в голову Тине - в гости к ним пожаловал садовый гномик.
В Германии, где они с мужем купили дом и однажды прожили в нем целый месяц,
таких карликовых уродцев бюргеры ставят во дворах на цветочных клумбах.
Подозрительно бегающие глаза, нос, загнутый крючком к верхней губе, лысина от
лба до макушки...
- Патрик... - гость выдержал паузу, растерянно моргнул и окончил. -
Бадришвили.
Говорил он невнятно, будто держал во рту воду и боялся, что она
выплеснется наружу.
Тина ослабила пальцы, и его рука выскользнула из её ладони как мокрый
обмылок.
Анзор, возвышавшийся за спиной невзрачного гостя, гостеприимно распахнул
руки:
- Прошу к столу.
Бадришвили сел рядом с хозяйкой. В какой-то момент его рука опустилась под
стол затем коснулась колена Тины и скользнула вверх по её бедру. Липкие,
подрагивавшие от возбуждения пальцы легли на его внутреннюю сторону.
Тина напряглась, не зная что делать и как вести себя. Поступи с ней так
кто-то другой, во всяком случае не Бадришвили, она не размышляя, плеснула бы в
лицо нахалу все, что было в её бокале. Пусть бы утерся. С молодых лет Тина умела
постоять за себя и поставить на место зарвавшегося мужика, не задумываясь о
последствиях. Однако прожитые годы не прошли даром: жизнь не только старит, но и
учит.
Она смотрела на мужа, надеясь что он что-нибудь заметит или хотя бы
заподозрит неладное и поможет ей. Но Анзор увлеченно занимался жареным
поросенком, обсасывал тонкие молочные косточки.
Бадришвили тем временем не терялся. Коснувшись бедра хозяйки, обтянутого
приятным на ощупь плетением дорогих чулков, сжал его и погладил.
Тина бросила умоляющий взгляд на мужа, но Анзор продолжал привычно
изображать широкое кавказское гостеприимство, подливал вино в свой фужер,
произносил велеречивые тосты, то и дело весело шутил, громко хохотал при шутках,
которые отпускал Бадришвили.
Тина стало немного не по себе. Ей даже показалось, что обычная строгость и
надменность мужа, которые характеризовали его отношения с другими людьми, в
присутствии Бадришвили вдруг слиняли. Анзор делал все, чтобы угодить гостю, и
как сформулировала для себя Тина, "перед ним стелился". Это её сперва неприятно
задело, потом разозлило.
Тем временем Бадри продолжал гладить её ногу, забираясь пальцами все выше
и выше...
В какой-то момент Тина ощутила приятную теплую волну, исходившую от
пальцев мужчины. Она слегка прикусила губу, потянулась, взяла бутылку, плеснула
в свою рюмку коньяку и залпом выпила. Потом поставила бокал на стол, опустила
руку вниз и ладонью прижала пальцы Бадришвили, лежавшие на её бедре, к своему
телу.
Где-то около девяти часов Бадришвили взглянул на часы. Сказал негромко:
- Наверное, нам пора кончать, как думает наш хозяин?
Анзор окаменел, не найдя в себе сил что-то ответить.
- Простите, княгиня, - Бадришвили почтительно склонил голову в сторону
Тины, - но ваш супруг прекрасно знал, чем кончаются авантюры. Деловые ли всегда
рискуют, но это не освобождает их от обязанности платить по долгам. И вот так
вышло, что он теряет все - дома, дачу, машины... Это, э-э, объективно и неизбежно.
Анзор сидел безмолвный, похожий на надувную резиновую куклу, из которой
сдули часть воздуха: голова легла на правое плечо, грудь наползла на живот, руки
безвольно обвисли...
Ему надо было что-то сказать. От него ждали каких-то слов, объяснений,
просьб о прощении, но он утратил все - мысли отупели, слова не приходили на
язык.
И тут вдруг Тина поднялась из-за стола.
- Ты, - сказала она Анзору, - встань и уходи. Вон из моего дома!
А вы, - рука княгини величественно указала на костоломов, Бадришвили,
которые во время обеда топтались у двери. - Вы его отпустите, не сделав ему
ничего. А вы, Патрик, - дамский палец с ухоженным ярко-красным ногтем коснулся
плеча Бадришвили, - проследите, чтобы с этим жалким виноградарем ничего не
произошло. Пусть он живет. Прикажите вашим людям проводить его до метро.
Бадришвили встал с места.
- Сделайте так, как просит княгиня.
- Пошли, - один из амбалов подхватил хозяина под мышку.
Двери за охранниками закрылись.
Бадришвили полулежал в плетеном кресле-качалке. На коленях он держал
тарелку с черным виноградом. Отщипывая ягодки по одной, он отправлял их в рот и
блаженно щурился.
- Подойдите ко мне, княгиня. Вы понимаете, что только что произошло?
- Вам такие сцены нравятся?
- Нет, но ко всему привыкаешь.
Тина величественно приблизилась и встала перед ним. Его рука тут же
приподняла подол её платья и коснулась ягодицы.
Тина строптиво дернулась и сказала:
- Перестаньте.
Он ухмыльнулся и ущипнул её.
- Мне кажется, княгиня, вам стоит переодеться. Идите, я подожду.
Он встал с качалки, прошел в глубину гостиной к кожаному глубокому креслу
и опустился в него. Мягкая подушка с ленивым вздохом смялась, и Бадришвили
утонул в кресле настолько, что руки, лежавшие на подлокотниках, оказались на
уровне его плеч.
Некоторое время спустя хозяйка вернулась в гостиную. Она вошла и
остановилась в дверях.
Тина была в черном свободном платье из дорогой полупрозрачной ткани. Яркий
свет, падавший из гостиной, просвечивал её насквозь, и Бадри видел стройные
крепкие ноги княгини и округлые тяжелые бедра, по теням угадывал очертания
больших грудей.
- Разденься, - сказал он насморочным гнусавым голосом. Сказал и
повелительно взмахнул рукой, так, будто что-то отбрасывал в сторону.
- Как вы, - пыталась оказать сопротивление Тина. - Как вы можете...
- Дорогая, - сказал Бадри и облизал губы быстрым движением языка, - долг
приличиям ты отдала. Теперь разденься. Мы же не маленькие, верно? Тебе же самой
хотелось, чтобы муж остался жив. Верно?
Тине вдруг показалось, что все происходит во сне. Она медленно подняла
руки и выдернула из прически заколку, тряхнула головой. На плечи упали роскошные
иссиня-черные блестящие волосы.
Затем таким же мягким и ласкающим движением рук она сдвинула с округлых
плеч бретельки и платье бесшумно скользнуло на пол.
Бадри загоревшимися маниакальным блеском глазами уставился на матово
светившиеся в полумраке груди, с темными ореолами вокруг возбужденных сосков.
Тина разделась и неожиданно для себя ощутила томное волнение. Она
позволила мужчине разглядывать себя и это доставляло ей ранее незнакомое
вдохновение.
В чужой постели Бадришвили валялся до полудня. Княгиня, хотя и проснулась
рано, продолжала лежать рядом с карликом, она боялась вставать, чтобы его не
потревожить.
Проснувшись, Бадришвили посмотрел на Тину. Эта женщина уже была ему не
интересна. В свете дня он видел сеточку морщинок в уголках её глаз, увядающую
кожу на лебединой шее, потемневшие полукружья глазниц и подумал, что она не так
уж хороша, как это выглядело вечером.
Тина, укрывшись простыней до горла, смотрела на Патрика настороженно. Он
улыбнулся, тускло сверкнув глазами. Те уже не блестели, как маслины, а были
подернуты пыльной пеленой и походили на погасшие экраны маленьких телевизоров.
Встретившись взглядом с женщиной, Патрик сдернул и отбросил в сторону
прикрывавшую её простыню. Тина лежала перед ним обнаженной. Он посмотрел на нее,
не чувствуя пробуждения желаний. Положил руку ей на живот. Лениво погладил.
Когда потянулся к брюкам, лежавшим на кресле возле кровати, громко
пискнула трубка мобильного телефона, втиснутая в карман его пиджака. Этот номер
знало не так уж много людей. Он сообщил его только избранным - руководителю
президентской администрации, некоторым доверенным депутатам Федерального
собрания, членам правительства. На звонки этого аппарата он отвечал немедленно,
даже если лежал в чьей-то постели, поскольку знал - по пустякам его беспокоить
не станут.
- Ало, - в трубке прозвучал голос с типично кавказским акцентом, - это ты?
Бадришвили узнал Исрапилова, одного из тех, кто представлял интересы Чечни
в России.
- Да, Казбек, слушаю.
- Бадай, только что мне позвонили. Несчастный случай. Менты замели
Адугова. Ты понимаешь? Это может доставить нам огромные неприятности.
- Э-э, Казбек! Что с вами стало? - Бадришвили не скрывал раздражения. - Вы
меня превращаете в скорую помощь. Только недавно я вытаскивал из ментуры тебя.
Теперь надо извлекать оттуда неизвестного мне Адугова. Когда вы начнете
заботиться о себе сами?
Исрапилов не обратил на причитания ровным счетом никакого внимания.
- Бадай, Адугова прихватил тот же мент, который брал и меня. Боюсь, он
что-то прознал о "Коралле" и теперь копает в этом направлении. Это опасно для
тебя не меньше, чем для нас.
- Э-э, Казбек. Я понял. Понял. Сейчас позвоню... Э-э-э... Я позвоню Саше. Он
примет меры. Успокоился?
- Спасибо, я очень на тебя надеюсь.
- Да, Казбек, подошли ко мне надежного человека. У меня есть бумаги совета
безопасности по Чечне. Их надо переслать Удугову. Для сведения.
- Спасибо, я понял.
Анзор Нодаришвили спустился в метро на станции "Тверская". Потолкался на
перроне поездов, идущих к центру, пропустил два состава и быстрым шагом
направился к переходу на "Пушкинскую". Там он снова потолкался на линии в
сторону "Баррикадной", но опять не сел в поезд, а быстро перешел на "Чеховскую".
Войдя в один из средних вагонов состава, который следовал в Чертаново, на
"Боровицкой" Анзор перебежал в первый вагон и доехал до станции "Полянка". За
все это время он не заметил за собой никакой слежки, однако настороженность его
не оставила.
Потолкавшись у торговых киосков на Большой Полянке, Анзор перешел улицу на
противоположную сторону. Сперва двинулся к красно-голубой удивительно красивой
церквушке Григория Неокесарийского. С видом любителя старины и архитектуры
прошелся вдоль фасада храма, прочитал все надписи на чугунных досках. Потом ещё
раз осмотрелся, круто повернулся и двинулся в сторону голубой церкви Успения в
казачьей слободе. Ничего подозрительного приметить не удавалось. И тогда он
свернул в Первый Казачий переулок.
Шел с подчеркнутым интересом рассматривая шикарные особняки с зеркальными
окнами, отгороженные от тротуаров литыми решетками красивых заборов. Читал
надписи на вычищенных до солнечного блеска табличках: "Банк Австрия.
Кредитанштальт", "Немецкий торгово-промышленный центр".
Неторопливым шагом вышел на Большую Ордынку.
Прежде чем решиться, несколько раз прошел мимо Израильского посольства по
противоположной стороне улицы. И только в очередной раз убедившись в отсутствии
слежки у храма Святой великомученицы Екатерины перебежал проезжую часть и
двинулся в сторону посольского комплекса.
Здание произвело на Анзора впечатление крепости, изготовившейся к осаде.
Поникший флаг с синим "Моген Давидом" на белом полотнище. Огромная серая тарелка
космической антенны во дворе. Окна по фасаду на всех этажах, закрытые синими
жалюзи. Амбразура в стене с надписью "Раздача паспортов". Наглухо закрытая
калитка...
Не зная, как поступить, Анзор вернулся к храму Святой Екатерины, вошел в
тесный грязный дворик и на крышке мусорного контейнера написал записку:
"Прошу кого-то из дипломатов посольства принять меня срочно. Хочу сообщить
сведения, касающиеся безопасности государства Израиль".
Немного подумал и подписался "Рабинович"
Неторопливо вернулся к посольству. Подошел к окну раздачи паспортов и
постучал. Амбразура открылась, и Анзор подал туда записку.
Форточка тут же захлопнулась. Анзор замер, не сходя с места. Спустя
некоторое время со стороны ворот посольства к нему приблизился мужчина в черном
строгом костюме. Тронул за рукав. Спросил негромко:
- Это вы передали записку? Пойдемте со мной. Я вас провожу.
Они прошли заветную калитку и оказались на охраняемой территории двора.
Только здесь вежливый сопровождающий поинтересовался, что привело
господина Рабиновича в посольство.
- Мне необходимо побеседовать с кем либо из офицеров военного атташата, -
торопливо изложил свою просьбу Анзор, и боясь, что его примут за психа или
провокатора, тут же пояснил. - Дело касается безопасности вашего государства.
- У вас есть документы? - спросил сопровождающий. Когда и кому он подал
знак, Анзор не заметил, но рядом с ними тут же оказался ещё один человек
спокойный, однако предельно настороженный. Он пристально следил за тем, как
посетитель полез в карман и заметно расслабился лишь когда тот вытащил паспорт.
- Моя фамилия Нодаришвили, - предупредил Анзор, передавая документ в чужие
руки.
- Почему вы назвались Рабиновичем?
Явное несовпадение фамилий заставило сопровождающего заметно
встревожиться.
- Я считал, что своего вы примите быстрее, - честно признался Анзор.
- Вот как? - только и сказал сопровождающий. - Прошу вас. Мы пройдем в
приемную.
Десять минут спустя туда же вошел высокий моложавый мужчина в строгом
черном костюме.
- Моя фамилия Бен Ари, господин Нодаришвили.
Он увел Анзора с собой в комнату, предназначенную для конфиденциальных
бесед.
Анзор даже не удивился, что собеседник так легко запомнил и произнес его
достаточно трудную фамилию.
- Вы просили о встрече с кем-либо из военного атташата. Я именно оттуда. О
чем вы собирались поставить нас в известность?
Анзор устало вздохнул.
- Прошу прощения, но мне нужны гарантии, что все, о чем расскажу, не
станет известно за стенами посольства.
- Гарантии - это что? Письменное обязательство?
- Мне хватит вашего слова.
- Хорошо, я его дам, но при одном условии. Если вы собираетесь изложить
мне план подрывных действий против России и её правительства, ни о каких
гарантиях речь идти не может.
- Нет! - Анзор возбужденно замахал руками, будто отгонял комаров от лица.
- Ничего такого!
- Тогда говорите. Из этих стен информация бесконтрольно не утекает.
- Один вопрос, мистер Бен Ари. Можно ли выяснить, является ли гражданином
Израиля некий Патрик Бадришвили, еврей по матери, грузин по отцу.
- Простите, господин Нодаришвили. Вы заявили, что готовы сделать
сообщение, касающееся безопасности государства Израиль. И вдруг выясняется, что
у вас другие интересы.
- Прошу прощения, это был попутный вопрос. Если вы против, я его снимаю.
Хотя господин Бадришвили наносит ущерб безопасности государства Израиль.
- Давайте так, господин Нодаришвили, начните с начала. Кто и какой ущерб
наносит Израилю?
- Мистер Бен Ари, я читаю газеты и знаю о том, что некий исламский
террорист шейх Абу Бакр причинил большой вред вашему народу. Так вот, недавно я
выяснил, что благодаря помощи гражданина Грузии Патрика Бадришвили этот убийца
нашел убежище на территории Чечни. Сперва по документам, которые были оплачены
Бадришвили, под фамилией Ирзаева через Турцию и Аджарию шейх Абу Бакр приехал в
Грузию. Затем через села Ардати и Муцо чеченцы-кистинцы переправили террориста в
Чечню. Там он сейчас и находится.
Бен Ари - офицер "Моссада" - прекрасно знал, что спецслужбы Израиля уже
длительное время пытаются обнаружить следы террориста Абу Бакра, но до сих пор
это сделать не удавалось. И вдруг появился Нодаришвили со своим сообщением.
Бен Ари представлял, какой интерес вызовет это известие в Тель-Авиве, но
сделал все, чтобы скрыть свою реакцию. Прежде всего предстояло выяснить,
насколько точно известно грузину о месте пребывания Абу Бакра. Затем надо понять
какие мотивы побудили Нодаришвили явиться в посольство со своим заявлением. Что
это - искреннее желание поставить израильские спецслужбы в известность о том,
где укрылся террорист, или скрытая попытка чем-то насолить еврею Бадришвили, чье
имя играет в этой истории немаловажную роль. Только понимание истинного мотива
сообщения позволяло точно определить его ценность.
- Я вас благодарю, господин Нодаришвили, - сказал Бен Ари. - Мне трудно
судить, насколько ваше сообщение заинтересует правоохранительные органы страны,
которую я здесь представляю. Оценивать содержание такой информации - дело
специалистов. Тем не менее, выражаю вам нашу официальную признательность за
искреннее желание содействовать борьбе израильского народа и мировой
общественности с терроризмом.
Анзор почтительно склонил голову, приняв благодарность.
- Кстати, - сказал Бен Ари, - в самом начале беседы вы спросили является
ли Патрик Бадришвили гражданином Израиля. Чем был вызван ваш интерес?
- Мне хотелось привлечь внимание посольства к связям Бадришвили с
преступным миром.
- Это личное?
Анзор скорбно вздохнул
- Мужчине стыдно в таком признаваться, но я и моя семья стали жертвами
гнусного насилия и преступного рэкета со стороны Бадришвили. В Грузии он
известен как видный член преступного сообщества, имеющий клички Бад, Бадри,
Бадай и Патриций...
- Сейчас он в Москве?
- Где же ему быть, мистер Бен Ари? Москва - отстойник преступников для
всех стран бывшего Советского Союза. Здесь эта публика неплохо устраивается. У
Бадришвили крупный пакет акций одного из каналов московского телевиденья. Надо
ещё что-то добавить?
- Еще раз благодарю вас, господин Нодаришвили. Ваша информация останется в
тайне. Мы проведем проверку фактов. И, даю вам слово, если Бадришвили связан с
Абу Бакром, вопрос о его гражданстве будет рассмотрен в законном порядке.
- Это я и хотел услышать.
Анзор встал, полез в боковой карман и вынул оттуда пачку плотной бумаги.
- Это фотографии шейха Абу Бакра, сделанные в Грузии. При пересечении
границы в Батуми. Во время пребывания в гостях у кистинцев, которые поддерживают
чеченских сепаратистов. На них вы увидите и Бадришвили...
Мембрана в телефоне жалобно дрожала, не в силах вместить всю злость,
которую выплескивал голос абонента на том конце провода.
- Ярощук! Ты окончательно охренел или как?
Ярощук узнал голос генерала Лапшина и ответил бодро, с подчеркнутым
рвением старого служаки:
- Или как, Иван Константинович!
- Я те поострю, поострю! Ты чеченца опять схватил?
- Товарищ генерал! - голос Ярощука трепетал от показного
верноподданнического старания. - Как вы приказали, я этого Исрапилова тут же под
зад коленом.
Лапшин, которому не так давно в министерстве намекнули, что возможно ему
не дадут дослужить до конца года, если он не умерит несанкционированное рвение,
кипел раздражением.
- Какой Исрапилов? Ты о ком вспомнил?! Мне доложили, что ты ухопил
Удугова.
- Иван Константинович! Это клевета! Господин Мовлади Удугов сидит в
Грозном в каком-нибудь бункере и носу на свет не кажет.
- Ты у нас умник, я знаю. Ну, оговорился. Повторяю по буквам: Алексей,
Дмитрий, Ульяна, Григорий... Адугов. Теперь дошло? Ты его взял? Где он?
- Адугова брал, Иван Константинович. Но как взглянул в документы, сразу
отпустил. Оружие у него было, так и его отдал. Пару фальшивых паспортов на
разные фамилии - все вернул. Я чеченцев теперь брать боюсь. Знаю, вы за них
горой. Зачем мне неприятности?
- Ярощук! - трубка телефона казалось раскалилась и жгла руку. - Где он,
если ты его отпустил.
- В Москва реке, Иван Константинович. Я его отпустил, а он на радостях в
угодил в воду. Недавно из гибидэдэ доложили.
- Где это произошло?
- У поворота улицы Девятьсот пятого года на Краснопресненскую набережную.
- Выезжай туда немедленно. Я сейчас тоже подъеду. Да, сам.
Когда Ярощук приехал на Краснопресненскую набережную, генерал Лапшин был
уже там.
- Товарищ генерал, - Ярощук отдав честь, представился начальнику, - по
вашему приказанию прибыл.
Два офицера дорожно-патрульной службы с растянутой рулеткой в руках
замеряли тормозной след, а точнее искали его признаки.
У чугунной ограды, отделявшей реку от узкой пешеходной дорожки, стоял
автокран.
Ярощук миролюбиво подошел к выбитой чугунной секции парапета и заглянул
вниз в реку. Увидел черную крышу автомобиля, торчавшую из воды. На ней стоял
дорожный рабочий в сапогах и красной куртке. Он заводил стропы, то и дело
помахивая рукой крановщику.
- Сейчас будут извлекать, - сказал офицер дорожной службы, скручивая ленту
рулетки. - Отойдите в сторону, иначе обольет грязью.
Ярощук вернулся к генералу. Тот посмотрел на него сверлящим взглядом и
негодующе спросил:
- Почему ты отпустил задержанного?
- Какого? - спросил Ярощук и сделал непонимающий вид. - У меня их за день
набегает десятка два. Говорите без намеков, Иван Константинович.
Ярощук понял: Лапшин не хочет раскрываться, называя фамилию. Он
перекладывал ответственность за происшествие на чужие плечи. Так можно будет
чувствовать себя спокойнее и перед своим начальством и перед теми, кто на это
начальство давил сверху, понуждая выпустить сына Ичкерии без процессуальных
формальностей.,
- Имеете в виду Адугова? Так я его выпустил по вашему приказанию. Вернул
машину, ключи. Куда он поехал - следить не мое дело. Вам может быть об этом
известно больше.
- Да, - рассвирепел Лапшин окончательно. - Да, мне известно больше. Вот он
где! Вот! - Генерал указал рукой на реку. - А виноват ты. Я так и буду
докладывать.
В это время двигатель автокрана заурчал, тросы натянулись и черная машина
начала медленно выдираться из скрывавшей её воды и грязи. Мутные струи хлынули
наружу из всех щелей. Левая - водительская - дверца машины оказалась распахнутой
и свободно болталась над пустотой, то прикрываясь, то открываясь во всю ширь.
- Это его машина? - спросил Лапшин.
- Я сверял номера. Его.
- Как он в реку заехал?
- Где сам пострадавший?
- Это я хочу спросить у тебя. Водолаз осматривал кузов ещё на дне. Там
никого не было.
- Чему тогда удивляться, - съязвил Ярощук. - Значит утоп. Как говорится,
концы в воду и в деле точка.
- Вот я и хочу разобраться, кто эти концы в воду сунул.
- Скорее всего это выгоднее тем, кто просил вас его выпустить. Абрек чтото
знал и вот...
Такая версия не пришлась Лапшину по душе. Он знал, что по факту катастрофы
гаишники заведут расследование и приплетать свою фамилию к происшествию со
скользкими обстоятельствами ему не хотелось. Это только кажется, что генералы
сидят в своих креслах уверенно и твердо. Нет, никто из лиц номенклатурных такой
уверенности не испытывает. Каждого прикрывает кто-то другой, сидящий этажом
выше. Поэтому тактика подковерной борьбы в том, чтобы замарать поначалу звено
низовое и уже потом выставить начальника в роли покровителя дураков.
- Можешь быть свободен. Уезжай, - Лапшин устало махнул рукой, всем видом
показывая, что подполковник ему настолько надоел, что на него и смотреть не
хочется.
Ярощук козырнул и пошел к машине.
- И напиши на мое имя докладную, - послал ему вдогонку генерал. - Изложи
подробно: где, как и почему этот тип был задержан, где, как и когда ты его
отпустил. Ты меня понял?
Утром нового дня Ярощук выехал на своем "жигуленке" за город. На двадцатом
километре, свернув с магистрали на узкую лесную дорогу под знак "кирпич",
который запрещал въезд на нее, через пять минут оказался у зеленых железных
ворот, перекрывавших проезд на территорию, огражденную таким же зеленым высоким
забором.
У ворот Ярощук притормозил и стал терпеливо ждать.
Два прибора наружного наблюдения, укрепленные на вереях - столбах, которые
держат ворота, бесшумно сдвинулись с места и с высоты, как пулеметы, нацелили
объективы на стоявший внизу автомобиль.
Минуту спустя сработала автоматика и ворота бесшумно открылись.
Миновав их, Ярощук предъявил документы охраннику, который подошел к машине
слева, держал в правой руке автомат. Второй такой же охранник стоял справа,
держа автомат нацеленным на машину.
Убедившись, что все в порядке, охранник отдал честь и разрешающе махнул
рукой:
- Проезжайте.
Ярощук тронул "жигуль" и на втором ответвлении центральной дороги лесного
городка свернул направо. Подъехал к двухэтажному коттеджу. Окружая его мирно
шумел девственный, не тронутый рукой человека березняк.
Сюда, на одну из загородных резиденций военной разведки ещё вчера
полковник Бойко привез чеченца, который по документам выступал как Джунид-БаширРуслан.
Бойко встретил Ярощука на крыльце. Протянул руку.
- Салам, мохтарам амер, - поздоровался он с ним на дари. - Привет,
уважаемый командир.
- Алейкум ассалам, ман дагарвал, - ответил Ярощук на том же языке. - И вам
мир, мой полковник.
Боль и горечь Афганистана до сих пор жили в душах обоих военных
востоковедов, и они не хотели о ней забывать.
Руслана Адугова привели в небольшую светлую комнату на втором этаже.
Плотный старший прапорщик, или как ещё говорят "ночной генерал-полковник" с
тремя звездочками в один ряд на погонах, снял с задержанного наручники. Адугов
сразу стал растирать запястья, натруженные металлом.
Ярощук смотрел на Адугова внимательно и вдруг сказал:
- А ведь я, Жора, всю ночь пытался вспомнить, откуда мне знакомо это лицо.
И только сейчас понял.
Он ещё раз вгляделся в лицо чеченца и неожиданно по-арабски произнес
обращение к аллаху, просящее защиты от шайтана:
- А узу би-Лляхи мин аш-шайтани-р-раджими! Старый знакомый! Вот радость
какая! Господин Абдурахман Усманов из Бухары, в которой он никогда не бывал! Он
же Давлатмирзаев, Абу Маджид и Адугов. Вот так встреча!
Из глубины темных глазниц чеченца на Ярощука смотрели два глаза,
светившимися нескрываемой неприязнью..
- Значит, не узнаешь? - спросил Ярощук.
По блеску глаз чеченца, который старательно избегал встречи со взглядом
Ярощука, угадывалось, что он вспомнил их первую встречу, но боится в этом
признаться.
- Хорошо, - сказал Ярощук. - Сними рубаху. Хочу взглянуть на твое плечо.
Помнится, я Абдурахмана пометил своим тавром.
Злая гримаса перекосила лицо Адугова.
- Зачем снимать? Это я. Тебе станет легче?
- Мне не легче, а вот тебе тяжелее.
Ярощук обернулся к Бойко, который с вниманием следил за разговором.
- Жора, ты сможешь навести справку?
- Понял, сейчас попробую.
Бойко вышел из комнаты и прошел к дежурному, где стоял телефон закрытой
связи. Связался с военной контрразведкой. Коротко объяснив ситуацию, попросил
своего старого знакомого полковника Михайлова навести справку:
- Будь добр, Андрей, просмотри две позиции по афганской войне. Сперва
дезертиров чеченцев. Затем чеченцев военнопленных.
- Бу сделано, - сказал Михайлов и замолчал. Спустя несколько минут его
голос снова зазвучал в телефоне. - Господин полковник, докладываю. Среди
военнопленных лиц искомой национальности не обнаружено. А дезертиров двое.
- Фамилии назовешь?
- Погоди, дослушай. Итак, их было двое. Один был ранен и погиб в бою.
Второй жив.
- Кто?
- Припекает?
- Похоже на то.
- Муса Хорхороев. 1968 года рождения. Место рождения - город Кустанай ныне
самой демократической республики Центральной Азии - Казахстана. Военно-учетная
специальность - водитель. Осужден военным трибуналом Туркестанского военного
округа.
- Фото имеется?
- У нас как в Греции - есть все...
- Андрей, стукни все по факсу.
- Нет проблем. Стукну. За тобой бутылка.
- Пива.
- Дождешься от вас благодарности...
Факс зашипел, оживая. Наружу поползла распечатка.
Бойко с листом бумаги в руках вернулся в комнату, где Ярощук оставался с
Адуговым.
- Так вот, Алексей, господин Давлатмирзаев, Абу Маджид и Адугов это всего
лишь дезертир Муса Хорхороев. Можешь его не любить, но жаловать придется. Как
считаешь, Муса?
Хорхороев упрямо поджал губы:
- Отвечать не буду. Требую прокурора и адвоката.
- Ну, кацо, ты сразу требуй все, - Сказал Ярощук серьезно. - Чтобы потом
не отвлекаться на мелочи. Я запишу. Значит, тебе прокурора, адвоката...
Предпочитаешь коньяк или виски? Апельсиновый сок надо?
Хорхороев набычился, опустил голову и смотрел на Ярощука исподлобья.
- Я думал, Муса, что ты умнее и сам догадаешься в чем дело. Увы,
приходится объяснять. Ты газеты читаешь? - спросил Ярощук и посмотрел на
чеченца. - Вот просмотри. Материал для размышления.
Он положил перед Хорхороевым свежий номер "Московского комсомольца" и
ткнул пальцем в заметку под рубрикой "В номер. Срочно".
"Смерть на вираже.
Искусство проезжать крутые повороты никак не дается столичным водителям.
Вчера ночью на выезде с Улицы 1905 года на Краснопресненскую набережную водитель
черного "Гранд-черроки" не справился с управлением. Машина сбила чугунный
парапет, отделяющий Москва-реку от дороги и с ходу влетел в реку. Судя по силе
удара, машина летела со скоростью свыше ста двадцати километров в час. При ударе
о преграду дверцы салона распахнулись, водителя выбросило наружу. Несмотря на
то, что река здесь не очень глубокая, тело водителя найти не удалось.
Как нам сообщили в Государственной инспекции безопасности дорожного
движения, машина зарегистрирована на имя президента мелкооптовой торговой фирмы
"Кизлярка" г-на Руслана Адугова..."
Хорхороев прочитал заметку и молча отодвинул газету.
- Думаю, - сказал Ярощук, - теперь тебе не надо объяснять, что мы сейчас
беседуем с мертвым. Тебя нет физически. Ты утоп. А у тех, кого нет не имеется и
прав. Ни на прокурора, ни на адвоката.
- То, что вы делаете, незаконно.
- Догадливый, - сказал Ярощук, - но из этого ничего не вытекает. У меня
при взрыве дома в Печатниках погиб старый знакомый. Как думаешь, та акция была
законной? Время расплаты всегда наступает.
- Думаешь, испугал?
- И не старался. Просто проинформировал.
- Тогда учтите, все, что предложу сейчас пришло в голову не со страха.
Просто я оценил реальность и считаю, что лучше с вами пойти на сотрудничество.
На моих условиях.
- Вот как? И что за условия?
- Прежде мне надо выяснить, кто здесь будет принимать решение как со мной
поступить? Ваш генерал?
- Тебе трудно поверить, но решения принимаю я, - сказал Бойко и вздохнул.
- Какое бы оно ни было, отвечаю за все я.
- А генералы? Неужели над вами их нет?
- Есть, но с делами о мертвых душах они стараются не связываться. Высокое
начальство не любит отвечать за людей, которые утонули.
- Мне нужны гарантии. Пусть вас не смущает, если я скажу, что сыт играми,
в которые так долго играл. Вот так сыт, - Хорхороев ребром ладони провел по
горлу. - Я всегда бы ваш враг. Это вы знаете. Но иногда интересы врагов могут
совпасть. Я дам вам сведения, вы меня отпустите под мое обязательство больше
никогда не выступать против России. То, что я в глазах своих мертв, дает мне
возможность выйти из игры. У меня есть заграничный паспорт на другую фамилию. Я
исчезну с горизонта навсегда. С вашего и с нашего - чеченского.
- Договор такого рода возможен, если он будет подкреплен серьезными
сведениями, которые покажутся нам интересными.
- Сведения серьезные.
- Например?
- Хотя бы такое. Некто Патрик Бадришвили, грузинский делец и московский
предприниматель, закупил у американской фирмы "Ордонанс энд эквипмет трейдинг"
три тысячи полных комплектов армейского обмундирования. Зимние камуфляжные
куртки, брюки, обувь... Закупка по подложным документам оформлена через торговый
дом "Фешн дресс", как модная одежда. Груз транзитом через Москву пойдет в Грузию
в адрес военного атташе США в Тбилиси.
- Американцы в курсе?
- Имеете в виду военного атташе?
- И его тоже.
- Думаю, в курсе все. Просто не верю, что "Ордонанс энд эквипмент" продает
партию военного снаряжения, не поинтересовавшись, кому оно предназначено. В Ирак
или Ливию отправить подобный груз правительство США не позволит. Больше того, за
одно намерение фирму сотрут в порошок.
Ярощук усмехнулся.
- Ты неплохо разбираешься в этих делах.
- Надеюсь.
- Ладно, допустим, что все сказанное - правда. Только вот три тысячи брюк
для боевиков - слишком малая плата за свободу.
- Я назвал факт, который без труда проверяется. Когда вы мне начнете
верить, я расскажу о более интересных для вас вещах.
- Все же, Хорохороев, - сказал Бойко, - мне кажется, что к откровенности
вас подталкивает страх. В таких делах это заставляет сомневаться в искренности
сотрудничества.
- Нет, полковник, - Хорхороев запнулся. - Я не ошибся в звании? Так вот,
полковник, свое я уже отбоялся. В 1994 году мне довелось воевать с вами в Бамуте
и Грозном. У меня два ранения. Поэтому дело в другом. Мне страшно думать, что
льется кровь моего народа не за правое дело, а ради поддержки амбиций
авантюристов. Пять лет так называемой самостоятельности Чечни ввергли народ в
нищету. Дети не учатся. Два моих племянника, а им по восемнадцать лет, бегают по
горам с автоматами. Они нигде ничему не учились. Их школа - курсы диверсантов
Хаттаба в Сержень-Юрте. В помещениях, где при Советах жили пионеры. Я смотрю и
думаю, что будет с ними, когда это безумие кончится.
- Не слишком ли поздно вы об этом задумались?
- Вполне возможно. Однако о многом серьезно не думаешь, пока... как это порусски?
- пока жареный петух в зад не клюнет...
- Выходи, клюнул?
- Вы думаете оценивать собственные поступки просто? Вы почему сами в свое
время не встали и публично не сказали, что ваш Павел Грачев преступник,
авантюрист, дурак, наконец, поскольку своими руками вооружает Дудаева.
- Почему не сказали? Наши газеты об этом писали.
- Что такое газеты? Где были вы, военные, пушечное мясо, которым
распоряжался дурак?
- Говорили об этом и военные.
- Но не вы, верно? Тогда и не удивляйтесь, что и я все осознал слишком
поздно.
- Хорошо, какие сведения ещё вы можете нам сообщить?
- Мне известны имена всех людей, которые располагают документированными
сведениями о финансовой поддержке Патриком Бадришвили бандитских структур
Басаева.
- Хорошо. Это раз.
- Нет, уже два. Раз - о военных поставках Чечне через Грузию.
- Пусть будет два. Что еще?
- Могу указать районы расположения секретных арсеналов, заложенных в УрусМартановском,
Веденском и Итум-Калинском районах на случай ведения партизанской
войны.
- Это уже серьезно. Дальше.
- Так вы принимаете мои условия? Мне необходимы гарантии.
- Как вы их мыслите? Мне дать клятву на Коране?
- Не надо богохульствовать. Достаточно слова чести русского офицера.
- Я его даю.
- Спасибо.
- Итак?
- В настоящее время в горах в районе Тазбичи - это Итум-Калинский район с
батальоном охраны находится известный арабский террорист шейх Абу Бакр. Когда у
вас говорят о Хаттабе, то его роль слишком преувеличивают. Хаттаб - пешка по
сравнению с Абу Бакром. Хаттаб, воюя в Чечне, делает деньги и имя борца за веру.
Шейх Абу Бакр эту войну финансирует и контролирует. Все связи с экстремистскими
исламскими организациями Саудовской Аравии, Афганистана, эмиратов и денежные
потоки оттуда проходят через него. Недавно Абу Бакр профинансировал закупку
радиотехнических товаров для Шамиля Басаева. По их замыслу в Сванетии на
грузинской территории в труднодоступной горной местности будет смонтирован
мощный приемо-передающий центр радиосвязи. Для осуществления замысла уже ведутся
переговоры с лидерами движения "Свободная Сванетия".
- Это все?
Хорхороев подумал. Посмотрел на Бойко.
- Мне известны охранные системы, которые применены при закладке тайных
арсеналов в горах.
- Откуда тебе известны такие подробности? - Ярощук не скрыл сомнения.
- Элементарно, Ватсон, - Хорхороев ещё и острил. - Я сам через фирму
"Кизлярка" покупал сейсмомагнитометрическую аппаратуру "Дуплет" и получал
консультации специалистов по монтажу системы. - Хорхороев облизал пересохшие
губы. - Может позволите мне попить?
Бойко встал, прошел к стенному шкафчику, открыл, достал початую бутылку
"Тархуна". Вернулся к столу. Налил зеленоватую жидкость в стакан. Хорхороев взял
его и жадно большими глотками выпил. Поставил стакан на место и вытер губы
тыльной стороной кисти.
- Может вы теперь зададите свои вопросы? Мне будет легче на них ответить.
- Муса, - Ярощук смотрел на чеченца с сомнением, - ты по всему не дурак.
Почему же так глупо подставился со мной у мадам Зеркаловой?
- Это был план Исрапилова. Он озверел, когда его задержали. Казбек не
прощает обид.
- И ты ему поддался?
- Что значит "поддался"? Я не частное лицо. В боевой организации строгий
порядок подчинения.
- Выходит, тебе приказали меня убрать?
- Задержать.
- Почему не ликвидировать? Нанять киллера и...
- Это проще, но Исрапилову хотелось спустить с вас шкуру.
- Кто такая Зеркалова?
- Курва на содержании.
- Она знала о ваших планах?
- Шлюх в такие дела не посвещают.
- Где сейчас Исрапилов?
- Уехал.
- Смылся?
- Можно сказать и так.
- Его что-то испугало?
- Ему это посоветовал Бадришвили.
- Ты уже дважды упоминаешь эту фамилию. Сперва в связи с покупкой военного
снаряжения для Чечни, теперь - в связи со мной и Исрапиловым. Кто этот тип?
- Казбек начинал карьеру на Кавказе в группе Бадришвили.
- В банде?
- Не спорю.
- Как был связан Исрапилов с Артемьевым?
Ярощук задал вопрос так, будто ему точно было известно, что Исрапилов не
случайно оказался на месте взрыва, который погубил Артемьева. Хорхороев это так
и понял.
- С полковником? Артемьев должен был передать нам радиовзрыватели и
пластид.
Они беседовали с Хорхороевым два часа. Только потом Бойко приказал увести
задержанного. Когда они остались с Ярощуком вдвоем, Бойко задумчиво произнес:
- Странно, но иногда мне кажется, что даже в простые дела вмешивается
мистика.
- Что имеешь в виду?
- Ты опознал в Хорхороеве старого знакомого. Хорхороев здесь назвал тебе
имя Абу Бакра и Патрика Бадришвили. А мне незадолго до твоего появления звонили
из израильского посольства. И дали ориентировку, что именно Бадришвили
переправил в Чечню через Грузию этого самого шейха.
- Причем тут израильское посольство? - Ярощук посмотрел на Бойко с
интересом.
- Мы сотрудничаем с ними в борьбе с терроризмом.
- Вот уж чего не знал. Даже странно...
- Ничего странного. Именно с Израилем в этом еле мы лучше всего понимаем
друг друга. С Европой хуже. И Франция и Германия обделались в Югославии. Янки
это прекрасно поняли и теперь подзуживают европейцев, чтобы те доказывали своим
народам, будто смердит не от их штанов, а от действий России в Чечне. Забавно
видеть, как на такую наживку клюнули даже умные и независимые люди. А вот
правительство Израиля в этой свистопляске участия не принимает. В Тель-Авиве
знают, что такое исламский терроризм. Да, постой...
Бойко замолчал. Взгляд его стал отрешенным. Он о чем-то напряженно думал.
- Постой. Постой...
- Стою, - усмехнулся Ярощук. - Не переживай.
- Алексей! - оживился Бойко. - Есть идея. Шикарная. Ты знаешь во сколько
оценена голова шейха Абу Бакра?
- Какой реакции ты ожидаешь? Чтобы я спросил: сколько, а когда ты скажешь,
то охнул бы от удивления?
- Удивиться можно. Миллион долларов - это впечатляет, хотя дело в другом.
Если собрать крепкую группу лихих ребят, можно материально обеспечить себя до
конца дней.
- Для этого надо взять Абу Бадра за бороду. Так? Извини, это не по мне. Ты
знаешь, я авантюрист, но все же не такой, как тебе кажется. Миллион на кон
просто не выставляют. Если выставили, значит дело не просто серьезное, но понастоящему
трудное. Такая сумма даже по западным меркам обещает операции высшую
категорию сложности. Чтобы её провернуть, потребуются крутые парни с большим
боевым опытом.
- Разве я тебе говорил, что стоит потрясти деревце и с него посыплются
баксы? Сложность операции я представляю не хуже тебя.
- Так в чем же дело? Не кажется тебе, что вы тут пытаетесь чесать правое
ухо правой рукой через левое плечо. У вас солидная контора, могли бы сами
собрать мобильную группу и - вперед!
- Группу? Из кого? - Бойко скептически хмыкнул. - Из генералов?
- У вас что, перевелись майоры и капитаны?
- Есть, конечно. Но ты не учел три фактора. Первый, - Бойко стал загибать
пальцы. - Премию в миллион баксов установило правительство иностранного
государства. Поэтому посылать штатное подразделение, обязав его работать на
чужого дядю, никто не осмелится. Если будут потери, попробуй объясни
общественности, в чьих интересах выполнялось задание. Второе. Те генералы,
которых я знаю, от миллиона долларов не откажутся, но только в случае, если ты
им его принесешь в конверте. Уже готовым. И третье. Капитаны и майоры, которые
смогут сделать дело добровольно свой приз генералам отдавать не захотят.
- Что же ты предлагаешь?
- Собери толковых ребят. Добровольцев, не имеющих заработка на гражданке,
но имеющих опыт спецопераций - и вперед!.
Бойко проговорил последнее слово с той же интонацией, с которой незадолго
до этого его произнес Ярощук.
- А что? Предложение и в самом деле забавное. Придется ещё поспрошать
Хорхороева как и что. Потом уже дам ответ.
Хасавюрт - городишко одновременно зеленый и пыльный, прохладно-ветреный и
удушающе жаркий. Провинциально тихий уголок, приспособленный к жизни спокойной и
неторопливой вторжение чеченских боевиков в Дагестан наполнило федеральными
войсками, сделало бестолково шумным и тесным, забило машинами и людьми в
камуфляже; задымило голубыми газами отработанной солярки, которыми щедро
отравляли воздух военные тягачи, бронетранспортеры, боевые машины пехоты.
При этом обывателям, привыкшим к тишине и неторопливому ритму дней было
трудно понять, куда и зачем движется военная техника, одни колонны которой с
грохотом шли на запад к Чечне - к Герзель Аулу, к Тухчару, к Новолакскому,
другие с не меньшим грохотом возвращались обратно. В такой же мере оставалось
гадать, чем занято армейское начальство, чьи машины сновали по городу и днем и
ночью.
Прапорщику Никите Репкину суетная армейская жизнь нравилась. Она оставляла
ему не только беспокойство, но и дарила удовольствия.
Прапорщик служил Отечеству и поворовывал для себя. На приватизацию крупной
государственной собственности у него не имелось достаточных средств и не хватило
ума. Зато война открыла возможность обогащения иным способом. Приставленный
начальством блюсти сохранность боеприпасов, предназначенных действующим войскам,
Репкин счел нужным получать свою десятину со всего, что проходило через его
руки.
Особенно выгодным оказалось делиться с войсками гранатами и патронами. Тем
более, что по удачному стечению обстоятельств Репкин познакомился с двумя
аварцами - Манапом и Джахпаром. Те охотно приобретали у него товар и исправно
платили за него долларами, или, как любовно говорил Репкин, "баксиками".
Вскоре для прапора открылась ещё одна возможность подправлять свой бюджет.
Правда, началось все довольно неприятным эпизодом, заставившим Репкина пережить
несколько трудных минут, в течение которых он чуть не напустил в штаны.
Репкин вечером шел из штаба по тихой зеленой улочке. Уже темнело. Вдруг
из-за ствола чинара, мимо которого он проходил, появилась чья-то рука и рванула
Репкина на себя. Тут же в затылок ему уперлось нечто твердое и тупое. Репкин не
видел, что именно приставлено к его голове, но уверенность, с которой это было
сделано позволила понять - то было оружие.
- Руки на стену, - сказал незнакомый голос в самое ухо. Фраза была хорошо
знакома Репкину. Он обычно слышал, как её орали спецназовцы тем, кого
захватывали на операции. Орали надсадно, с подчеркнутой диковатостью, чтобы
вселить в противника страх и ещё больше распалить боевую злость в себе самих. Но
в данный момент спокойствие, с которым было отдано приказание, испугало Репкина
куда сильнее, чем испугал бы крик.
- Медленно! - предупредил тот же голос. - И ноги раздвинь. Шире!
Тут же последовал удар по внутренней косточке голеностопа. Удар резкий,
злой и боль иглой проскочила к самому паху. Репкин с трудом удержался, чтобы не
застонать.
Твердые руки уверенными движениями обшарили его. Пистолет, заправленный
под пояс и нож, висевший на боку в ножнах собственной работы, были найдены и
изъяты.
- Ложись на живот! Быстро!
Репкин покорно исполнил команду. Он находился в состоянии полусонного
оцепенения и даже не пытался сдерживать мандраж, заставлявший дрожать колени.
- Перевернись на спину!
Репкин перевернулся. Только теперь он увидел стоявшего над ним кавказца с
лицом, подернутым синими жилками застарелого пьяницы и с большими руками, в
которых он сжимал автомат "узи".
Прапорщик шевельнулся, чтобы лечь поудобнее и сразу его одернули.
- Лежи, не дергайся! И отвечай на мои вопросы. Крутить не пытайся.
- Я лежу, - сказал Репкин, боясь, что его движение будет воспринято как
попытка сопротивления.
- Это ты продал Джахпару пять гранат? Верно?
Прапорщик не ответил, соображая что лучше - отрицать или признаваться.
Кавказец поставил ему ногу на живот и слегка поднажал. Прапорщик
инстинктивно напружинил мышцы брюшного пресса.
- Харашо, - сказал кавказец (теперь Репкин был уверен, что он чеченец),
осклабившись, - когда пузо крепкое, резать приятно - оно скрипит. Физзарядку
делаешь, да?
И опять Репкин промолчал.
- Ладно, - сказал чеченец, - пять гранат - это твой бизнес. Сообщать о нем
твоему командиру не будем. Нам тебя проще убить. Чик-чик, и башка долой. -
Рассуждая, чеченец поигрывал автоматом, то нацеливая зрачок ствола в правый глаз
то в лоб прапорщика. - Не бойся, стрелять не буду. Не люблю шум. Все ножом
сделаю. И здесь оставлю. Люди не найдут, значит через два дня крысы до костей
обглодают. Но зачем так себя не любить? За родину, за Ельцина умереть хочешь?
Дурак! Ему на тебя и на всех вас, русских, наплевать и забыть. А у тебя жизнь
одна... Поможешь нам, будешь её продолжать.
- Что надо сделать? - подсевшим до сипения голосом спросил Репкин. -
Оружие?
- Э, - похвалил чеченец. - Ты умный. Будешь моим кунаком. Оружие нам тоже
надо. Заплачу по цене. Но главное ты мне каждый день говорить будешь, кому и
сколько отпускаешь боеприпасов, когда и куда какая часть будет направляться.
Через тебя много проходит солдат. Верно? Тоже платить буду. Мне приятно и тебе
хорошо.
- Дай я встану.
- Почему не встать? Вставай. - Чеченец подал Репкину руку и помог
подняться с земли.
Прапорщик отряхнул штаны от пыли.
- Как мне тебя звать?
Чеченец открыл в улыбке ровные зубы.
- Зови Джохаром, не ошибешься. А начнем прямо сейчас. Кто у тебя сегодня
получал оружие? Куда эта часть пойдет?
В тот вечер Репкин за просто так получил сотню баксов. За просто так, или
как ещё говорят "за здорово живешь". Зря что ли он оказался на войне?
После долгих бесед с Хорхороевым Ярощук принял решение и позвонил старому
приятелю полковнику запаса Денису Резванову. Они условились встретиться на
Пушкинской площади в начале Тверского бульвара.
Ярощук вспомнил о Резванове не случайно. Тот родился и вырос в Грозном,
мальчишкой выучил нахский язык, восприняв с детской непосредственностью не
только строй речи, но и её диалекты.
За двадцать лет службы военный контрразведчик Резванов участвовал в
афганской и первой чеченской войнах и приобрел немалый боевой опыт.
В Чечне он не раз проникал в горные районы, где располагались тайные базы
боевиков. Не менее важным Ярощуку казалось то, что Резванов близко знал боевых
офицеров, которых можно привлечь в состав диверсионной группы.
Они, измеряя шагами знаменитый Твербуль, - Тверской бульвар - ходили
вперед и назад около двух часов, в деталях обсуждая предложение провести
операцию, оценивая степень её риска, возможности успеха и вероятность неудачи.
- Насколько я понял, - сказал Резванов, - операция будет проводиться в
интересах иностранного государства. Насколько это легально для нас, офицеров
спецслужб?
- Я первым делом для себя выяснил этот вопрос у Бойко. Все делается на
легальном основании. Бойко прямо аккредитован в иностранных посольствах тех
государств, с которыми Россия имеет договоры о совместной борьбе с терроризмом.
В ряде случаев он готовит специальные бумаги - меморандумы, запросы, ответы на
аналогичные документы для других спецслужб. Однако в случаях, когда возникает
необходимость в неформальном обсуждении проблемы, он имеет право обращаться к
тем, с кем ведет дело.
- Это именно тот случай?
- Да. Шейх Абу Бакр - один из террористов, который организовал несколько
взрывов на территории Израиля. Объявлен в международный розыск как по линии
Интерпола, так и через взаимодействующие спецслужбы. Если бы речь шла о Басаеве
или Хаттабе, то это фигуранты, которые должны нести ответственность перед
Россией. На шейха Абу Бакра у нас нет серьезных материалов. Он оказался в Чечне
с одной стороны чтобы укрыться от розыска, с другой - поднять свой авторитет
активного борца с неверными среди своих сторонников. Однако на деле его роль
сводится к контролю за финансовыми потоками, идущими в Чечню из экстремистских
мусульманских организаций. Самое большее, что ему можно инкриминировать -
нарушение госграницы и незаконное пребывание на территории России. Затевать
спецоперацию для задержки Абу Бакра никто не станет. Это связано с большими
расходами и риском. В то же время за голову этого проходимца Израиль объявил
награду в миллион долларов. Он их допек, и они хотят с ним посчитаться. Как
думаешь, стоит потрудиться за такой приз?
- Потрудиться стоит, но требуется объяснение, почему в разведке сами не
могут сколотить группу? Может просто кому-то выгодно подставить других, чтобы в
случае чего списать на них неудачу?
- Я задавал Бойко тот же вопрос. Он все объясняет просто. Причем, я
уверен, объясняет абсолютно честно. Ты прикинь, сколько начальников от командира
спецназа до министра обороны, стоит в цепи, по которой пойдет бумага о
разрешении на проведение акции, а затем вернется доклад об успехе её или
провале. И каждый, прежде чем завизировать документ, подумает о себе, о том, что
сулит ему удача и чем будет грозить неудача. Ты уверен, что пять-десять
инстанций бумага к министру пройдет в один день, и что все начальники охотно
поставят свою подпись под ней, а не отбросят наше предложение в сторону? Ты
уверен, что этого не произойдет на последнем этапе, когда министру не захочется
брать на себя ответственность за дело, провал которого грозит политическим
скандалом?
Резванов потер руки и хрустнул костяшками пальцев.
- Алеша, то что ты предлагаешь, звучит заманчиво. Но чтобы провести такую
операцию, нужен лидер. Боевой командир с опытом. Который знает что такое горы и
водил там людей.
- Вот и подумай о таком. За твоими плечами две войны. Наверняка знаешь
толковых офицеров.
- Из всех, кого знаю, душа расположена к одному. Я уже делал однажды на
него ставку.
- И выиграл?
- Если бы нет, чего о нем вспоминать? Может слыхал о разгроме чеченской
бандгруппы под Ковыльной?
- Об этом писали?
- Алексей! Если нам дают по морде - это материал для газет. Если мы комуто
по рогам врежем, об этом можно и промолчать. Или дать две строчки мелким
шрифтом.
- Кто он?
- Полуян.
- Попробуй, прозондируй его отношение. Только не тяни.
Они расстались, договорившись встретиться на следующий день.
Резванов и Ярощук поехали к Полуяну вместе. Пятьсот километров они одолели
в один прогон. С магистрали свернули на районную, не знавшую ремонта по меньшей
мере десяток лет. Поэтому участки асфальта казались странными проплешинами на
пыльной дороге, змеей извивавшейся между полей, заросших высоким бурьяном. И
вдруг на одном из перекрестков, от указателя со стрелкой "Фермерское хозяйство
"Медведь" в глубину полей потянулась прямая дорога с прекрасным твердым
покрытием.
- Нам туда, - сказал Резванов и повернул налево.
Проехали метров пятьсот и увидели треугольный знак, изображавший две
черные округлые выпуклости, которые водители между собой называют то титьками,
то бюстгальтером.
Резванов притормозил, поскольку впереди лежал асфальтовый барьер,
заставлявший машины сбрасывать скорость. Тут же по обе стороны дороги, друг
напротив друга, стояли два деревянных столбика. На них висели металлические
таблички, которые обычно закрепляются на опорах высоковольтных линий:
НЕ ВЛЕЗАЙ!
У Б Ь Е Т!
Центральное место на табличках занимали мертвые головы с пустыми
глазницами, с оскаленными зубами и двумя скрещенными берцовыми костями под
нижней челюстью.
Справа за кюветом лежал обгоревший кузов легковой машины. Угадать её марку
было трудно - огонь поработал хорошо, а ржавчина доделала дело.
- Сурово, - сказал Ярощук. - Этот... Полуян, он нормальный?
- Сейчас увидим, - ответил Резванов. - Кто-то уже едет навстречу.
Он увидел, что к ним приближалась голубенькая "Нива" - бодрый
сельскохозяйственный бегунок.
"Нива" остановилась посреди дорожного полотна, не доехав до "Жигулей"
метров двести. Из машины с двух сторон вышли двое. Тот, что был слева, поднял
руку вверх ладонью вперед, предлагая остановиться.
Резванов аккуратно притормозил и тоже вышел из машины. Ярощук остался на
месте.
- Господа, вы к кому? Здесь частная территория и сквозного проезда нет.
- Суров! - насмешливо сказал Резванов, узнав в крепком загорелом мужчине
старого знакомого. - Суров, бродяга!
Полуян тоже узнал Резванова и шагнул к нему, держа правую руку на отлете,
чтобы рукопожатие началось со звонкого шлепка.
- Денис Егорыч! Черт! Значит, если мы не идем в ЧК, то оно само к нам
является? Или опять чеченцы близко?
- Ты как в воду глядишь, - засмеялся Резванов и принял ладонью шлепок руки
Полуяна. - Рад тебя видеть, Игорь Васильевич! Вижу - крепок, бодр, улыбаешься.
- Пора раскулачивать, верно?
- За что?
- Раскулачивали не за что, а во имя справедливости. Вот сейчас у меня есть
пчелы, а у тебя нет. Раскулачишь, не будет ни у тебя, ни у меня. Но
восторжествует идея равенства и справедливости.
- Ладно, кончай. Мы вот с другом приехали к тебе поднабраться ума-разума.
Посмотрим, может и в нас пчеловоды проснутся.
- Ну, ну, валяйте, попытайтесь. Если хватит пороху. А пока едем к нам. И
знакомьтесь: это мой компаньон - Иван Медведев.
- И вся земля тут твоя?
- Наша. Здесь когда-то располагалась радиолокационная станция ПВО.
Охраняемая территория. Казарма. Склады. Вокруг поля, посадки липы. Прекрасное
место для медосбора.
- А это? - Резванов указал на табличку с надписью "ЗОНА ПОСТА. СТРЕЛЯЮТ!"
Ты понавешал предупреждений?
- Зачем? Просто оставил, что было раньше. Я ведь совладелец хозяйства на
паях. Но предупреждение соответствует правде.
- Приходилось?
Полуян усмехнулся.
- Не раз. Любителей меда развелось больше, чем у меня пчел.
- Рэкетиры? Как вы от них спасаетесь?
- Помаленьку отстреливаемся.
- А местные власти как? Администрация? Милиция? Помогают?
- Власти тоже любят медок.
- Обирают?
- Не без этого.
- И вы это терпите?
- А куда денешься? Ладно, обо всем потом. Поехали.
За холмом, который они перевалили, открылся вид на поля гречихи, на
липовую рощу и пруд. На его берегу стояли два новеньких кирпичных домика,
двухэтажных, аккуратных, без прибамбасов, которые отличают коттеджи новой
московской финансовой знати, строящей свои загородные обиталища так, чтобы те
кричали: "Во, какой я! Во, сколько наворовал!"
- С дорожки за стол, - предложил Полуян и провел гостей на застекленную
веранду, с которой открывался прекрасный вид на озеро и рощу за ним. - Женщины
наши мотнули в город, так что прошу прощения, если что будет не так.
Вскоре на столе появились самовар, тарелки с яблоками, домашние закуски и
разносолы, несколько хрустальных ладей, заполненных медом разных цветов -
янтарно-прозрачного, темноватого, белесого...
- Свой огород, - сказал Полуян и рукой обвел стол. - Угощайтесь.
Начали с водочки, которую на стол, преодолев сопротивление хозяина,
выставил Резванов.
- "Гжелочка", - объяснил он. - Вез из столицы специально для встречи.
Застольный разговор длился около часа, но хозяин и гости понимали, что
ходят вокруг да около. Наконец, Полуян не выдержал.
- Вы, как я понимаю, вы своего рода рэкетиры и ко мне тоже за медком.
Только признаться боитесь.
- Почему боимся? - Резванов открыто улыбнулся. - Только не за медком, а за
самим пчеловодом. Хотим пригласить тебя на прогулку. Небольшая диверсионная
операция.
- Понял, - Полуян хмуро кивнул. - Изложил доходчиво. А в чем её суть?
- Нам разрешено сообщить подробности только после получения твоего
согласия повоевать ещё раз. Короче, мы должны толкнуть тебе кота в мешке, не
предупреждая здоровый он или бешеный. Насколько я тебя знаю, на таких условиях
ты нас сразу пошлешь подальше и будешь прав. Короче, Игорь, мы нарушим свои
полномочия, ради того, чтобы ты имел возможность увидеть открытые карты.
- Может не стоит, полковники? Я выслушаю, не соглашусь, а вы нарушите
поставленные вам условия.
- Игорь, не волнуйся. Мы возьмем с тебя слово.
- Нет, Денис, не надо. Я слова давать не буду. Так что даже не начинай.
Поживите у меня, отдохните, от столичной суеты.
- Игорь, я решил посвятить тебя в дело уже тогда, когда предложил твою
кандидатуру. Поэтому приехал сюда. А теперь ты советуешь все закончить, даже не
раскрыв тебе сути предложения.
Влетевшая в окно пчела, погудев над головой Резванова, вдруг села ему на
переносицу и, перебирая мохнатыми лапками, поползла к кончику носа.
- Сиди спокойно, - сказал Полуян, - Она сама улетит. А ты попробуй огурцы.
С медом - это нечто.
Резванов отрицательно качнул головой.
- На мой взгляд мед уже сам по себе - нечто. Макни в него ластик, и
проглотишь за милую душу. Так что огурцы пойдут с солью, а медок - с чайком. Да,
кстати, чай у тебя есть?
- Резванов, что за вопрос?!
- Все равно, попробуем моего. Разливай кипяток по стаканам. У меня чай в
пакетиках...
За чаем Резванов неторопливо и обстоятельно изложил Полуяну причины,
которые поудили обратиться к нему. Назвал он и сумму приза за шейха Абу Бакра,
хотя сделал это в конце рассказа, чтобы у Полуяна не возникла мысль, будто весь
расчет построен на том, чтобы соблазнить его деньгами.
Но Полуян обратил внимание на другое.
- С чего это вы приехали именно ко мне с таким предложением? Только
честно.
- Не доверяешь?
- Скорее удивляюсь. Мы ведь тут не отрезаны от мира. По вечерам в ящик
смотрим. Каких наших в Чечне спецов показывают, ай да ну! Крутые в сиську:
ложись перед ними и не шевелись. Проще простого взять готовую группу и - вперед!
А вы к отставному подполковнику с неснятой судимостью.
Резванов усмехнулся.
- Ты как был идеалистом, так и остался. Да, конечно, взять готовую команду
проще, но кто её даст? Все спецы кому-то подчинены. Начни их выпрашивать, не
оберешься вопросов: кого, куда, зачем, почему? Потом подсунут тебе таких,
которые меньше всего подходят для дела. Не мне тебе объяснять...
- Короче, предлагаешь снова надеть форму и взяться за автомат? А я, между
прочим, отдал своим близким распоряжение, когда будут хоронить, то пусть делают
это где и как угодно. Однако есть два условия - без креста, без попа и ни в коем
случае не надевать на меня военную форму. Теперь ты вдруг предлагаешь мне
обрядиться в неё живому.
- Форма, дорогой, это в первую очередь знаки различия - погоны, нашивки,
награды... Надевать её от тебя никто не потребует. А камуфляж, он нейтрален.
Сегодня в нем даже бомжи расхаживают.
- Спасибо, утешил. Особенно с бомжами.
Сказать, что Полуяна не заинтриговал приезд Резванова, а уж тем более его
загадочный намек на возможное предложение дела, значило бы покривить душой. О,
конечно, смирился бы с тем, если Резванов уехал, не сообщив ему всего, что мог,
но осадок неудовлетворенности остался в душе надолго. Короче, его колебания
походили на сомнения девственницы, которой очень хочется чего-то попробовать, но
ей страшновато потерять невинность. Проницательный Резванов сумел заметить, что
Полуян не ушел в глухую защиту, а лишь принял оборонительную стойку.
- Ладно, спорить не стану. Сперва выслушай. Тебе о чем-нибудь говорить
фамилия Дага Берсаев?
- Если ты имеешь в виду того, который готовил диверсию в Ковыльную то да.
- Он самый.
- Есть шанс встретиться.
- Забавно, - с усмешкой сказал Полуян.
- Но в прицеле все же не Дага. Это шейх Абу Бакр.
- Поднимаю руки: не слыхал.
- Вот мы и приехали тебя с ним познакомить.
- Вы своего добились. Заинтриговали.
Человеку сугубо мирной профессии и душевного склада бывает трудно понять
психологию того, кто желает добровольно попасть на войну. Но внутренний склад
профессиональных военных таков, что в определенные моменты жизни они испытывают
свою боевую невостребованность, которая усиливает тягу к риску и обостряет
желание испытать себя в условиях, связанных с преодолением опасности.
Отделившись от животного мира, человек сохранил в себе страсть к охоте. А
охота, как и война, всегда была и будет связана с убийством, пролитием крови.
Респектабельные господа, в избранном обществе носящие фраки, крахмальные
воротнички и галстуки-бабочки, тратят огромные деньги, чтобы на африканском
сафари завалить выстрелом носорога, бегемота или слона только для того, чтобы
пощекотать нервы опасностью, ощутить в крови прилив адреналина.
Более культурно и замаскировано свою страсть к охоте и убийству обставляют
стрелки-спортсмены. Но и они свои дипломы и медали мастеров меткого выстрела
воспринимают как свидетельства об умении при нужде кого-то убить одним метким
выстрелом. Вспомним, кто из нас, овладевая оружием, не стрелял по мишеням,
которые изображают то голову человека, то его погрудную фигуру. Вызывало ли это
у кого-то протест или неприятные чувства?
Полуян многому научился в морской пехоте. Служба выдубила ему кожу,
приучила не падать духом в безвыходных обстоятельствах, стойко без нытья
переносить голод, холод, усталость. Обучая морпехов трудному искусству выживать
в экстремальных условиях, Полуян в первую очередь заставлял подчиненных ходить
на пределе возможности и сил. Он раз за разом твердил: "настоящий мужчина должен
идти, пока не обессилит и не упадет. После этого он обязан встать и пройти ещё
столько, сколько уже прошел".
Еще два необходимых элемента боевого мастерства, которыми, как считал
Полуян, необходимо было обладать бойцу, включали стрельбу и рукопашный бой.
Сам он обладал всеми необходимыми навыками. К нему в батальон не раз
приходили служить патентованные каратисты и дзюдоисты, зарабатывавшие на
соревнованиях пояса разных цветов и даны мастеров, а потому считавшие себя
крутыми ребятами. Но он вызывал их на схватку и, не ожидая, когда на нем
продемонстрируют какой-то хитрый прием, валил соперников одним точным ударом.
Он долго смеялся, когда впервые увидел фильм, в котором "Крутой Уокер"
разбрасывал противников, получал удары и наносил ответные, обходясь без синяков
и не позволяя сбиться на сторону модному галстуку. Киношная драматургия требует
многократного повторения драк. В жизни иначе. Если Полуян доставал противника,
то с одного удара ломал ему кости, выбивал сознание.
И стрельба. Он многим видам оружия предпочитал снайперскую винтовку. С
Афгана он принес с собой лозунг: "Один выстрел - один дух".
Для чего армиям потребовался пистолет-пулемет и автомат? Не надо
угадывать, если точно не знаете. Автомат сконструирован вовсе не для поражения
противника меткими выстрелами. Во всяком случае это мнение подтверждает
статистика боевых потерь в войнах последних лет двадцатого века. Выстрелами из
стрелкового оружия на полях сражений поражается где-то около пяти процентов
убитых и раненых, прошедших через госпиталя. А если выбросить из этого число
убитых и раненых снайперами, то цифра окажется ещё меньше. Главное поражающее
средство современных войн - гранаты, снаряды, авиационные бомбы, осколки которых
выкашивают людей слепо и надежно.
Научить солдата метко стрелять на бегу, в нервной атмосфере боя почти
невозможно. В большинстве армий мира для успокоения начальственных душ, солдаты
выполняют стрелковые упражнения по неподвижным мишеням из положения лежа, стоя
или с колена. Это было и в суворовские времена, когда полководец подвел итог
своим наблюдениям словами: "пуля - дура"; и в более поздний период, когда
винтовку решили заменить на автоматы.
- Ты с компьютером как? - спросил Резванов.
- Чать-то не в тундре живем, - съерничал Полуян. - С лектричеством и тому
подобное. И писюк имеем.
- Обиделся? - Резванов выглядел удрученно. - Я ведь без подначек.
- Я так и понял, - сказал Полуян. - Вы же в столицах вежливые.
- Ну, будет. Вот мой ноутбук. А вот дискетки. Досье по Чечне. Прогляди для
интереса. Потом обсудим все остальное.
Резванов включил компьютер и передал Полуяну.
- Поработай.
Аслан Масхадов, президент Чечни для Полуяна не представлял ровным счетом
никакого интереса. Он набрал в рамке "Найти" слово "Басаев".
На экране тут же возникли строки текста. Несколько медленнее электронная
память выводила на экран фотографию фигуранта.
Басаев был запечатлен на фоне каменистого кряжа с портативной рацией в
руке. Было видно, что снимок отнюдь не репортажный и фотограф не случайно поймал
в объектив главаря чеченских террористов. Басаев самодовольно позировал перед
камерой. Он стоял, одетый в новенькую, хорошо отутюженную камуфлированную форму
- ни замина, ни складочки - на голове пятнистая кепочка с мягким козырьком. Ее
перетягивала широкая зеленая лента с хорошо читаемой арабской надписью "Аллах
акбар". Большая черная борода с проседью, рано поседевшие виски. Однако внимание
на себя обращало улыбчивое выражение лица: Басаев не просто позировал, он
самолюбовался.
За фотографией следовал текст.
"Басаев Шамиль Салманович. Родился в 1965 г. в селе Дышне-Ведено
Веденского района Чечено-Ингушской АССР. Считается, что Дышне-Ведено возник на
правом берегу реки Хулхулау в прошлом веке как хутор, в котором селились беглые
русские, которые в столице Имамата Шамиля - Ведено возводили фортификационные
сооружения. Таким образом есть предположение, что сам Басаев потомок этнических
русских, принявших ислам. Его род среди вайнахских тейпов особой влиятельностью
не пользуется.
Окончил школу в 1982 г. В Советской армии проходил службу в пожарной
команде батальона аэродромного обслуживания. После увольнения из армии в 1987
принят в Московский институт инженеров землеустройства. Из-за отсутствия
упорства и недостаточного уровня знаний образовал большую академическую
задолженность и уже в 1988 его отчислили из института. Однако за год проживания
в Москве преуспел в налаживании связей в криминальных кругах чеченской диаспоры.
Это помогло ему сколотить достаточно неплохой стартовый капитал и приобрести
известность у тех, кто
в последующем стал определять политику, направленную на отделение от
России.
В октябре 1991 года, прекрасно представляя, что имеет немного шансов на
победу, выставляет свою кандидатуру на президентских выборах в Чечне. На выборах
большинство голосов получил Джохар Дудаев.
9 ноября 1991 года участвовал в криминальном угоне пассажирского самолета
ТУ-154 из аэропорта Минеральные Воды в Турцию. Акция по заявлению террористов
проводилась против введения чрезвычайного положения в Чечне. Вернувшись из
Турции в Грозный получил назначение на должность командира специального полка
президентской гвардии с присвоением воинского звания полковника.
Следующей ступенью карьеры стало назначение на должность командующего
сводных добровольческих отрядов, сведенных в подразделения так называемых войск
Конфедерации Народов Кавказа (КНК), которые финансировались дудаевским
правительством.
Уже через пять дней после начала войны в Абхазии Басаев прибыл в Гудауты с
первым боевым отрядом КНК.
В августе 1992 года он, оставаясь командующим войсками КНК, получает
должности заместителя министра обороны Абхазии и командующего Гагринским
фронтом.
В Абхазии Басаев скомпрометировал себя тем, что по его вине в одной из
боевых операций не была вовремя оказана поддержка осетино-кабардинскому отряду
добровольцев. В результате из ста человек на поле боя осталось более половины
бойцов. За это Басаева публично избил и по-русски выматерил командир того
батальона, который заместитель министра обороны Абхазии обрек на гибель.
В апреле 1994 года в одном из лагерей Ахмад Шах Масуда в Афганистане, под
руководством пакистанских военных инструкторов Басаев прошел подготовку для
ведения диверсионных действий. С началом междуусобной войны в Чечне в 1994 году
выступил на стороне Джохара Дудаева, узурпировавшего власть, и получил под
командование специальную бригаду и звание бригадного генерала.
20 июня 1995 года провел глубокий рейд на территорию Ставропольского края
и захватил город Буденновск. Началу рейда предшествовала религиозная церемония,
которая прижизненно объявляла участников операции "шахидами" - мучениками,
погибшими за веру.
Ворвавшись в Буденновск, отряд Басаева уничтожил отдел внутренних дел,
захватил районную больницу вместе с больными и медицинским персоналом, объявив
всех заложниками.
На беспрепятственный проход отряда террористов Басаев получил личное
разрешение премьер-министра России Черномырдина.
Возвращение басаевцев из рейда стало триумфальным. Боевики его отряда,
сознававшие, что шли на смерть, вернулись домой живыми и здоровыми. Это означало
что на самого Шамиля Басаева и его дела снизошла милость Аллаха..."
Со следующей фотографии на Полуяна смотрело знакомое по телевизионным
картинкам лицо арабского террориста Хаттаба. Рассматривать его не было ни
причины, ни желания. Ткнув в клавишу "Page Down", Полуян убрал фото и начал
читать справку.
"Хаттаб - псевдоним полевого командира интернационального мусульманского
отряда ваххабитов, действующего на территории Чечни.
Настоящее имя - Хабиб ар-Рахман. Родился в шатре кочевников-бедуинов в
пустыне Саудовской Аравии. Точное место неизвестно, поскольку такое не
фиксируется. Подростком был направлен семьей на обучение в США. Имеет иорданское
подданство.
Боевую деятельность в террористических мусульманских организациях начал
под руководством Шейха Азама. В период с 1988 по 1993 год принимал участие во
всех крупных операциях афганских моджахедов против Советской армии (Джелалабад,
Хост). Был несколько раз ранен.
В Чечене с 1995 года. Участвовал в боях у Харачоя (1995), у Шатоя и
Ярышмарды (1996).
Организовал и руководил нападением на российский военный гарнизон в
Буйнакске в ночь с 21 по 22 декабря 1998 года.
Содействовал превращению дагестанских аулов Карамахи и Чабанмахи в военные
базы ваххабитов.
Укреплению влияния Хаттаба в кругах дагестанских экстремистов
способствовала его женитьба на Фатиме Бидаговой, дочери мухтара - старейшины
аула Карамахи.
В Чечне авторитет Хаттаба укрепила дружба с семейством Басаева. Отец
известного террориста Шамиля - Салман подарил Хаттабу дом в ауле Дышне-Ведено и
назвал его приемным сыном. Это резко усилило позиции арабских и афганских
наемников в чеченских событиях.
Отряд Хаттаба вырос за счет привлечения молодежи и на его базе в ауле
Сержень-Юрт создан центр подготовки диверсантов "Кавказ" или "Саиб Абу альВакас".
Воспитывая у подчиненных ему диверсантов, Хаттаб лично проводит пытки и
казни. Кровавые расправы с теми, кто не одобряет и не поддерживает идеи
ваххабизма сделали Хаттаба символом религиозного фанатизма и терроризма..."
Проходя по страницам досье, Полуян вышел на справку, которая тут же
привлекла его внимание и он прочитал её с особым интересом.
"Боевой состав и дислокация армейских формирований Чечни.
Президентская гвардия. В неё организационно входят десантно-штурмовой
батальон (три десантно-штурмовые роты); мотострелковый батальон (три
мотострелковые роты, рота личной охраны президента); рота почетного караула;
конная рота. Общая численность около 2000 человек. Командующий Ильяс Талхадов.
Чеченская армия, подчиненная президенту. Боеготовые подразделения общей
численностью до 1500 боевиков. Приписанные к армии резервисты - до 15 000
человек.
Локальные формирования боевиков, подчиненные полевым командирам,
находящихся в оппозиции к правительству Масхадова:
"Абхазский" десантно-штурмовой батальон - диверсионно-террористическое
формирование. Командир Шамиль Басаев. Место дислокации - Веденский район.
Мусульманский батальон. Командир Арби Бараев. Район дислокации - АлханЮрт.
Галанчожский полк специального назначения. Командир Руслан Гелаев. Район
дислокации Ачхой-Мартан.
"Армия генерала Дудаева". Бандформирование, в котором больше всего
преступников, находящихся в федеральном розыске. Командующий Салман Радуев.
Дислокация в районе города Гудермеса.
Полк иностранных наемников. Командир подданный Саудовской Аравии Э.
Хаттаб. Дислоцирован в Сержень-Юрте и других рядом расположенных селах.
В число ударных мобильных сил входят:
Шалинский танковый полк. Состав - три танковых батальона и дивизион
самоходных орудий. Командир Сайпутдин Исаев..."
- Нравится? - спросил Резванов, заглянув на экран через плечо Полуяна.
- Сволочи, - не сдержался Полуян, - я бы мудозвонов, которые их вооружали,
повесил за яйца! Ведь все оружие российское.
Резванов засмеялся.
- Ты угадал. Теперь смотри, - Резванов поменял дискету и по своему паролю
вызвал файл, до которого Полуян добраться не имел возможности. - Это из
переписки, которая относится к периоду, когда Чечня вооружалась. Перед той
войной, которую ты лично послал подальше.
На экране высветился документ, снятый со сканера с факсимильной точностью:
"ШИФРОГРАММА.
Командующему войсками Северо-Кавказского военного округа.
Лично.
Разрешаю передать Чеченской Республике боевую технику, вооружение,
имущество и запасы материальных средств в размерах:
- боевую технику и вооружение - 50%.
П. ГРАЧЕВ".
- Думаешь, - сказал Резванов, - Грачев посмел принять такое решение без
санкции нашего общего гаранта конституции? Без Ельцина?
- Не думаю.
- Так будешь вешать или как?
Резванов убрал текст с экрана.
- Слушай, я человек простой и чего-то верно не до понимаю. Как это так
можно? Даже представить трудно, что президент России дает министру обороны
разрешение отписать часть вооружений Московского военного округа Рязанской
области в самостийное пользование. Кстати, сколько оружия подарили Чечне?
- Не так уж мало. - Резванов вывел на экран ещё один файл. - Можешь
взглянуть. Это то, что вошло в грачевские пятьдесят процентов.
- 42 танка. 34 БМП, 14 БТР! Идрит твою поперек! 139 артиллерийских систем.
9 зенитно-ракетных комплексов. Зенитных управляемых ракет С-75 - 105. Да они
что, сдурели?
- Не думаю. Все было заранее просчитано. Чечню вооружали сознательно для
того, чтобы в последующем одержать над ней блестящую победу. Маленькая
победоносная война была нужна Ельцину, чтобы укрепить его авторитет Верховного
главнокомандующего. А Паша Грачев мечтал получить на погоны маршальские блямбы и
славу покорителя мятежного Кавказа. Он сделал все, чтобы убедить Ельцина в
безопасности такой авантюры. И попал в глубокую Катманду.
- Хорошо, общий фон ясен. Но кто этот тип, ради которого все затевается?
Кто-то серьезный? Почему на него нет справки?
- Мы её получим в случае, когда подтвердим готовность к операции.
- Неужели о нем ничего не известно?
- Известно, но немного. Причина проста: в сфере наших спецслужб фигурант
не оказывался. Тем не менее, кое что мы установили. В публикациях "Кто есть кто
в Саудовской Аравии" фамилии основных владельцев крупного капитала имеют обычно
окончания "ибн Сауд". Это вроде фирменной марки, свидетельствующей о
принадлежности человека к правящей королевской фамилии. Поэтому исследователи в
первую очередь обращают внимание на чужаков. В первую очередь это Бен Махзуф,
сколотивший и оставивший наследникам капитал в семь миллиардов долларов. Затем
следует Усама Бен Ладен с четырьмя миллиардами и Абу Бакр, оцененный в два
миллиарда. Два последних фигуранта объявлены американскими спецслужбами в розыск
в связи с террористическими актами против посольств США в Кении и Танзании.
- Мужики, - Полуян повернулся лицом к полковникам, - вы меня
заинтриговали. Но есть одно сомнение. Вы начали с денег. Отлично, это в духе
нашего времени: все на продажу. Но меня беспокоит юридическая сторона дела. При
желании, а такое желание неизбежно возникнет у тех, кто узнает о нашем призе,
группу по закону можно объявить преступной организацией. Это потянет за собой
букет статей из Уголовного кодекса. Таких как организация преступного
сообщества, бандитизм, даже терроризм. На этом фоне обвинения в убийствах и
захвате заложников - а эти деяния в ходе акции неизбежны - покажутся детскими
забавами на фоне первых трех обвинений.
Резванов посмотрел на Полуяна с искренним удивлением.
- Игорь, можно подумать, что ты готовился к такому разговору и штудировал
Уголовный кодекс. Если честно, я потрясен.
- А ты не трясись. Чтобы защитить свое право заниматься производством,
обороняться от грабителей и чиновников, которые часто оказываются одними и теми
же людьми, мне пришлось купить Свод законов и читать его вечерами вместо
Священного писания. Если ясно, ответь на мой вопрос.
- Постараюсь тебя успокоить. Для придания акции законного характера с
группой военных профессионалов будет заключен контракт на проведение
диверсионной акции в горных районах Чечни. Это даст группе возможность
вооружиться, передвигаться с оружием по территории России, наконец, вести боевые
действия против незаконных вооруженных формирований.
- Кто с нами заключит такой контракт?
- Давай пока не будем об этом. Во всяком случае его заключит с нашей
группой контора, облеченная законом на такие действия.
Полуян молча протянул руку Резванову и положил её вверх открытой ладонью.
Резванов щелкнул по ней двумя пальцами.
- Забито. И ещё вопрос. Кто из вас вышел на это дело?
- Я, - сказал Ярощук, не подозревая в какое опасное положение мог
поставить и себя и миссию по привлечению к делу Полуяна.
- Как это произошло?
Ярощук потянулся и свел вместе лопатки за спиной. Он засиделся и у него
побаливал позвоночник.
- Трудно сказать, что это произошло. Меня хотели прихватить на живца. На
актрисульку...
- Я знаю, как это бывает, - усмехнулся Полуян. - Меня самого однажды
именно так закадрили. "Меня надо убить, - это говорила она. - Я так утомилась..."
И все так натурально... Девочка-очаровашка...
"Меня надо убить. Я так утомилась", - эти слова Валентины Зеркаловой
Ярощук хорошо запомнил и совпадение его сразу заставило насторожиться.
- Откуда эти слова?
- Чайка. Антон Павлович Чехов, - в голосе Полуяна звучала ирония.
Резванов смотрел на Ярощука страшными глазами, пытаясь хоть как-то
передать ему свое беспокойство, но тот ничего не понял.
- Как фамилия твоей жены? - спросил он. - Если не секрет.
- В несчастной армейской жизни она носила фамилию Полуян. В счастливых
мечтах называла себя народной артисткой Зеркаловой.
"Валентина Зеркалова" - так должны ыли бы писать крупным шрифтом на
афишах. Вроде "Алла Тарасова". Правда, дождаться этого ей не удалось.
Ярощук глубоко вздохнул, поперхнулся слюной и закашлялся. Полуян участливо
стукнул его по спине, помогая одолеть кашель. А Ярощук обалдело думал: как это я
не ляпнул фамилии актрисульки.. было бы дело!
Чтобы уйти подальше от фамилии, прозвучавшей в разговоре, отвлечь от неё
внимание, Ярощук спросил:
- Кто от кого ушел? Ты или она от тебя?
- Мужику трудно сознаваться, что от него уходит женщина, но ушла она.
Ярощук чувственно вздохнул.
- В жизни всегда есть место подлости.
- Ну, зачем так? Дело это житейское. Тем более с семьей у меня порядок.
Жена. Двое детей. Оба мальчишки. Одно беспокоит - чему их в нынешние времена
научит жизнь.
- Опасаешься? - спросил Резванов.
- Есть причины, Денис Егорыч. В ранешние, как говорит мой младший, времена
уму разуму молодых учили старцы, имевшие опыт жизни и его осмыслившие. Учили
писатели, философы, ученые. Теперь понимание жизни подростки черпают с голубого
экрана домашних ящиков. И кто им оттуда вещает? Артисты и актрисульки. Вроде
моей бывшей жены. Она на любой вопрос отвечала всегда не задумываясь. Сказать
"не знаю", ей не позволяла уверенность в том, что на все вопросы ответы можно
найти в пьесах. Самое страшное, что она была в этом уверена искренне, так же как
в своем таланте и праве поучать. Теперь итог. Молодых в стране миллионы. Ящиков
в домах - тоже. Но программы у них почти одинаковые. Это значит, что мозги
формируются как пельмени - одной формы и с одинаковой начинкой. Потом чья-то
морда из ящика выкрикивает: "Кожугета на царствие!" И все хором подхватывают:
"Кожугет - наш рулевой!" Вот я и опасаюсь, как бы мои не записались в это же
стадо.
- Кто этот Кожугет? - Резванов не совсем понял о ком идет речь.
- Им может быть любой чукча, - усмехнулся Полуян. - Мы, русские, любим
сажать себе на шею варягов.
Меир Бен Ари закончил юридический колледж в США, где его отец, гражданин
Израиля, работал в консульстве своей страны. По закону Бен Ари был призван в
израильскую армию, прошел курс начальной военной подготовки, затем после
сурового тестирования получил предложение продолжить службу в специальном
антитеррористическом подразделении разведслужбы. Важную роль в назначении
сыграло знание им четырех языков, в том числе русского и арабского.
По долгу службы Бен Ари участвовал в нескольких боевых операциях, был
ранен в руку и награжден военной медалью. После стажировки в штаб-квартире
разведывательной службы "Моссад" стал помощником военного атташе в посольстве
Израиля в Вашингтоне, где занимался вопросами антитеррора.
В Вашингтоне Бен Ари встретился и познакомился с Георгием Бойко, который
работал в военном атташате советского посольства.
Полуяна Бен Ари принял в то, о котором они условились с российским
коллегой. Сам Полуян, демонстрируя пунктуальность, появился на Большой Ордынке
за пять минут до назначенного часа.
Его у входа уже ожидал Бен Ари, и они вместе прошли в помещение,
отведенное для переговоров.
Бен Ари во время беседы сидел за столом, сцепив пальцы рук и поставив их
перед собой заборчиком, словно хотел отгородиться от собеседника.
- Господин Полуян, мне назвали вас специалистом своего дела и сомневаться
в рекомендациях тех, кто вам их дал, я не собираюсь. Больше того, не попрошу от
вас никаких подтверждений вашей квалификации. Сотрудничество в таком деле, как
наше, может строиться только на полном доверии. Вы согласны?
- Да, - ответил Полуян, наклонив голову.
- Теперь о человеке, ради которого затевается операция. Скажу прямо, шейх
Абу Бакр не просто террорист. Он вирус терроризма. Это фанатик, который сеет
вокруг себя зло, поддерживает любое насилие, совершаемое под знаменем ислама.
Именно спекуляции на борьбе за чистоту веры долгое время обеспечивали Абу Бакру
поддержку правительств Саудовской Аравии, эмиратов Персидского залива. Он
пользуется большим авторитетом в Ираке, Ливии, Афганистане. Нашим политикам
пришлось потратить немало усилий, чтобы изменить в исламских государствах
представления об этом человеке. Вы сами понимаете, что никто из них до сих пор
не хочет публично осудить его, поскольку такое осуждение может прозвучать как
осуждение борьбы с врагами ислама. Но Саудовская Аравия, Эмираты и Пакистан
сегодня уже дистанцировались от исламского терроризма. И если Абу Бакр окажется
в наших руках, это не вызовет протеста официальных властей ближайших соседей
Израиля...
Полуян улыбнулся. Речь господина Бен Ари напомнила ему о времени, когда в
подчиненных ему ротах замполиты с серьезным видом объясняли солдатам
международные события, о которых сами только что вычитали из газет.
Бен Ари заметил эту улыбку и психологически точно определил её смысл.
- Господин Полуян, вы улыбнулись. Но поверьте, для понимания нашей позиции
мой рассказ имеет определенное значение. И это не политбеседа, как вам
показалось.
Полуян улыбнулся снова.
- Вы не совсем точно поняли мою улыбку. Я всегда придерживаюсь принципа,
что информация не бывает избыточной.
- Вот фотография того, о ком мы говорим.
Полуян рассмотрел фотографию. Обычное лицо с правильными арабскими
чертами. Глаза смотрели прямо, взгляд невыразительный - скучающий или бездумный,
понять было трудно. Большая неухоженная борода, какая-то клочковатая, похожая на
куст степной верблюжьей колючки. Такие же неухоженные усы. Тонкие брезгливые
губы. Уши, торчавшие в стороны, напоминали ручки кастрюльки.
- Вы мне её дадите?
- Безусловно.
- А вот материалы космической съемки. Сделана она с разведывательного
спутника армии Соединенных Штатов. По существующей договоренности, передать вам
снимки я не могу. Но наш чертежник обработал материал на компьютере, и я готов
предоставить вам копию в виде топографической карты. Вот она.
Бен Ари взял со стола папку в зеленой пластиковой обложке и положил перед
Полуяном. Тот раскрыл корочки. Карта, судя по координатной сетке, представляла
узкую полосу горной местности, ограниченную параллелями в 42 градуса 50 т 30
минут и меридианами 45 и 46 градусов 15 минут.
- Синим овалом очерчена зона, в которой предполагается место расположения
Абу Бакра. Это так называемый Мертвый город, а на деле группа развалин горских
аулов при впадении реки Мешехи в Аргун.
- Я изучу это, - сказал Полуян, откладывая чертеж.
- Теперь финансовое обоснование договора. Может быть я огорчу вас, но
условие одно: живой шейх Абу Бакр - миллион долларов. Мертвый - половину этой
суммы.
- Какая разница - живой или мертвый? - Полуяна требование такого рода
удивило. - Обычно, устанавливая цену за голову, имеют в виду любое состояние
разыскиваемого.
- Абу Бакр нам нужен живой. Мертвый по ряду причин он стоит дешевле.
- Да, но достать этого типа во всех случаях достаточно трудно. Разве не
так?
- Вы профессионал, господин Полуян, потому, задавая вопрос, лукавите. Но я
отвечу. Ликвидировать шейха можно одним выстрелом с дальнего расстояния.
Выследить, найти позицию и, - Бен Ари сделал указательным пальцем движение,
имитируя нажим на спусковой крючок. - Верно?
Полуян кивнул, соглашаясь.
- А вот взять его живым куда сложнее. Придется войти в соприкосновение с
личной охраной. Захватить и увезти пленного на определенную территорию также
составит трудности. И немалые. Мы все это понимаем и оцениваем оба результата по
разным тарифам.
- Можно ещё вопрос? - Полуян посмотрел на Бен Ари в глаза. - Правда, он
касается больше политики.
- Да, пожалуйста. Я предпочитаю устранить все неясности заранее, чтобы
позже не возникало недоразумений.
- Скажите, зачем шейх вам нужен обязательно живым.
- Я не сказал, что это обязательно. Точнее сказать мы предпочитаем видеть
его в таком состоянии.
- Почему?
- Его будут судить в Израиле. И приговорят к смерти.
- Вы говорите о приговоре так уверенно, будто не суд будет определять
судьбу шейха, а это уже сделано вашим правительством.
- Конечно, это определит суд. Но по статьям, которые будут предъявлены,
смертный приговор предопределен законом.
- В чем смысл суда?
- Вы не следили за делом Оджалана? Это бывший лидер курдской рабочей
партии, организатор множества террористических актов. Для курдских фанатиков
Оджалан был непререкаемым авторитетом для курдов. У турецких спецслужб имелась
возможность устранить Оджалана физически без суда. Но решили этого не делать.
Мертвый Оджалан стал бы считаться святым великомучеником и его смерть
вдохновляла бы террористов. Турецкие спецслужбы сумели задержать Оджалана. Это
вызвало бурю эмоций у его сторонников. Вы, конечно, знаете об акте самосожжения
молодых курдов перед Государственной Думы в Москве. И вот начался суд.
Испуганный смертным приговором, Оджалан публично заявил, что в обмен на жизнь
призовет курдов сложить оружие. Так был развенчан образ отважного бойца. Оджалан
оказался обычным трусливым политиканом-подстрекателем. Судя по тем сведениям,
которые мы имеем о шейхе Абу Бакре, он обычный спекулянт идеями ислама и
развенчать его публично куда полезнее, чем превращать в шахида - мученика,
отдавшего жизнь за веру.
- Хорошо, я понял, но исключить смертельный исход операции трудно. Короче,
если шейх погибнет, что от меня потребуется для доказательства этого факта?
- В ваши руки может случайно попасть нижняя челюсть с зубами. У нас есть
зубная формула этого террориста. Он лечил зубы у дантиста в Саудовской Аравии.
Нужные свидетельства случайно попали в руки нашей службы.
- Я понял, - Полуян понимающе улыбнулся. - Кстати, зубы - это на крайний
случай. Надеюсь, что трофей вам придется сличать с его фотографией. Кстати,
миллион - большие деньги... Мне придется составлять отчет о проделанной работе?
- Нет, отчет напишет наш сотрудник. Это значит, господин Полуян, что вам
придется отказаться от славы. Никто никогда не должен узнать, как была выполнена
задача. Во-первых, это в интересах безопасности всех членов вашей группы. Нам бы
не хотелось, чтобы исламские радикалы объявили на вас охоту. Во-вторых, учтите,
я делаю крайне честное признание: нам желательно приписать успех в задержании
своей спецслужбе. И ещё одно. В случае полного провала вашей миссии, господин
Полуян, мы об операции ничего не знали и не могли знать.
- Спасибо, доктор Бен Ари. Вы предельно откровенны и это меня устраивает.
Только один вопрос. Как мне и моим коллегам объяснить налоговой службе появление
у нас огромных денег, да ещё в иностранной валюте?
Бен Ари засмеялся.
- Очень просто. Все будет оформлено как оплата лекций и специальных
консультаций.
- А в это поверят? Сто сорок тысяч на человека - это не мало.
- Поверят. Когда ваши кандидаты в депутаты Госдумы декларируют миллионы,
которые получают за лекции и консультации им верят. Тем более, мы сделаем для
вас легальные документы... Вас устроит?
- Вполне. После того, как мои лекции будут оплачены, я тоже стану
именовать себя доктором.
- Я первым вас так назову, - Бен Ари засмеялся. - Тем более, что наша
беседа подтвердила ваш профессионализм. Но не обижайтесь - вы профессионал
советский.
- Для меня это не оскорбление.
Бен Ари усмехнулся.
- Советское - значит отличное?
- Нечто в этом роде. А теперь скажите, почему вы сделали такой вывод?
- Очень просто. Специалист с торговой маркой "Мэйд ин ЮэСэЙ" начал бы
беседу с выяснения вопроса об оплате. Вы первым делом стали выяснять технические
вопросы задания.
- Тогда я продолжу. Куда поступят деньги?
- Счет для вас откроют в швейцарском банке после перечисления авансовой
суммы в двадцать пять тысяч долларов. Это будет сделано сразу после заключения
договора между нами. Остальная сумма ляжет на счет сразу после представления и
опознания интересующего нас субъекта. Номер счета и все инструкции об управлении
счетом по факсу и телефону, получите от представителя банка в Москве. Он сообщит
вам кодовые слова и цифры для идентификации владельца вклада.
Из израильского посольства они поехали в дипломатическое представительство
Грузии в России.
Их встретил военный атташе, господин среднего роста, спортивно сложенный,
одетый в дорогой темный с металлическим блеском костюм. Галстук в косую чернокрасную
полоску был завязан аккуратным ровным узлом. От атташе одуряюще пахло
французским одеколоном, и весь он светился довольством и ухоженностью.
- Полковник Окропиридзе, - представился атташе и протянул Полуяну руку.
- Васильев, - назвался Полуян фамилией, которую проще всего запомнить, не
посчитав при этом нужным упоминать о своем воинском звании.
Они прошли в небольшой кабинет, отделанный темными дубовыми панелями, сели
за стол. На его полированной поверхности стояла бутылка вина и две вазы с
фруктами. Окропиридзе занял место так, что за его спиной оказался большой
портрет президента Грузии Шеварднадзе.
- Рекомендую, - Окропиридзе взял бутылку и показал Бен Ари красочную
этикетку. - Лучшее грузинское вино. "Атенис мцвани". Его любил сам
генералиссимус Сталин. У вас считают, что он предпочитал "Киндзмараули", это
неточно. "Атенис мцвани" вино с его родины.
С лица полковника, когда он смотрел на Полуяна, не сходило выражение
надменного превосходства, но едва он переводил взгляд на Бен Ари, надменность
сменялась подчеркнутой почтительностью. У Полуяна это вызывало не раздражение, а
насмешку.
Разливая вино, Окропиридзе повернулся к Полуяну.
- Вино у меня настоящее. К сожалению, сейчас в Москве из десяти бутылок
грузинского вина восемь - российские подделки.
- Знаю, - легко согласился Полуян. - В основном наши подделки производятся
из винограда, выращенного в Заполярье, в Мурманской и Архангельской областях.
Бен Ари улыбнулся. Окропиридзе промолчал.
После того, как они попробовали сухонький кислячок с грузинских холмов,
Бен Ари отставил бокал и сказал:
- Мы не будем вас утомлять, господин полковник. Главное в предстоящем деле
мы обсудили детально. Господин Васильев тот человек, который доставит на границу
с Грузией интересующего мою страну субъекта или сведения о нем. Мы
заинтересованы, чтобы в процессе передачи не возникло непредвиденных ситуаций, а
также в том, чтобы сведения о предстоящем акте передачи не попали в третьи руки.
Полковник Окропиридзе выслушал Бен Ари, не выражая эмоций. Он лишь
сосредоточенно крутил в руках дорогую авторучку с золотым пером, будто именно
это в тот момент для него являлось главным делом в переговорах. Ответил,
взвешивая каждое слово и нескрываемой торжественностью, как и подобало
дипломату.
- Позиция правительства Грузинской республики в обсуждающемся вопросе
определяется интересами государственного суверенитета и безопасности наших
границ. В соответствии с договоренностью, которая достигнута между компетентными
органами Грузии и государства Израиль, грузинская сторона готова принять на
границе Грузинской республики и республики Ичкерия...
Полуян хлопнул ладонью по столу. Шлепок получился громкий и дорогая ручка,
которую Окропиридзе аккуратно положил рядом со своими бумагами, шевельнулась и
покатилась. Грузин задержал её, вскинул брови. Шлепок Полуяна ломал чинность
дипломатического протокола.
- Если я правильно понял, - сказал Полуян, - вы имели в виду границу между
Российской Федерацией и Грузией?
Бен Ари бросил выразительный взгляд на Окропиридзе, показав, что тому
незачем затевать пикировку, когда переговоры ведутся по серьезным вопросам.
Грузин понял молчаливый упрек израильтянина и, не признавая своей ошибки, все же
исправил её.
- Грузинская сторона на пограничном переходе Шатили готова принять от вас
задержанного субъекта для передачи представителям государства Израиль.
Полуян посмотрел на израильтянина и пожал плечами.
- Мистер Бен Ари, вас устраивает такая постановка вопроса?
- А вас? - спросил Бен Ари.
- Меня? Нет. Я готов передать террориста в случае его задержания в руки
представителя государства Израиль в присутствии должностных лиц грузинской
стороны.
- Ваше предложение, - Окропиридзе демонстрировал непреклонность, - может
оказаться неприемлемым для государственных структур Грузии.
- Вполне возможно, - миролюбиво согласился Полуян. - Но я уверен - великая
Грузия пойдет навстречу маленькому Израилю. Сильные всегда должны проявлять
благородство...
Бен Ари скрыл улыбку, но глаза его блеснули.
- Не беспокойтесь, господин Васильев. Я думаю, не надо загружать
посольство Грузии и господина военного атташе лишними заботами. Наш посол
переговорит лично с господином президентом Грузии и они решат эту проблему.
Окропиридзе, пытаясь хоть как-то задеть русского, неожиданно сказал:
- Должен вас предупредить, господин Васильев, что в случае, если группа
сопровождающих фигуранта, интересующего господина Бен Ари, пожелает вернуться из
Ичкерии в Россию через территорию Грузии, на границе она будет разоружена и
вопрос о её пребывании на нашей территории грузинские власти рассмотрят особо.
Полуян сделал вид, что его совсем не задело откровенное стремление
Окропиридзе показать израильтянину как он может унизить русского. Ответил
спокойно, изобразив снисходительную улыбку.
- Далась вам эта Ичкерия! Наша группа будет работать на территории России
и просить разрешения на проезд через Грузию мы не намереваемся. Если вы имеете в
виду наше возвращение в центр - это другое дело. После окончания акции я
собираюсь поехать отдохнуть в Сочи. Но туда легко добраться вертолетом через
республику Абхазию. Разве не так?
Окропиридзе прикусил губу. Глаза Бен Ари лучились смехом. Русский оказался
твердым орешком и грузину при всех стараниях ни разу не удалось поставить его в
неловкое положение.
Они вышли из посольства вдвоем.
- Может вас куда-то нужно довезти? - спросил Бен Ари предупредительно.
- Спасибо, не надо. Будет лучше, если вы согласитесь немного пройтись со
мной. Допустим по Поварской до Садового кольца.
Бен Ари кивнул, давая согласие.
Они двинулись неторопливым шагом.
- Простите за откровенность, мистер Бен Ари, - начал разговор Полуян, - но
я не доверяю грузинам.
- Это у вас личное?
- Нет, я не националист, если это интересует вас. Мое недоверие
профессиональное. Беспокоиться заставляют две причины. Во-первых, я отвечаю за
жизнь людей, которых поведу на операцию. Во-вторых, я привык выполнять условия
договоров. В данном случае моя обязанность передать вам шейха живым. Теперь
представьте, что здесь, в Москве, произойдет утечка информации о нашей группе и
точке границы, где должна будет произойти передача Абу Бакра...
- В такой же мере утечка может произойти и на грузинском пограничном
пункте в Шатили.
- Именно потому я сказал, что не доверяю грузинам, а не этому торговцу
мандаринами, с которым мы говорили.
- Он в самом деле торговал мандаринами?
- Не знаю, но судя по тому как он пытался со мной говорить, вежливость ему
прививали на базаре.
- Как говорят, за словом вы в карман не лезете. И все же грузин, мне
кажется, вы не любите.
- Сказать откровенно?
- Да, конечно.
- Я скорее не люблю американцев.
- Не боитесь испортить со мной отношения? Американцы - наши союзники.
- Мистер Бен Ари! Можно подумать что американцы любят нас, русских.
Бен Ари засмеялся.
- Откровенность за откровенность. Сказать, что я вас люблю, было бы
неправдой. Но ваша прямота подсказывает, что вам можно полностью доверять.
- Спасибо.
- Значит, вы мне тоже доверяете? Почему? А если я вас обману? В игре
находятся большие деньги...
- Обманывать меня вам не резон. Во-первых, по той причине, что на кону
ваша личная репутация. Из-за суммы, о которой идет речь, вы её портить не
станете. Ведь в случае если все пройдет успешно, вы получите куда большие
дивиденды. Разве не так? Во-вторых, вы понимаете, что я не бросаюсь в воду, не
подумав, как из неё выплывать. Верно?
- Вы правы, - согласился Бен Ари. - Что касается полковника Окропиридзе,
он, возможно, не плохой военный.
- Я ему не судья, однако замечу, что грузины никогда не были хорошими
военными. Артисты, футболисты, киношники - это да, но только не вояки. Армяне -
другое дело. Советские маршалы Баграмян, Бабаджанян, адмирал Исаков... Для меня
эти имена что-то значат. А теперь другие. Вы их конечно знаете. Маршал
Советского Союза Берия. Генералы Гоглидзе, Рухадзе, Церетели, Цанава, Рапава.
Этих монстров сегодня не помнят, но все они состояли в штате сталинских палачей,
там получали звезды на погоны и ордена. Впрочем, давайте вернемся к нашему делу.
Скажите, на переходе в Шатили нас будут ждать только ваши люди или вы появитесь
там сами?
- Там будут и мои люди и я. Вас устраивает?
- Вполне. Куда важнее, чтобы после того, как мы возьмем шейха у меня была
возможность связаться с вами. Я сообщу время, когда выйду к Шатили. Вы добавите
к этой дате пять или шесть дней и назовете это время грузинам. Сами останетесь
на границе.
Вечером Полуян отправился на Ленинский проспект, навестить своего старого
командира генерала Буслаева, под началом которого служил в Афганистане.
Дверь квартиры открыл сам хозяин. Полуян, не встречавший генерала более
десяти лет, был потрясен тем, насколько постарел и сдал некогда крепкий и
дышавший здоровьем мужчина. Стараясь не показать своих чувств, протянул руку:
- Здравия желаю, Василий Митрофанович!
- А ведь не узнал, верно? Ладно, не тушуйся. Жизнь нас украшает не столько
орденами, сколько ранами и болячками.
- У вас было два ранения, это?
- Ну, о ранениях я уже забыл. Все давно заросло. А вот уже в отставке у
меня отняли желчный пузырь, вырезали аденому, прооперировали грыжу. Теперь я
весь в шрамах, как старый морской разбойник.
- А как мотор? Это ведь главное, - Полуян задал вопрос тоном большого
знатока сердечных проблем, хотя его самого они ещё никоим образом не коснулись.
- Стенокардия, - сказал Буслаев и вздохнул. - Грудная жаба, по-русски.
- Болезнь неприятная, но надо надеяться...
- Ладно, оставим эту тему. Тем более для меня стенокардия не болезнь, а
образ жизни. Мы же жили под пулями и не думали каждую минуту: попадет или
пролетит мимо. Нет, мы жили, хотя и знали, что кто-то носит нашу смерть в рожке
своего автомата. Это единственная разница для нас между войной и миром. В мирное
время мы носим свою смерть в себе. И здоровые, и те, кого именуют больными. Все
болезни от самой жизни, смерть - тоже. Лучше скажи, что тебя привело в Москву?
Бизнес, как теперь говорят, или обычное любопытство? И давай, проходи в комнату.
Посидим, как положено.
Генерал сам разлил коньяк: себе поменьше, Полуяну - побольше..
- За тех, кто с нами, - поднял свою рюмку Буслаев. Выпил и повторил
вопрос. - Так ты по делам?
- Да, конечно. Если позволите, то и вас помучу вопросами. Разрешите?
- Что за церемонии? Я даже рад, что кому-то ещё могу пригодиться.
- Василий Митрофанович, вы долго служили на Кавказе. Знаете особенности
театра военных действий. Мне было бы полезным послушать ваши советы.
- Я понимаю, спрашивать о причинах такого интереса не стоит.
- В общих чертах обычное дело. Глубокая разведка и захват языка.
- Ты же вроде ушел из армии. Значит, по линии штаба РАП?
Полуян смущенно улыбнулся.
- Я лежу, Василий Митрофанович. Что такое РАП?
- Ты не знаешь? Это координационный штаб Российских армейских
профессионалов. Обычно он предоставляет боевую работу по контрактам тем, кто
ушел из кадров.
- Нет, меня отыскали друзья, с которыми приходилось работать.
- Значит, говоришь, захват языка? С шумом или без?
- Предельно тихо.
- Группа большая?
- Минимальная. Шесть человек, не больше.
- Разумно. Чем короче строй, тем меньше в нем лишних... А район, как я
понимаю - Чечня.
- От вас мне нет причин таиться.
- Дело не только в тебе. Дело в нашей общей дурости. Разве можно
представить, что в армии, которая имеет ракетные войска, имеет военно-воздушные
силы и ПВО нет ни одного горно-стрелкового полка? Я не говорю уже о дивизии. Ты
бы спросил министра обороны Сергиенко, почему это так. Думаешь, ответит? Сидя в
бункере ракетной шахты он никогда не задумывался, что такие нужны. Потому, если
где-то бывает нужна затычка бросают спецназ, десантуру или морпехов. Между тем,
горы - стихия особая. Даже если ты сумел заползти на вершину и увидел сверху
орлов, горцем ты ещё не стал. Ты вот что...
Буслаев смущенно кашлянул и замялся.
- Слушаю вас, Василий Митрофанович.
- Неудобно и говорить, ещё обидишься... Но ты сразу к вершинам не рвись. Дай
людям хотя бы пять дней на акклиматизацию. Спешка в горах подводит...
Они проговорили почти три часа. Прощаясь, генерал долго тряс Полуяну руку.
- Спасибо тебе, не забыл. Я ведь провожу время в одиночестве. И ничего не
поделаешь - такова генеральская участь. У начальства мало друзей. Те, кто стояли
ниже тебя - подчиненные. Те, кто выше - начальники. Возвращаешься в первобытное
состояние, снимаешь погоны и сразу оказываешься никому не нужным. Особенно это
стало ясно, когда умерла жена. Дети выросли. У них свои проблемы. С моим мнением
они не считаются. Видимся редко. Да я их и не виню...
Когда Буслаев закрывал дверь, Полуян заметил в его глазах слезу. А может
это ему просто показалось.
С утра следующего дня Полуян, Ярощук и Резванов на конспиративной квартире
в центре города встретились с полковником Бойко. Разговор был деловой и
профессиональный.
Сперва Полуян подробно рассказал о беседе с Бен Ари, затем описал встречу
с господином Окропиридзе, не забыв упомянуть о вине, которое лучше в полной мере
отвечало вкусам тех, кого мучает низкая кислотность.
Затем Полуян разложил карту-схему, полученную у Бен Ари. Он просидел над
ней всю ночь и был готов доложить свои соображения.
- Я прикинул возможный маршрут группы в район Мертвого города, так чтобы
он увязывался с обстановкой боевых действий в Северной Чечне. Если интересно,
взгляни. Кстати, примерно в этом районе проходят и группы моджахедов, которые
идут через Азербайджан на заработки в Чечню.
- Показывай.
Все склонились над картой.
- Границу Дагестана и горной Чечни, - продолжил доклад Полуян, водя по
карте карандашом, - мы перейдем через перевал на Снеговом хребте с отметкой
2997. Дальше по реке Хуландойахк до её впадения в Шарааргун. Там место пустынное
и есть брод...
- Есть иное предложение...
Все посмотрели на Бойко, который прервал докладчика.
Полуян склонил голову.
- Мы слушаем.
- Снеговой хребет вам целесообразней перейти по перевалу Ягодак. Пути
здесь более нахожены, а само седло несколько ниже по высоте - всего 2838. Затем
надо двигаться до устья правого притока Шарааргуна и по нему выйти к развалинам
аула Хашелдой. У старого кладбища на берегу Шарааргуна переправится через реку к
развалинам Духархой. Здесь у аула Шара начинается дорога, которая ведет в
райцентр Итум-Кале.
- Я думал о таком варианте как о запасном, - сказал Полуян. - Но этот
маршрут проходит по населенным местам и более труден.
- Тем не менее он быстрее выведет вас к первой цели. Где-то здесь между
хребтами Басхой и Ханча-Ройдук на восточных склонах горы Рогкорт расположена
секретная материально-техническая база Басаева и Хаттаба. Низкие складские
сооружения покрыты камнем-плитняком и потому их точное расположение не
выявляется космической и аэрофотосъемкой. Короче, у командования нет координат
для точечного удара. Смотрите сюда. Вот несколько точечных овалов. Это развалины
аулов, которые давно оставлены людьми, здесь же условный знак "сар" - сарай...
- Намек понят, - сказал Полуян. - Что требуется от нас?
- Совсем немного. Поскольку удобный маршрут выхода в район, где находится
шейх Абу Бакр проходит вблизи базы, её разведка и визуальное обнаружение поможет
получить точные координаты...
- Скромненько, но со вкусом. И что мы с этого будем иметь?
- Определение координат базы, является условием, на основании которого с
группой будет заключен контракт. Он придаст её действиям легальность. Кроме того
это позволит обеспечить вам поддержку фронтовой авиации при доставке группы в
исходный район и её возвращение после выполнения задания.
- Ради такого пустяка мы готовы попотеть. - сказал Полуян. - Только ещё
один вопрос: сколько человек будет знать об истиных целях нашей группы?
- Все те, кто о ней знает сейчас, плюс один.
- Кто он, это "плюс один"?
- Генерал Шалманов.
- Как насчет вертолетчиков?
- Исходный район выбран в Дагестане так, что куда вы пойдете и какую цель
ставите перед собой угадать нельзя. Перед вами будет сто дорог.
- Добро, мы берем базу на себя.
Бойко облегченно вздохнул.
- Я думал вас придется уговаривать дольше.
К удивлению Полуяна заключение контракта на выполнение диверсионной акции
в глубине Чечни прошло без задержек. Бумага, пущенная полковником Бойко по
субординации быстро обросла разрешающими визами. Начальников, которые имели
право принимать решения, секретная база снабжения боевиков оружием и
боеприпасами серьезно беспокоила, а то что её можно уничтожить чужими руками, ни
в коей мере не рискуя штатным спецназом, устраивало всех.
Уже на следующий день Резванов уехал в Российский штаб армейских
профессионалов подбирать трех остальных членов группы.
- Нужны два снайпера и инженер-минер, - провожая его, наставлял Полуян. -
Лучше из морпехов или десантников.
Сам же вместе с Ярощуком отправился к Бойко, утрясать вопросы вооружения
группы.
С первых же слов Полуян начал осуществлять нажим. Он по опыту знал, что у
армейских снабженцев, чтобы получить самое необходимое, просить надо в два раза
больше. На встречу Бойко привел капитана с артиллерийскими эмблемами -
специалиста по вооружению.
- Вот списочек, - Полуян выложил на стол лист компьютерной распечатки и
подвинул его Бойко. - И скажу сразу - отказов не приму. Ставить на карту жизнь
свою и тех, кто пойдет со мной из-за того, что какой-нибудь майор... (Сперва он
хотел сказать "капитан", но решил не обижать присутствовавшего вооруженца и
повысил предполагаемого противника в звании) сочтет наши требования завышенными,
я не соглашусь.
- Успокойся, - сказал Бойко. - Мы ещё не видели списка. Если он разумный и
ты не воткнул туда ядерную боеголовку...
- Не воткнул.
- Хорошо, - читаю. "Бинокли призменные широкоугольные. Шестикратного
увеличения. Загорского производства. Всего пять..."
- Стоп, стоп, - сказал капитан. - Георгий Петрович, вы знаете цену этим
изделиям? По пятьдесят долларов за единицу. Всего пять. Мы с вами сразу оставим
без штанов управление.
- Что предложишь?
- Давай так. Пусть получают армейские полевые бинокли со склада. Нас никто
не поймет, если мы начнем выдавать новейшие системы, если в достаточном
количестве имеются старые аналогичные изделия.
- Признайся, Игорь Васильевич, ты ведь составлял свой запрос, чтобы
подначить нас?
- Наверное не без этого, - охотно согласился Полуян. - Но больше для того,
чтобы убедиться, с кем мы имеем дело. С людьми, которые знают, что Басаев и
Хаттаб получили двадцать пять миллионов баксов на снаряжение, а на то, чтобы
бороться с ними нам выдают дубинку, или эти люди уже чему-то научились за
последнее время.
- Бинокль не дубинка, - упрямо возразил капитан и подшмыгнул сырым носом.
Он явно либо простыл, либо у него была на что-то аллергия. - Оптика мало
изменилась со времени, когда её изобрели.
- Давай, - Полуян потянул к себе по столу список. - Кончили, и я пойду по
холодку к едрёне Фене. Спорить по пустякам с вами - себе дороже. Я ставлю жизнь,
а мне говорят, что она не стоит бинокля. Спасибо за понимание.
Бойко положил на лист ладонь, не позволяя его забрать.
- Хорошо, объясни, зачем тебе такие бинокли и в чем их удобство?
- Во-первых, нужны они не мне, а моей группе. Во-вторых, у изделия
небольшой вес, обрезиненный корпус, В горах это защитит оптику от случайных
ударов. Далее, оптика с многослойным просветляющим покрытием с полем зрения в
двенадцать с полтиной градусов.
- Товарищ Полуян, - снова заговорил вооруженец, - давайте поступим проще.
Возьмите несколько биноклей с двадцатикратным увеличением. Они есть н складе и
все проблемы будут решены.
- Не обижайся, капитан, но пошел ты... Двадцатикратник тянет весом за
полтора килограмма. А потом ты смотрел в него хотя бы один раз в горах, да ещё в
туман?
- Нет, не смотрел, а что?
- А то, что будешь крупным планом рассматривать не местность, а капли
тумана, плавающие перед носом.
Бойко тяжело вздохнул.
- Я теперь понимаю, Полуян, почему тебя не любило начальство. Мне говорил
об этом Резванов, но теперь сам вижу: ты кого хочешь достанешь. Никакого понятия
об экономии и финансовой дисциплине...
- Тебе нужна экономия? Убеди начальство сократить пять запланированных
вылетов авиации. Этого хватит нам на экипировку. А летуны один хрен профукают
деньги на ветер.
- Ладно, бинокли капитан выдаст. Пошли дальше. "Тепловизионный прибор
обнаружения - ТПО". Это что за зверь?
- Зверь, именуемый "тепловизор". Преобразует невидимое глазу инфракрасное
излучение в видимое и дает возможность наблюдать за ним через окуляр. Дальность
обнаружения человека - безразлично пойдет он ночью открыто или затаится в кустах
- четыреста метров.
- Откуда тебе о таком известно?
- У меня на пасеке такой есть.
- Так, а цена?
- Это спрашивают представители спецслужбы государства, которое все ещё
пыжится выглядеть могучим и самостоятельным?
Так предмет за предметом Полуян выколачивал то необходимое, что могло
обеспечить успех группы при действиях в отрыве от своих войск. Когда они
прошлись по списку, Бойко сказал:
- Ладно, Игорь Васильевич. Ты знаешь, что у каждого из нас есть право на
посмертную реабилитацию. Я постараюсь реабилитироваться в твоих глазах при
жизни, прямо сейчас.
- Интересное кино. Интригуешь?
- Стараюсь.
- Тогда валяй.
- Капитан решил передать вашей группе два спутниковых портативных телефона
"Моторола". Оба номера зарегистрированы на археологическую экспедицию. Аппараты
обеспечивают прямую связь с любой точки вашего маршрута с Москвой и с нами через
спутник Иридиум. Можно было выбрать и другую модель, например, Куосеру, но она
тяжелее и берет больше энергии...
Прямо после того, как все вопросы были утрясены, Полуян простился с
Ярощуком и решил пройтись по оружейным магазинам.
Первый из них он нашел на одной из старых московских улиц в центре города.
Магазин помещался в полуподвале многоэтажного дома. Легкий навес, покрытый
металлическими листами, которые имитировали черепицу, прикрывал десять ступеней
вниз. Над входом красовалась вывеска. Золотые буквы, наложенные на эмалированную
пластину, складывались в слово "ЗАЩИТА".
Полуян толкнул дверь и сразу зазвенел колокольчик. Плотный парень в сером
форменном комбинезоне, вооруженный укороченным автоматом, с подозрением оглядел
посетителя.
Полуян прошел к прилавку, где под стеклом лежали газовые и пневматические
пистолеты, один к одному воспроизводившие формы широко известных марок
огнестрельного оружия - Вальтер ПП-38, Кольт Хай-Пауэр, Беретту, Глок.
Несколько секций витрины заполняли ножи самых разных форм и размеров. На
полках за прилавком размещались спортивные и охотничьи ружья - дробовые и
пулевые, с оптическими прицелами и без них.
Арбалетов Полуян не обнаружил. Продавец - толстошеий парень с фигурой
борца - должно быть заметил разочарование на лице одинокого посетителя и тут же
предложил ему свои услуги.
- Могу я чем-то помочь?
- Да вот ищу арбалет...
- Это можно найти.
- У вас есть техническое описание?
Продавец ещё раз оглядел Полуяна проницательным взором. Он пытался понять,
насколько серьезен интерес покупателя и позволит ли ему состояние кошелька
приобрести дорогую забаву. Затруднившись с определением, решил, что шансы
покупателя пятьдесят на пятьдесят, нагнулся, вынул из под прилавка технический
паспорт оружия. Положил на прилавок перед Полуяном. Тот быстро просмотрел
страничку текста и нахмурился. Арбалет для боевых целей не годился. Устройство
имело длину около метра и было удивительно громоздким. Сила натяжения тетивы
составляла 20 килограммов, а дальность полета стрелы достигала 35 метров. И все
это при цене в тысячу долларов.
- Слабовато, - сказал Полуян, возвращая паспорт продавцу. - Вы не знаете,
где можно найти такую стрелялку помощнее?
- Вас она интересует всерьез? - по всему было видно, что продавец решал
трудную для себя задачу: определял заслуживает ли покупатель доверия.
- В самый что ни есть серьез, - сказал Полуян и улыбнулся. - Охота на
слонов.
Продавец вздохнул. Наклонился над прилавком. Сказал негромко:
- В продаже таких не бывает. Но есть мастер. Делает шикарные вещи на
любителя.
Полуян достал из кармана сотенную купюру, прикрыл её ладонью и по стеклу
витрины продвинул к продавцу.
- Где бы узнать его адрес?
Продавец взял книжку товарных чеков, быстро написал несколько слов, вырвал
листок и протянул Полуяну.
Из центра Полуян поехал на Рязанский проспект, где на улице Паперника в
тихом зеленом районе жил мастер оружия, которое стреляет стрелами.
Вести разговор с заказчиком дома мастер не стал. Они вышли на улицу и
провели беседу, прохаживаясь в зеленом садике возле дома.
- Нужен арбалет.
- Спорт? Охота? - спросил мастер и поправил очки.
- Нечто большее, - сказал Полуян. - Альпинизм. При попадании в дерево
стрела должна надежно и прочно закреплять тросик. Затем по тросику через провал
или щель перебрасывается канат...
- Хорошая идея, - дал свою оценку заказу мастер. - Ваши требования к
инструменту?
Полуян обратил внимание, что мастер ни разу не употребил слова "оружие".
- Элементарные. Минимальный вес и размеры. Дальность не менее шестидесяти
метров. Стальные стрелы с возможностью раскрытия наконечников в виде якорей. Это
сложно?
Глаза мастера засветились довольным блеском.
- Такой заказ будет приятно исполнить. Меня обижает, когда с серьезным
видом заказывают ширпотреб. Его проще и дешевле купить в магазине.
- Как долго придется ждать заказ? - спросил Полуян.
- Приходите в конце недели, подумав ответил мастер. - Мне этого хватит...
С тремя кандидатами, которых с помощью штаба организации Российских
армейских профессионалов отобрал Резванов, Полуян беседовал с глазу на глаз. Он
полностью доверял опыту Резванова, но хотел поближе познакомиться с теми, кого
ему предстояло вести на трудное дело.
Первый, вошедший в комнату по приглашению Полуяна, сразу же заставил его
раскинуть руки в стороны во весь мах:
- Гера! Вот уж действительно гора пришла к Магомету! Ну, не ожидал!
Это был Герман Таран - сослуживец Полуяна по бригаде морской пехоты. В то
время он командовал ротой разведки и его подразделение часто взаимодействовало с
батальоном Полуяна.
- Ты сколько операций прошел? - спросил Полуян.
- В Чечне? Три. Глубокие рейды в тыловые районы банд. Был контужен. За все
время потерял двух солдат легко ранеными.
Последнее сообщение Таран сделал с явной гордостью: он всегда относился к
той категории командиров, которая бережет солдат.
- Уволился сам?
- По сокращению штатов.
- Кто из наших остался в кадрах?
- Никто. Всех вытурили в запас после первой чеченской. Заехали грачевские
генералы на наших спинах в грязь, вовремя соскочили, отмыли сапоги и разошлись.
А мы вот до сих пор ищем места в жизни...
Полуян потер переносицу, потом лоб. Таран улыбнулся: иногда он и сам делал
точечный массаж, успокаивая себя и помогая сосредоточиться.
- Гера, ты "Японский камень" помнишь?
Вопрос прозвучал так неожиданно, что Таран поначалу его не понял. И вдруг
до него дошло. В бригаде, когда они несли службу рядом, подразделения часто
штурмовали "Японский камень" - голую скалу, торчавшую в море. Подойти втихую к
скале, вокруг которой кипела пена прибоя, затем высадиться на скользкий как
стекло базальт было делом нелегким, требовало смелости, умения, ловкости.
Требовало всего этого каждый раз, хотя учения повторялись раз за разом.
Выработать какой-то шаблон и потом пользоваться им постоянно море,
бушевавшее вокруг "Японского камня" никогда не позволяло. За это и они чаще
звали скалу "Японским городовым" и ругались на неё в "япону маму".
- Разве его забудешь? - сказал Таран. - А в чем дело?
- В том, что игра, которую я предлагаю, будет покруче высадки на
"Городового"...
- Мы с Резвановым на эту тему уже перекинулись словечком.
- Ты Егорыча откуда знаешь?
- В Чечне пару раз бегали вместе в горы.
- А кто те двое, которых пригласили с тобой? Кто они?
- Майор Сережа Бритвин. Как и я мастер спирта по пулевой стрельбе.
- Ты все ещё ударяешь по спирту?
- А почему нет? Спирт - сила, спорт - могила. По профессии мы не врачи, а
убивцы. Я не стараюсь себя обманывать. Занимаемся по найму самым грязным делом,
какое могло придумать человечество. И нет разницы, платит нам государство или
кто-то другой. Как в данном случае... Так что спиртом и лечимся.
- Ладно, не расцарапывай душу. А теперь учти - пойдем на дело, будешь в
сухом законе.
- Игорь! - Таран вскинул руки в паническом жесте. - О чем речь! Я в конце
концов не алкаш.
- Тогда договорились А кто третий?
- Костик Столяров. Прапорщик. Минер. Золотые руки.
- Ты его хорошо знаешь?
- Еще бы. Все три выхода вместе.
Смотринами пополнения Полуян остался доволен. Организация армейских
профессионалов веников не вязала.
В назначенный день Полуян снова приехал на Рязанский проспект. Вместе с
мастером они прошли в гараж, где умелец расположил свою мастерскую.
Мастер открыл замок, открыл железную дверь. Они вошли в бокс,
протиснувшись к верстаку вдоль борта старенького "Москвича".
Мастер открыл железный шкафчик. Вынул изделие.
- Ну что?
Арбалет в исконном понимании этого слова всего лишь лук, снабженный ложем,
в котором просматриваются обычные для этой детали элементы - цевье и приклад. Но
то, что взял в руки Полуян походило на классический арбалет в той же степени,
как царь-пушка походит на ручной противотанковый гранатомет.
Тетиву заменила витая пружина, уложенная в цилиндрическую полость ствола.
Для постановки оружия на боевой взвод из цилиндра выступала педалька,
требовавшая в конечной точке сжатия пружины усилия не менее чем в восемьдесят
килограммов. Стальная стрела с острым наконечником вставлялась внутрь цилиндра
через дульный срез. Точность выстрела обеспечивало прицельное устройство, а
устойчивость полета стрелы гарантировало оперение стабилизатора, которое
раскрывалось после вылета снаряда из ствола.
Полуян подержал арбалет в руках, определяя его вес. Мастер заметил это.
Сказал спокойно:
- Около двух кило. Основную тяжесть дает пружина. Все остальные детали из
легкого титанового сплава.
- Отлично. Мы можем проверить бой?
- Что за вопрос? Пройдемте за гараж. Там пустырь.
Мастер взял с полки картонный тубус, предназначенный для переноски
чертежей.
- Вложите сюда.
Они вышли из гаража. За бетонным забором стояла трансформаторная будка. На
её стене был прибит деревянный щит, в центре которого черной краской кто-то
нарисовал концентрические круги мишени.
- Можете стрелять, - сказал мастер. - Людей тут нет, а кто и увидит, то
все здесь привыкли к моим чудачествам. Арбалет устройство малошумное, стрельба
никому не помешает.
Полуян хотел шагами отмерить дистанцию в шестьдесят метров, но мастер
остановил его.
- Идите к столику под тополем. Там ровно шестьдесят пять.
Полуян прошел к указанному месту, принял удобную стойку, прицелился и
нажал на спуск. Шума и в самом деле не возникло.
Стрела вылетела из арбалета с легким свистом, какой издает тонкий прут,
если им с силой рубануть по воздуху.
Полуян считал, что боевая пружина, разжимаясь, должна зазвенеть, но
металлических звуков арбалет не издавал...
Рассказывают, что однажды старый мудрый еврей напросился на прием к
главнокомандующему войсками НАТО американскому генералу Кларку. Тот его принял.
- Сэр, - задал вопрос посетитель, - это правда, что машина войны в
Югославии в одну минуту сжигает два миллиона долларов?
- Правда, - ответил сэр Артур.
- Господи! - сказал старый и мудрый еврей, - и вы при таких возможностях
сидите тут на обычном генеральском окладе? Да я берусь обогатить вас за
совершенно символическую плату. Давайте так. Вы останавливаете эту чертову войну
ровно на пять минут. Это десять миллионов долларов. Пять берете вы, пять получаю
я. И вы снова запустите боевые действия...
Когда прапорщику Репкину рассказали этот анекдот, он хохотал так, что
заболели мышцы живота. И смеялся Репкин именно над евреем, который был старым и
мудрым во всех других вопросах кроме войны. Ну кто же останавливает военную
машину, если есть желание заработать? Наоборот, чем быстрее вращаются её колеса,
тем больше разлетается по сторонам тугриков, пиастров, рубчиков, баксиков, чтобы
прилипнуть к чужим рукам.
Как только война в Дагестане начала набирать обороты, дела Репкина пошли
веселее. Боеприпасы и вооружение войска получали уже не из стационарных
хранилищ, а прямо с колес, подвозившего их транспорта.
Что привезли на базу боепитания, то и раздавал Репкин по нарядам
артснабженцам боевых подразделений. А когда запасы боеприпасов регулярно
расходуются и требуют быстрого пополнения, запустить руку в ящик с ручными
гранатами, отсыпать патронов из цинка для своих нужд становится проще. Если же
недостаток обнаруживается на позициях, то о недостаче даже не вспоминают:
списать пять недостающих гранат в обстановке, когда их в день подрывают по
двадцать штук - не проблема.
Нет, молодой, но уже очень умный Репкин никогда бы не пошел к
главнокомандующему просить придержать машину войны на какие-то пять минут:
оказалось бы это себе дороже.
Репкин перекуривал у штабного фургона, в котором располагалась походная
канцелярия артснабженцев, когда его окликнули.
- Товарищ прапорщик!
Репкин обернулся. Увидел что к нему обращается лейтенант и решил, что
перед ним тянуться не стоит. Офицер молод, зелен, судя по не обмятой камуфляжной
форме без дыр на рукавах и пятна соли на спине между лопатками попал на войну
впервые.
- Слушаю вас, - лениво отозвался прапор, нагло глядя в безбровые белесые
глаза офицера.
Лейтенант смутился. Он не знал как вести себя в сложившейся ситуации.
Приехал бы он сюда с передовой, с поля боя, то сумел бы одернуть прапорщика,
который стоял перед ним расставив ноги циркулем и не сплюнув даже прилипший к
губе окурок. Заставил бы принять подобающую стойку и застегнуть на груди рубаху,
в прорехи которой выглядывала волосатая грудь. Но могло быть, что именно прапор
вернулся с поля боя на склад, дослуживать срок контракта после ранения или
контузии. Как снимать стружку с такого?
- Вы эту местность знаете? - спросил лейтенант.
Репкин увидел, что лейтенант достал из пластиковой папочки топографическую
карту и сразу оживился. В последнее время все,
что было связано с передвижениями войск, их дислокацией и маршрутами
выхода на позиции стало интересовать его всерьез. Каждая новость, сообщенная
Джохару, приносила прапорщику больший доход, чем проданная граната, хотя с
гранатой было больше мороки..
- Что за вопрос? Ежедневно езжу туда-обратно. - Репкин проницательно
взглянул на лейтенанта. - Новая дивизия? Кто командир?
- Генерал-майор Мохнач.
- Знаю, - подтвердил Репкин. - Недавно два ваших полка добирали боеприпасы
до комплекта.
- А я из разведбата.
Лейтенант командовал всего взводом разведки, но разведбат звучало солиднее
и возвышало его даже в собственных глазах.
- В каком направлении отсюда двинетесь? - спросил прапорщик.
Он мог бы спросить "куда едете", но кудыкать в военной среде, особенно в
боевой зоне не очень-то принято. "Куда едете" - это вопрос к соседу по купе в
поезде дальнего сведения, а не к офицеру, который ведет солдат на позицию.
- Вот я и хотел у вас спросить, как лучше проехать к нужному месту.
Лейтенант развернул карту. Поставил палец в середину обведенного красным
карандашом овала.
- Высота шестьсот семь и два. Туда три дороги. По какой удобнее ехать?
Главное, чтобы побыстрее добраться.
В месте, которое интересовало лейтенанта, Репкин никогда не бывал, но
расписываться в своем незнании не собирался. Он решительно провел пальцем по
линии, обозначавшей грунтовую дорогу. На карте было видно, что она тянется к
высоте 607, 2 и заметно короче других двух.
- Жмите по этой. Грунт каменистый, техника пройдет.
- Спасибо, товарищ прапорщик. - Лейтенант протянул Репкину руку. - Я так и
хотел по ней двинуться, но все же решил попросить совета.
Репкин ответил крепким пожатием.
В тот же день прапорщик направился на базар. Потолкался в овощных рядах,
купил килограмм яблок, оттуда прошел к палатке, где торговали обувью.
Джохар, завидевший Репкина издалека, встал с раскладного стульчика. Когда
прапорщик приблизился, он спросил:
- Что желаете, уважаемый?
Взяв в руки адидасовскую кроссовку, скорее всего контрафактную, прапорщик
стал её с деловым видом разглядывать, одновременно рассказывая все, что узнал за
день. О приходе в состав группировки новой дивизии, которой командовал генералмайор
Мохнач, о лейтенанте, который со взводом разведки двинулся к высоте 607,
2.
Джохар внимательно слушая Репкина, периодически брал с прилавка новые
образцы обуви и передавал ему их.
- Может возьмете это? Может это? Недорого.
Со стороны было трудно предположить, что на самом деле продавец выступает
покупателем, а покупатель продает ему самый дорогой военный товар - оперативную
информацию.
Поскольку сведения, доставленные Репкиным показались чеченцу
заслуживающими внимания, прапорщик получил свою сотню и даже заслужил похвалу.
- Хорошо, Иван, иди служи. С нас тебе премия.
Он сунул в руку прапора смятую сторублевую бумажку.
Репкина звали не Иваном, а Никитой, но за те деньги, которые ему платили,
он был готов отзываться на любое имя.
Довольный содеянным, Репкин направился к знакомому домику на одной из
окраинных улочек. Там за вполне умеренную плату можно было получить и со смаком
долбануть стаканчик виноградной самогонки - вонючей, как керосин, но шибающей по
мозгам ничем не хуже молотка.
На полдороги он встретил сержанта-контрактника Федю Кулемина. Было видно,
что тот уже успел припасть к животворному источнику и находился крепко навеселе.
- С-у-шай, Никита, - язык Кулемина и без того не очень проворный ворочался
еле-еле. - А что ты тут? Там на посадочной площадке ждут вертолет. С
гуманитаркой. Шел бы туда, пош-шупать.
Репкин дружески шлепнул ладонью Кулемина по плечу.
- Спасибо, Федя. Я успею.
Прапорщик веселее зашагал вперед, поскольку притягательная сила стаканчика
на данный момент была столь велика, что никакая новость не смогла свернуть
Репкина с траектории.
До Моздока группа Полуяна летела на транспортном "Иле", забитом коробками
с гуманитарным грузом, который отправляли в войска организации движения в
поддержку армии.
Бортинженер, следивший за погрузкой, выглядел хмуро.
- Вы впервые? - спросил он Полуяна.
- Туда, впервые.
"Туда" прозвучало столь убедительно, что авиатор понял - мужики прошли в
самолет стреляные. Это было видно и по их виду, но удостовериться в этом не
мешало. А с такими можно говорить откровенно.
- Вы уж приглядите за грузом, - сказал он Полуяну. - Иначе растащат
сволочи. При разгрузке.
- Да вы что? - Полуян не смог сдержать изумления. - Как можно?! Это же
солдатам.
- Увидите сами. До солдат на передовую дойдут только крохи. При перегрузке
и по пути все растащат тыловые шакалы.
Резванов выругался. Спросил зло:
- Неужели об этом никто не знает?
Авиатор посмотрел на него, как смотрят на недоумков.
- У нас всегда все всё знают. От и до. Только что толку?
- Расстрелять бы на месте двух-трех мародеров, - сказал Таран мрачно. -
Другие задумались бы...
- Вот вы и расстреляйте, - предложил авиатор с безразличием в голосе, пнул
какую-то картонную коробку и ушел в кабину.
В Моздоке группа перебралась в вертолет.
Простучав коваными ботинками по металлическому трапу, Полуян вошел внутрь
машины и его движения вдруг утратили напористость. Прогретый жарким августовским
солнцем воздух в вертолете, показался ему густым и тяжелым, ко всему сладковатотухлым,
таким, что поднявшись на борт, он словно уперся в невидимую стену.
Полуян посмотрел на техника, который с невозмутимым видом возился внутри
машины, протирая откинутую лавку у борта тряпкой, пропитанной хлоркой.
- Мясо тухлое перевозили, что ли? - спросил Полуян и брезгливо поморщился.
- Ну, навоняли...
Техник оторвался от дела, посмотрел на него. Встряхнул тряпку, окунул её в
ведро с хлоркой, и, не скрывая раздражения, сказал:
- Какое мясо? Это только сейчас от вас потом пахнет. А повезут назад
"двухсотым" грузом - успеете провонять...
Полуян ошеломленно смотрел на техника, не зная, что и сказать. Запах тлена
был ему хорошо знаком. Вертолет, который должен был увезти их туда, живых и
здоровых, оттуда уже привез отработанный материал войны - мертвые тела людей,
которые ещё недавно о чем-то думали, что-то любили, испытывали голод и жажду,
пели песни и травили анекдоты и для которых вдруг все внезапно кончилось...
- Прости, - сказал он технику и покаянно сдернул кепку.
- В первый раз, что ли? - спросил тот с пониманием.
- Нет, не в первый. Этого я уже нанюхался вдосталь, но не здесь...
- Выходит, не узнал, - усмехнулся техник. - А надо бы. Все мы в
отработанном виде так вот воняем... Если честно, это запах будущего. Для любого из
нас. Жаль только, что молодых пацанов, которым надевают военную форму, сразу не
знакомят с тем, чем пахнет смерть... И ещё скажу так: кому не нравится, могут
остаться.
Репкин подошел к вертолету, стуча коваными ботинками по металлической
лесенке, забрался внутрь. Огляделся. Увидел сложенный на полу груз. Подошел к
ближайшей картонной коробке. Пнул ногой. Нога заныла. Репкин поморщился. В
упаковке лежало нечто твердое.
- Посмотрим.
Репкин достал нож. Полоснул по скотчу, который широким поясом охватывал
разрез. Пленка хрустнула под острым лезвием.
Двумя руками развернул в стороны разрезанную крышку.
Коробка была набита плотно прижатыми одна к другой банками со сгущенкой.
Репкин вынул из сумки скомканный вещмешок, деловито встряхнул его,
расправил и стал перегружать содержимое коробки в сидор.
Полуян отодвинул ногой тючок с касками, подошел к прапорщику.
- Кто такой?
Репкин распрямился. Внимательно посмотрел на подошедшего. По возрасту тот
тянул на полковника, но, прилети сюда полковник из Москвы, возле него уже
крутились бы два-три солдата Швейка. Да и знаков различия никаких не имеется. А
коли их нет, значит он не больше, чем экспедитор при гуманитарном грузе. Таких
Репкин имел и будет иметь во всех позициях и обстоятельствах. Главное сразу
поставить себя.
Он повернулся к Полуяну.
- Это "гуманитарка"? А я здесь - первый потребитель.
Волна спирто-табачного запаха ударила Полуяну в ноздри.
- Стервятники уже тут, - с безразличием констатировал авиатехник. Первое
время он пытался бороться с налетами любителей поживиться на халяву, но понял,
что сил на это не хватит и перестал дергаться.
Таран отложил сумку, с которой возился и подошел к Репкину. Взял его за
ворот, приподнял и поставил с корточек на ноги.
- Ты слыхал вопрос? Тебя спросили, кто ты такой.
Репкин дернулся и высвободил воротник из чужих рук. Полнясь пьяной
наглостью, ни в малейшей мере не прогнозируя того, что может произойти, он зло
сверкнул на Тарана глазами:
- С-слушай, пошел ты... Назвать куда?
- Не надо, - ответил Таран. - Я адреса знаю. Даже тот, куда сейчас пойдешь
ты.
Он схватил Репкина за плечо, крутанул его, повернув к себе спиной и, уже
не в силах соизмерять силу действий с необходимостью, врубил тяжелым армейским
ботинком с высоким берцем в пухлую задницу, обтянутую брюками.
Удар и его направление оказались настолько точными, что прапорщик вылетел
в дверной проем, не имея возможности задержаться. Он пролетел по воздуху
несколько метров, плашмя ляпнулся на твердо утоптанную посадочную площадку.
Авиатехник, со стороны наблюдавший за происшедшим, одобрительно сказал:
- А ещё говорят, что у России нет в резерве достойных футболистов. Ерунда!
- Он поднял нож, который вылетая из вертолета выронил прапорщик. Подержал в
руках осмотрел и спросил у Тарана. - Можно я его возьму себе?
- О чем речь?! - Таран не поскупился. - Трофеи всегда принадлежат
победителям. Разве не так?
Базар легко было угадать по шуму и запахам. О стороны торжища тянуло дымом
и дразнящими аппетит духом жареного мяса. Из киоска с надписью "Аудио-видео",
что стоял у входа на рынок, неслись гортанные звуки песни. Надрывный женский
голос, наполненный слезой тоски, выводил слова, скорее всего турецкие.
В тени большого тутового дерева на большом камне, вытертом до блеска,
сидел бородатый старик в барашковой папахе с ниткой четок в руке. Быстрыми до
автоматизма отработанными движениями пальцев, он перебирал костяшки и спокойно
взирал на проходивших мимо людей. В его глазах не угадывалось любопытства. Это
был взгляд человека, стоявшего в стороне от бурных потоков жизни, но ещё
окончательно не потерявшего интереса к их бурлению. Он созерцал происходившее
как философ, на собственном опыте познавший, что все вокруг лишь суета сует, в
которую люди попадают без их желания и уходят из неё вопреки желанию задержаться
в ней.
- Здравствуйте, отец, - сказал Полуян и приложил два пальца к козырьку
кепки.
Старик, не переставая перебирать пальцами четки, поднял голову.
Посмотрел Полуяну в глаза.
- Здравствуйте, господин.
- Какой я господин? - спросил Полуян обиженно. - Неужели похож?
- Э, уважаемый! Как можно узнать кто на кого похож?
- Все же у нас демократия. Верно?
- Э, уважаемый, я старый человек и давно ни во что не верю. Демократия,
партократия, бюрократия - для народа разницы нет.
- Все же демократия, наверное, для всех нас лучше. Люди сами выбирают
власть. Разве это плохо?
- Сынок, ты молод. Это и хорошо и плохо. Молодость не принимает чужого
опыта. Она считает, что надо учиться на собственных ошибках. И наступает на
грабли, след которых уже отпечатался на лбу их отцов и дедов.
- Я всегда старался учиться на чужих ошибках.
Старик огладил бороду ласкающими движениями правой руки.
- Это хорошая уверенность, но от повторения чужих ошибок избавляют только
сомнения.
- В чем сомневаетесь вы, отец?
- В том, что народ от выбора власти получает пользу. Какая нам разница,
кто его будет погонять? Раз Путин, два Путин. Раз Рушайло, два Рушайло. Тебе
есть разница? Нам здесь нет.
Полуян сразу заметил, что два раза слова прозвучали весьма символично:
Распутин и Разушайло. Фамилии премьера и министра внутренних дел неожиданно
обрели новый смысл и тревожащую законченность.
- Неужели выборы ничего не дают? Меняются люди...
- Меняются всадники, - поправил его старик. - Шпоры у них остаются
прежние. Так тебе будет понятней. И всегда слишком много преимуществ над конем у
всадника, который держит в руках поводья и плеть. Оттого сколько бы ни старались
лошади выбрать голосованием хорошего седока, любой кто окажется в седле, будет
натягивать поводья и размахивать плетью. И смахнуть его со спины до новых
выборов может только своенравный конь. Разве не так?
- Что же тогда делать?
- Просто жить и никогда не забывать, что гибель государства происходит изза
возвышения низких людей. Где низкий берет власть над войском, там все области
страны идут войной друг на друга. Потому, сынок, избегай низких людей, как
избегаешь фальшивых денег.
- Отец, - Полуян был искренен в своих словах, - вы удивительно мудрый
человек. Я бы с вами с удовольствием побеседовал и дольше, но зовут дела... Мне
надо купить ишака.
- Один из владык сказал: "Если бы все люди знали, какое удовольствие
испытывает моя душа, вкушая лакомство чужих похвал, они бы не прекращали
ублажать меня своим угождением". Мне, сынок, как и любому человеку, приятно
слышать восхваления, но я за них заплачу, чтобы твоя лесть не стала казаться
подарком. Если ты хочешь купить хорошего ишака, обратись от моего имени к Аббасу
Багирову. Он всегда здесь, на базаре. Найди его и скажи: "Меня к тебе направил
старый Фатих" и получишь то, что не смогут найти другие.
Найти Аббаса оказалось нетрудно. Это был тощий мужчина неопределенного
возраста с козлиной бородкой, большим кадыком и жилистой шеей. Когда Полуян
передал ему просьбу старика, Аббас почтительно приложил руку к животу.
- Пройдем, уважаемый, к месту, где животные ждут новых хозяев, а их старые
владельцы шевелят пальцами, чтобы пересчитать деньги.
Они прошли к месту, где продавали баранов, овец, ишаков и лошадей.
- Товарищ, - обратился к Полуяну первый же продавец ослов, едва они
оказались рядом. - Вот хороший ишак. Очень лучший, - продавец потрепал животное
по щетинистой гриве. - Работать любит.
- Не, сказал Аббас, - нам глупый ишак не нужен.
- Он умный, уважаемый Аббас-оглы, - сразу же заступился за животное
хозяин. - Очень умный.
- Тогда почему любит работу? Любят её дураки. Умные любят власть.
- Вах! - сказал хозяин сокрушенно. - Где ты видел у власти умных? Ишаков
там хватает, но где умные? Назовите кого-то, и я уступлю скотину бесплатно. И
потом, уважаемый, я вам предлагаю не депутата, а осла. Есть разница, верно?
Аббас засмеялся. Посмотрел на Полуяна.
- Может возьмем? Ишак так себе, посредственный. Но мне понравился
продавец.
- Хозяин, - сказал Полуян, - какой язык понимает ваш умный ишак? Русский
или аварский?
- Э-э, дорогой, умный ишак понимает все языки, если они похожи на плетку.
Животное, будто поняв хозяина, открыло желтозубую пасть и разразилось
диком воплем:
- И-а, и-а!
- Меня такой ишак увезет? - Полуян пытался на глаз прикинуть, сколько в
таком осле лошадиных сил.
Продавец оглядел покупателя. Почмокал губами.
- Два, - сказал он. - Два таких увезет. - Подумал и добавил. - Можно с
бабой ехать.
Бритвин, ведавший казной, расплатился наличными и взял ишака за повод.
Когда Полуян отошел от продавца, к нему приблизился молодой крепкий
парень. Глаза быстрые, бегающие. Руки в карманах. Что там - оружие? Граната,
пистолет или нож?
- Слушай, - спросил он Полуяна, глядя в сторону, - патроны есть?
Полуян сделал вид, будто не уловил вопросительной интонации. Сказал,
понизив голос:
- Если есть автоматные, возьму целый цинк.
- Э, - парень был явно разочарован, - думал у тебя купить...
Полуян понимающе кивнул.
- Сам вот ищу.
Они разошлись. Парень, вихляя задом, обтянутым потертыми джинсами, не
вынимая рук из карманов, отошел в сторону.
Некоторое время спустя он снова очутился возле Полуяна. Подтолкнул его
локтем в бок.
- Я тебе патроны нашел. Возьму немного - пять процентов.
- Спасибо, друг, - Полуян в свою очередь подтолкнул парня локтем. - Уже
купил.
Парень отошел, потолкался в толпе и снова возник возле Полуяна.
- Может пистолет нужен? Макаров, Стечкин, ТТ?
В это время к ним подошли Бритвин и Таран. Каждый вел в поводу по ишаку.
Пока Полуян вел беседу с торговцем оружием, Аббас подобрал ещё одну животину.
Парень поспешил отойти. Лишние свидетели его пугали.
Они ещё потолкались на торжище и к паре ишаков прибавили двух новых.
Прощаясь с Аббасом, Полуян протянул ему бумажку в пятьдесят рублей. Тот взял её,
поднес к губам, и, не касаясь самих денег, сделал вид, будто поцеловал банкноту
- Спасибо вам, уважаемый, - сказал он Тарану. - Не потрудившись, нельзя
обладать сокровищем желания. Ибо сказано, что нет богатства без мужей, и нет
истинных мужей без доброты.
Они распрощались, пожав друг другу руки.
Пресс-конференцию для иностранных и российских журналистов,
аккредитованных при штабе направления, генерал Шалманов решил провести в
палатке, которую по размерам скорее всего стоило именовать шатром. Здесь
размещалась полевая столовая армейского штаба. Палатка, судя по всему за срок
своей службы видала виды: её парусина, при рождении имевшая цвет хаки, выцвела
от дождей и солнца, стала серой.
Внутри шатра в несколько рядов солдаты расставили легкие стулья для
гостей. Те себя ждать не заставили. За десять минут до времени, назначенного
Шалмановым, стол, который был приготовлен для генерала, заняли микрофоны разных
форм и марок, плотно притиснутые друг к другу.
Генерал вошел в шатер быстрым шагом. Проходя через проем полога, он слегка
нагнулся, потом выпрямился и внимательно оглядел собравшихся. Сказал, громко
обращаясь ко всем сразу:
- Здравствуйте.
Не ожидая ответа - журналисты не солдаты - направился к столу и сел.
Легкий алюминиевый стульчик, приняв его вес, скрипнул.
Шум в шатре сразу стих, и все устремили взгляды на генерала. Участники
пресс-конференции знали, что на встречу отпущено всего сорок минут и терять
понапрасну время журналисты не хотели.
Шалманов оглядел собравшихся.
- Судя по всему, ни господин Пидоренко, ни господин Секилев на нашу
встречу не пожаловали.
Фамилии двух московских телекомментаторов, считавших себя известными и
влиятельными политиками, были у всех на слуху и собравшиеся понимающе
засмеялись. Но тут же кто-то с сильным гыркающим английским акцентом спросил:
- Вы предполагали увидеть их среди нас?
- Втайне, - сказал Шалманов. - Было нескромное желание выяснить у них свой
рейтинг.
- А без них? - спросил тот же голос. - Как вы его оцениваете?
Вопрос задал худой блондин с шевелюрой, стриженной под ежик.
- В чем? - спросил Шалманов. - В тротиловом эквиваленте?
- Можно и в нем.
- Это вы, господин Хофман? - спросил Шалманов. - Судя по тому, что вы
здесь, интерес ваших читателей в Германии ко мне не меньше, чем к великому немцу
Горбачеву. - И сразу, пресекая дальнейшие шутки, сказал. - Все. Повеселились и
хватит. Перейдем к делу.
Он достал из кармана стеклянную баночку из под майонеза, закрытую крышкой
и поставил перед собой. Все сразу направили внимание на этот странный предмет. В
банке шевелились крупные черные тараканы. Засверкали блицы фотоаппаратов,
зашипели видеокамеры. Все понимали, что просто так генерал с собой тараканов не
носит, и их появлению он отводил какой-то особый смысл.
- Уважаемые и неуважаемые представители прессы...
Под шатром прошел шумок: к подобному обращению к себе на публике
журналисты не привыкли и кого-то слова генерала шокировали. Шалманов
успокаивающе поднял руку.
- Если вы хотите полной откровенности, господа, иначе я обратиться к вам
не могу. Если вас моя честность не устраивает, я всех тут же назову уважаемыми,
и мы прекратим разговор. Так как?
- Говорите, - раздалось несколько ободряющих голосов.
- Вы с удивлением смотрите на эту баночку, - Шалманов приподнял её и снова
поставил на стол. - Попытаюсь объяснить, почему я её захватил с собой. Мне
хотелось чтобы вы видели тех, кто вместо людей заселит землю, если человечество
ввергнет мир в ядерную катастрофу... А это может случиться, если в России верх
возьмут террористы...
Журналисты заволновались. И опять генерал успокоил их.
- Спокойно, господа. Я не угрожаю. Просто напоминаю тем из вас, кто в свои
газеты и на телевидение передает репортажи, поддерживающие бандитов Басаева и
Хаттаба, что Россия великая ядерная держава. Термоядерный джинн у нас до сих пор
заперт в надежной бутылке. Но к этому сосуду во всем мире давно тянутся руки
разного рода фанатиков. Я редко смотрю кинобоевики. Вы их видели больше меня.
Тогда постарайтесь вспомнить, сколько в США вышло фильмов о том, как террористы
пытаются завладеть ракетно-ядерным оружием. К чему может привести один только
атомный взрыв вы хорошо представляете сами. А сегодня атомное оружие есть не
только у России и США. Им обладают Англия и Франция, Китай, Индия, Пакистан.
Судьба мира сегодня решается здесь, у подножия Кавказских гор. Нравится это вам
или нет, посмотрите на тех, кто может заселить землю вместо нас с вами. Поэтому,
господа, чтобы вы ни писали и не говорили, мы доведем свое дело до конца и
никому не позволим помочь террористам спастись.
С места поднялся и задал вопрос Джек Батлер корреспондент Би-би-си,
который в своих сообщениях обязательно находил возможность подковырнуть
Шалманова в надежде, что когда-то все же выведет генерала из равновесия. Но тот
или не знал о предназначенных ему уколах, либо просто не замечал их. Подобное
безразличие к их стараниям кого-то задеть заставляет журналистов с ещё большей
силой исходить желчью.
- Скажите, генерал, вы были участником чеченской войны номер один?
- Так точно.
- Видите ли вы разницу между прошлой войной и настоящей?
- Да, вижу. Первая была начата по преступному умыслу российских властей. В
её ходе была выкована вооруженная сила сепаратистов, с которой нам пришлось
столкнуться сейчас. Вторая война вынужденная мера, поскольку речь идет об
утверждении мира на Северном Кавказе.
- Насколько я понял, вы назвали войну 95-96 годов в Чечне преступной. Я
так вас понял?
- Да, вы поняли так.
- Но за преступления в нормальном демократическом обществе виновные должны
нести наказание...
- Согласен с вами.
- Значит ли это, что кто-то может быть привлечен к ответственности?
- Думаю, да. Если произойдет демократическая смена власти в стране, суд
над организаторами и вдохновителями первой войны возможен. Наше общество само
его потребует.
- Вы имеете в виду наказание бывшего министра обороны Павла Грачева?
- И его тоже.
- Разве история России знает такие прецеденты?
- Да, знает. За поражение в русско-японской войне судили генерала
Куропаткина.
В беседу снова вмешался стриженный под ежик господин Хофман.
- Хасавютовскую капитуляцию России подготовил и подписал генерал Лебедь.
Как вы решите с ним?
- Господин Хофман, я вообще таких вопросов не решаю. Прерогатива
привлекать к ответственности и судить принадлежит прокуратуре и суду. Инициатива
должна исходить от общества.
- Скажите, господин генерал, - Джек Батлер старался не дать немцу себя
обойти, - все что сказано вами сейчас, было согласовано с министром обороны,
премьер-министром и президентом?
- Мистер Батлер, приглашая меня не беседу, вы и ваши коллеги просили
откровенно изложить взгляды на происходящее. Я их вам коротко изложил. А
поскольку это взгляды личные, согласовывать их ни с кем не намеревался. Если вам
интересно узнать, что думает министр обороны, то обратитесь по адресу Арбатская
площадь дом два. Взгляды премьер министра можно выяснить на Краснопресненской
набережной.
- Вы не рискуете, делая такие заявления?
- Чем, службой? Может быть. Но здесь я каждый день рискую жизнью, разве не
так?
- Как вы оцениваете действия правительства в данной ситуации?
- Оно нам не мешает.
- Значит ли это, что армия заставила Кремль считаться с собой?
- В какой-то мере. Правда, куда большее значение имеет изменение
общественного мнения. Террористические акты в Центральной России заставили
население понять, что пришло время ликвидации бандитизма.
В Шалманове с удивительной органичностью сочетались замашки паренька,
выросшего во дворе рабочего поселка, где авторитет и влияние устанавливались
только на основе кулачного права и грубоватая военная интеллигентность,
заложенная воспитателями военного училища, затем отшлифованная за годы учебы в
военной академии. Генерал никогда не стеснялся открыто выражать свое мнение,
причем умел делать это с тонкой желчностью, которая нередко доводила до белого
каления его начальников.
Сейчас он сидел выпрямившись и внимательно слушал журналистов.
- Генерал, насколько я понял, вы против переговоров?
- С террористами, да. С другими я веду их каждый день. Сегодня перед вами
встречался с муллой, с местными предпринимателями и старейшинами одного аула.
- Это не то. Имеется в виду легитимное правительство Чечни.
- Пожалуйста. Только пусть представители такого правительства докажут, что
владеют ситуацией в Чечне. Для этого от них потребуется сдать мне главных
террористов...
- Главные - это Басаев и Хаттаб?
- В том числе и они. Для начала переговоров будет достаточно одного из
них.
- Они вам нужны живыми или мертвыми?
- Живыми.
- Почему так?
- Вероятность, что кто-то из них будет убит в бою велика. Поэтому мне
нужно быть уверенным, что их арестовали и выдают те лица, которые претендуют на
право вести переговоры.
Шалманов потянулся к стакану, налил его до половины из термоса и выпил.
- Что вы пьете? - сразу же поинтересовался Батлер. .
- Не волнуйтесь, это не кока-кола. И не пепси. Я человек другого поколения
и выбрал русский квас.
Распрощавшись с прессой, Шалманов вернулся в палатку, где располагались
операторы, круглосуточно работавшие. Здесь его уже ожидал полковник Бойко.
- Георгий Петрович, - сказал он, перехватив генерала у входа, - группа,
которой поручена разведка глубинного объекта, готова к выходу. Вы знаете, о чем
я. Нужна только ваша команда на предоставление вертолета.
- Максаков, - Шалманов повернулся к одному из офицеров. - Полковник тебе
даст координаты, а ты обеспечь доставку туда его людей. Вертолетом.
Попрощавшись с Шалмановым, Бойко вышел. А через минуту в штабную палатку
вошел генерал-майор Мохнач, сразу создав впечатление, что внутрь полога невесть
с какой целью втиснулся шкаф. Широколицый, скуластый, с узким разрезом глаз, он
дышал свежестью, здоровьем и уверенностью.
На него сразу обратились все взоры.
Армия - большая российская деревня. Здесь многие знают друг друга в лицо,
а ещё больше понаслышке. У генерала Мохнача была своя, особая слава, делавшая в
офицерских кругах его фигуру одиозной.
Тарас Григорьевич Мохнач начинал службу как любой профессиональный
военный. Воевал в Афганистане. Отличился в боях под Хостом. Неплохо проявил себя
в командовании подразделениями и был быстро выдвинут на новую должность. Из
Афганистана по замене попал в Западную группу войск, принял под командование
мотострелковый батальон. Этот период службы Мохнача по времени совпал с началом
развала Советской армии и выводом войск из Восточной Германии. Пользуясь
моментом, Мохнач провернул аферу, незаконно продав две новых транспортных
автомашины. Афера раскрылась. Ему грозило увольнение из армии с позором, но все
для подполковника закончилось благополучно. Когда решался о привлечении Мохнача
к уголовной ответственности, он оказался в Москве. Здесь срочно потребовались
офицеры, которые должны были принять участие в расстреле Белого Дома. Мохнач без
колебаний дал согласие и оказался на Арбатском мосту в составе команды
карателей. Это обеспечило Мохначу прощение прошлых проступков и быстрый
карьерный рост, но уважения в офицерском кругу не прибавило. Жандармов в армии
не жалуют.
Сомнительные заслуги Мохнача отметили назначением на должность командира
полка морской пехоты. Позже его наградили медалью, затем орденом мужества.
Обо всем этом в армейской деревне, население которой заметно уменьшилось
после сокращения войск прекрасно знали и полковника, ставшего генералом,
принимали настороженно.
Шалманов до сих пор не встречал Мохнача, но знал о нем многое. В генерале,
выходце с Арбатского моста, Шалманова не устраивало многое. Будучи командиром
полка морской пехоты в первую чеченскую войну он послал в бой батальон
новобранцев, отдав его под командование офицеров, от которых хотел избавиться в
силу их профессиональной малопригодности. В бригаде нашелся лишь один офицер -
подполковник Полуян, который отказался вести в бой юнцов, прослуживших в армии
всего несколько месяцев. Он просил дать ему небольшой срок, чтобы привить
солдатам элементарные навыки поведения под огнем. Подполковника обвинили в
трусости, в нежелании исполнить приказ и отдали под суд. Суд состава
преступления в действиях Полуяна не обнаружил, его оправдали, однако из армии
вышибли.
Необученный батальон под командованием офицера, который не имел боевого
опыта, попал в горной Чечне в засаду и понес ужасающие потери. На судьбе Мохнача
это не отразилось. Более того, некоторое время спустя он был повышен в должности
и стал генералом.
На море с давних пор существует благородное правило, по которому капитан,
потерявший корабль в силу собственных ошибок или недостаточного
профессионализма, предстает перед судом. Спасая остатки своей чести, морские
офицеры предпочитают уйти в пучину с тонущим кораблем, чем предстать живыми
перед судьями на земле.
На сухопутье иные понятия о морали.
Бездарный российский военачальник генерал Грачев, вошедший в историю боем
на Арбатском мосту, а потом запустивший чеченскую мясорубку, похвалялся тем, что
под его водительством "восемнадцатилетние юноши умирают под Грозным с улыбкой на
губах". Это циничное заявление заставило содрогнуться тысячи матерей и отцов,
чьих сыновей обрек на смерть преступник, которого президент назвал "лучшим
министром обороны России".
Морской закон не коснулся Грачева.
Позже, когда выручая своего министра другой генерал из грачевского
птичника подписал в Хасавюрте капитуляцию и остановил войну, Грачева не отдали
под суд, а пустить себе пулю в лоб у него не хватило смелости.
Шалманову, вояке, который тащил на плечах груз двух кровавых авантюр -
афганской и первой чеченской - было неприятно видеть Мохнача, но не принять
явившегося к нему командира дивизии он не мог.
- Генерал, - голос Шалманова прозвучал совсем по другому, чем на встрече с
журналистами. Там в нем не угадывался металл командирской воли. Здесь он звенел
в каждом слове. - Чем обязан вашему появлению?
Мохнач ел глазами начальство, и весь его вид выражал скрытую неприязнь и в
то же время подчеркнутую готовность по первому приказу броситься его исполнять.
- Прибыл лично доложить о том, что вверенные мне части заняли назначенный
район.
Шалманов приподнял на уровень груди левую руку и взглянул на часы.
- Где же им быть еще? Вас встретили мои офицеры в Моздоке?
- Так точно, - Мохнач все ещё изучал уверенность.
- Вы получили карты с указанием маршрутов выхода на позиции, зоны
ответственности и разгранлинии?
- Так точно, - в ответе чувствовалось недоумение. Зачем спрашивать о том,
что указания получены, если он докладывает об их исполнении.
- Вы лично проехали по всему участку? Побывали на позициях?
- В основном.
- Район Годобери на левом фланге тоже посетили?
- Нет. Принял решение сперва доложить вам, потом поеду на левый фланг.
- О чем собирались мне доложить? - Шалманов сдерживал раздражение, но оно
так и прорывалось из него наружу. - О том, что у вас там пропало пятеро солдат?
Мохнач ошеломленно посмотрел на командующего. В глазах его туманилась
отрешенность, с какой смотрит на мир боксер, схлопотавший нокаутирующий удар.
- Докладывайте, я слушаю. Что там у вас произошло?
- Товарищ командующий, когда я уезжал из штаба к вам, все было в порядке...
Поеду сейчас же и во всем разберусь. Лично.
- Спасибо, сделайте одолжение, - Шалманов почтительно склонил голову. -
Здесь все вам заранее благодарны.
Понимая, что визит не состоялся, Мохнач с удрученным видом приложил ладонь
к фуражке.
- Разрешите ехать?
- Не задерживаю. И в другой раз прошу без приглашения здесь не появляться.
Оставайтесь там, где идет война. Когда командующий наберется смелости, он к вам
приедет сам. А пока оставьте ему право отсиживаться в тылу...
Офицеры штаба, согнувшись над картами, со вниманием слушали беседу двух
генералов и скрывали усмешки. Они то уж знали, что Шалманов не вылезал оттуда,
где идут бои и сюда приехал с целью побывать в бане и встретиться с прессой.
- И еще, генерал. Установите контакты с местной властью. Познакомьтесь с
ополченцами. Найдите проводников, которые могут подсказать горные проходы и
тропы. Карты-картами, а овраги изучайте на местности.
Когда Мохнач вышел из палатки, не глядя ему во след Шалманов негромко
сказал:
- Герой Арбатского моста, прости его господи!
Офицеры штаба молчали. Некоторые, работавшие с картами, даже не подняли
голов, но было ясно: слышали сказанное все. При живом президенте, который
удержался у власти лишь расстреляв парламент, подобного рода высказывание
звучало неприкрытым вызовом. Но Шалманов не боялся, что кто-то в Москве скосит
на него недоброжелательный глаз: не так уж много в полуразложившихся,
пронизанных коррупцией и безответственностью войсках, оставалось генералов,
которые способны пожертвовать собой во имя так называемых "интересов державы".
Тем более, что в Кремле все прекрасно понимали, что мало-мальски заметные успехи
во второй чеченской войне работают на правительство, которое по любому счету
должно нести ответственность за бардак в государстве.
Вертолет мог лететь только утром и Мохнач решил этим воспользоваться. Он
прямо из штаба проехал в районный военкомат. Там, в связи с боевой обстановкой,
постоянно находился военком и все его сотрудники.
У двухэтажного кирпичного здания стоял ополченец с автоматом.
- Где военком? - спросил Мохнач растерявшегося караульного. Тот никогда
так близко не встречался с генералами.
- Он в зале. Беседует со стариками, - сказал ополченец.
Мохнач вошел в помещение, выступая солидным животом вперед. Камуфляжная
куртка на груди была расстегнута - жарко - и наружу лезли седеющие завитки
тонких волос.
Он решительно прошел через небольшой зал к столу, за которым сидел
военком, остановился, оперся рукой о край столешницы, оглядел исподлобья
собравшихся. Спросил с бесцеремонностью командира, говорящего с призывниками:
- Ну что, мужики, будете воевать?
Военком посмотрел на генерала снизу вверх и не вставая с места зло чеканя
слова сказал:
- Мужики там, у вас в России. Здесь у меня собрались уважаемые аксакалы.
Старейшины. Они мои гости. Мы ведем разговор. А вы вошли, ни у кого не спросив
разрешения. Вошли и начали говорить...
Мохнач нервно дернул головой, лицо и шея его побагровели.
- Подполковник, как вы смеете...
- Смею, господин генерал. Смею. Это мой дом и в нем я не подполковник, а
хозяин. И по закону гор и по конституции ко мне без разрешения не может войти
даже милиция...
Собравшиеся насмешливо смотрели на генерала, которого отчитывал
подполковник и одобрительно трясли бородами.
Мохнач понял, что сделал глупость и постарался её исправить. Первым делом
придал голосу кокетливую игривость:
- Как же законы гостеприимства?
- Законы гостеприимства требуют от гостя, чтобы входя в дом, он сказал
"салам". - Подполковник посмотрел на генерала с насмешкой. - Салам - это
означает мир. А вы вошли и сразу произнесли слово "воевать"...
Мохнач попытался отшутиться.
- Что поделаешь, мы же люди военные...
- Но это не значит, что увидев мирных людей, надо сразу командовать им:
"Руки вверх!"
- Хорошо, - сказал Мохнач. - Признаю свою вину и приношу извинения. Я не
знал обычаев гор и допустил ошибку, но не умышленно. Нас всех подгоняет время.
Мне срочно нужен переводчик с дагестанского...
- Сколько? - Военком с интересом посмотрел на генерала.
- Что "сколько"? - переспросил тот с недоумением.
- Сколько требуется переводчиков?
- Разве я неясно сказал: требуется один.
- С какого языка на какой?
Мохнач нервничал. Он инстинктивно понял, что над ним посмеиваются, но что
стало тому причиной угадать не мог. Ответил, с трудом сдерживаясь, чтобы не
выругаться:
- С русского на дагестанский. Неужели не ясно?
- В Дагестане сорок языков, не меньше. Здесь живут горцы, которые говорят
на аварском, ботлихском, андийском, годоберинском, лакском, даргинском,
лезгинском, табасаранском и ещё и еще. Я спросил, вам с какого на какой?
Мохнач выглядел опупело. Старики прятали язвительные улыбки в седые и
черные бороды. Хреновый к ним зашел человек, но все же гость...
- Я, - продолжил военком, - их тоже все не знаю. Мы здесь общаемся на
русском.
- Я вас попрошу, подполковник, выйти со мной во двор. На пару слов. Это
можно?
- Пожалуйста.
Военком встал из-за стола, что-то сказал аксакалам, прошел к двери,
приоткрыл её, показывая рукой, что вежливо пропускает вперед себя гостя:
- Прошу.
Они вышли на улицу. Черное небо, перепоясанное блестящим поясом Млечного
пути, переливалось сверканием звездной пыли. Ручка ковша Большой Медведицы
торчала из-за темных силуэтов гор. В лицо со стороны хребтов тянуло освежающей
прохладой. Но остудить злость, от которой кипел внутри, Мохнач не мог. Он,
генерал, не привык, чтобы с ним разговаривали тоном, каким говорил подполковник.
- Слушаю вас, - сказал Кахраманов.
И опять Мохнача задело, что тот не добавил слов "товарищ генерал". Чего
тогда можно ожидать от людей гражданских, которые позволяют себе не уважать
власть, если тлен анархических воззрений поразил военных?
- Хочу сделать вам замечание, подполковник, - голос Мохнача звенел сталью
плохо скрываемой ярости. - Вы не уважаете авторитета старших...
- Авторитет - это не должность. Можно быть президентом государства и не
иметь авторитета в своем народе. Правда, для отвода глаз теперь отсутствие
авторитета называют низким рейтингом.
- На кого ты намекаешь?
Голос человека - инструмент тонкий. Это ишак орет "Иа-иа", одним тоном, в
котором слышится одновременно и рычание льва и предсмертный хрип его жертвы.
Люди свои голосовые связки используют виртуозно. Одну фразу "Ну, ты и дурак",
можно произнести так, что она станет оскорблением или даже высшей похвалой.
Голоса политиков и любовников, когда одни очаровывают избирателей, другие -
избранниц, сочатся благоуханным нектаром. У рэкетиров и налоговых инспекторов
жизнь выработала одинаковый тембр голосов и похожие интонации. Своими словами
они стараются внушить собеседникам страх, чтобы облегчить переживания, вызванные
необходимостью расстаться со своими деньгами, с другой - доказать неизбежность
этого акта.
- Генерал, - голос военкома звучал спокойно и холодно, - уезжайте отсюда,
пожалуйста. Не знаю, что вам было нужно, но помочь вам ничем не могу. У меня
сидят уважаемые люди и оставлять их хозяин одних надолго не может. Это тоже
закон гор. Езжайте.
Подполковник Кахраманов собрал в военкомате по просьбе Полуяна, которую
военкому передали из штаба генерала Шалманова. Вторжение Мохнача оказалось для
всех неожиданным и взбудоражило стариков. Поэтому то, как повел себя Полуян
понравилось всем.
Войдя в помещение вместе с военкомом, Полуян приложил руку к груди и
вежливо поздоровался. Затем, сняв кепку, обратился ко всем сразу.
- Уважаемые, вы люди мудрые. Хочу у вас просить совета...
Бородатые мудрецы, занявшие первый ряд, степенно закивали. Это хорошо,
когда ищут их совета.
Таран, сопровождавший командира, развернул заранее приготовленный рулон и
прикрепил к классной доске карту-схему.
Полуян взял указку, заранее вырезанную из ветки орешника, и стал водить по
схеме.
- Думаю, эти места вам знакомы. Это Веденский район Чечни.
Старики узнавали на схеме знакомые им с детства места и одобрительно
кивали. Карта, вычерченная с предельной простотой оказалась точной и легкой для
понимания.
Линия границы Веденского района, по которой бежала указка, походила на
гриб с кривой шляпкой и толстой ножкой. Верхняя часть шляпки была обжитой, о чем
свидетельствовало множество теснившихся рядом черных прямоугольников,
изображавших аулы. Райцентр - аул Ведено лежал между гор в долине реки Хулхулау.
Аул Дарго протянулся по берегам реки Аксай. Мелкие населенные пункты также
выстраивались вдоль речушек, на лесистых склонах хребтов.
Южная часть района - ножка гриба - горный массив Кашкерлам с одноименным
пиком высотой в две тысячи восемьсот метров чертежник прорисовал так удачно, что
даже человек, не знакомый с топографией, но знавший горы, мог понять с чем имеет
дело. Самый большой аул, лежавший за Кашкерламом носил название Макажой. Здесь
фактически оканчивалась единственная автомобильная дорога, по которой от Макажоя
можно добраться до чеченских аулов Харачой, Дышне-Ведено и в другие места,
расположенные на севере. При этом не меньше десяти километров этой трассы
проходило по территории Дагестана. Если точнее, то по территории Ботлихского
района. На высоте две тысячи сто семьдесят семь метров дорога преодолевала
перевал Харами и вдоль реки Харач по восточному фасу хребта Заргубиль
возвращалась в Чечню.
Все передвижения на территориях южнее хребта Кашкерлам, о чем собравшимся
было прекрасно известно, осуществлялись только по грунтовым дорогам и тропам.
Западнее Веденского в горах со средними высотами около двух тысяч метров
раскинулись Шатойский и Итум-Калинский районы.
- Мне приказано совершить рейд в тыл боевиков. Вот сюда, - продолжал
объяснение Полуян и указкой очертил место предстоявшей операции. - В зоне
неподалеку от административной границы Чечни и Дагестана у боевиков размещены
базы снабжения. Наша задача их выявить и уничтожить. Граница этой зоны на
востоке со стороны Дагестана от горы Годобери до горы Заинкорт. Южная сторона
уходит на запад до реки Шарааргун. В середине зоны расположены аулы Кенхи,
Етмуткатлы, Кабардатлы, Бицухе. Ну, и другие. Многим из вас, как я думаю, эти
места знакомы. Здесь горы, а вы горцы. У кого, кроме вас спросить совета, как
лучше и спокойнее пройти в интересующие нас места.
Тщательно вычерченная и аккуратно растушеванная чертежником разведотдела
схема обращала внимание обилием темного цвета, насыщенность которого колебалась
от оттенков кофе с молоком до темно-шоколадного. Выписанные крупными цифрами
отметки высот пугали своей четырехзначностью - 2661, 2905, 3308...
В зале старики оживились. Подполковник Кахраманов, сидевший за столом,
нахмурился. Когда его попросили собрать для совета старейшин, он не знал о чем
пойдет речь, и пригласил всех, кто мог прийти. Совсем по другому он бы поступил,
если бы его поставили в известность о чем пойдет речь. Тогда бы в числе
приглашенных оказались только те, кому можно доверить секрет операции. Теперь
ничего не оставалось как только надеяться, что утечки информации не произойдет.
Но на это выпадало слишком мало шансов: слухи и звуки в горах движутся с одной
скоростью.
Более часа Полуян выслушивал советы тех, кто знал горные тропы и ходил по
ним в гости к родственникам до тех пор, пока военные действия не отгородили
Чечню от Дагестана стеной незримой опасности.
Прощаясь с Полуяном, Кахраманов так и не высказал своего неудовольствия,
тем что его не предупредили о чем тот собирается посоветоваться со стариками.
Гости пожелали, он их пожелание выполнил. Гости оказались глупыми, от хозяина
нельзя требовать, чтобы он их учил уму-разуму... Конечно, при встрече с генералом
Шалмановым он свое неудовольствие выскажет. Напомнит, что в ворота благодушия
враг проникает без всякого труда. Скажет, что храбрец без осторожности подобен
соколу без крыльев. Значит, зачем смелость беспечным?
Запись радиопереговоров, сделанная разведотделением штаба генерала
Шалманова:
"3. 04. Неустановленная рация, работавшая в районе аула Дылым и высоты
971.
- Я "Леча". "Борз", как слышишь?
- "Леча", я "Борз", слышу отлично.
- "Борз", совершенно точно. Завтра или послезавтра в район Кенхи
отправляется диверсионная группа федералов. Состав не более десяти человек.
Похоже, все контрактники. Их цель - разведка баз снабжения и боепитания и
наведение на них авиации.
- "Леча", это хорошая новость. Мы всех гостей встретим. Что у тебя еще?
- Завтра генерал Мохнач вылетает в сторону Годобери.
- Спасибо, будем иметь в виду.
- У меня все, связь кончаю.
- Аллах акбар!
- Аллах акбар!"
Вертолет, ожидая пассажиров, стоял за небольшим домом, который прикрывал
его своими стенами от возможных выстрелов со стороны гор. В облике винтокрыла
ощущалась усталость.
У открытого люка стоял техник-авиатор. Увидев Тарана, выделил его из всей
группы, подошел, протянул руку:
- Рад такой встрече. Думаю, прапор надолго забудет дорогу к посадочной
площадке.
Команда начала погрузку.
Труднее всего оказалось затащить в вертолет ишаков. Длинноухие упирались
всеми четырьмя ногами, не желая переставлять их по трапу. Их пугало огромное
гулкое нутро машины, в которую люди старались их втолкнуть. Приходилось
применять силу. Таран, стоя впереди ишака на трапе, тянул его за повод вверх,
Бритвин и Столяров, упираясь руками в круп, толкали животное снизу.
Самое смешное заключалось в том, что попав в вертолет, ишаки смирялись и
вели себя достойно, если не считать, что один из них помочился внутри машины ещё
до взлета.
- Мы готовы, - сообщил Полуян командиру экипажа.
- Немного подождем, - ответил тот. - Есть попутный груз в генеральском
чине.
Ждать пришлось недолго. К вертолету, пыля колесами, полетел и круто
тормознул "Уазик". Из него вышли три офицера и направились к трапу. Лопасти
несущего винта, которые до того момента безвольно свисали, стали неторопливо
раскручиваться. Звук работавшего двигателя усилился, стал быстро нарастать и
превратился в свирепый рев, больно бивший по барабанным перепонкам.
Через мгновение машина зависла над землей, слегка опустила нос, приподняла
хвостовую балку и двинулась вперед, будто вынюхивая дорогу.
Продолжая набирать высоту, вертолет слегка накренился и повернул влево.
Лопасти несущего винта слились с сплошной серебристый круг, сверкавший над
горбатой спиной машины.
Полуян, узнавший генерала, когда тот подходил к машине не имел никакого
желания заводить разговор. Начал его Мохнач. Оглядевшись и узнав Полуяна, он
удивленно спросил:
- Ты то здесь как?
- Служу. Наемником у Басаева.
В это время в вертолет ворвался ветерок и сразу остро потянуло
мертвечиной.
- От тебя воняет, - генерал Мохнач недовольно поджал губы. - В дерьмо
вляпался, что ли?
- Все нормально, - возразил Полуян спокойно. - Это пахнет внутренней
политикой нашего государства. И президентом. Специфический запах трупа, верно?
Мохнач нахмурился. Сжал кулаки, хрустнув при этом костяшками пальцев.
- Ты нисколько не поумнел, Полуян. - Подумал и постучал себя согнутым
пальцем по лбу. - Неужели так и не научился думать, где и когда можно болтать, а
где лучше промолчать?
- Пошел ты, генерал!
После того, как Мохнача высадили в точке, которая была указана на
маршруте, Ярощук с интересом спросил:
- Вы что, давно знакомы?
- Давно, - сказал Полуян. - Но лучше бы его не знать.
- Что он здесь делает?
- Не знаю, но думаю ждет вакансии. Окончится война, Шалманова тут же с
почетом изгонят, а место его получит Мохнач. Он свой, прирученный. И боевой опыт
какой - Афганистан, Арбатский мост, теперь покантуется в Дагестане. Готовый
заместитель министра обороны в любом новом правительстве президента Ельцина.
Больше о генерале они не обмолвились ни словом.
Вертолет летел над самой землей. Летчик напряженно следил за рельефом, то
подбрасывая машину вверх, чтобы перемахнуть через очередную возвышенность, то
направлял её вниз, стараясь прижаться к верхушкам деревьев.
Все это походило бы на аттракцион, предназначенный для увеселения
любителей острых ощущений, если бы не пулеметчик, сидевший у открытой двери и
периодически вспыхивавшие за бортом шары тепловых ловушек. Никто не знал, где
"вертушку" могла поджидать опасность и как она способна вдруг проявиться.
Ярощук, не поднимая головы, искоса оглядел спутников. Они сидели с хмурыми
сосредоточенными лицами. О чем они думали можно было только догадываться.
По мере того как солнце нагревало землю, болтанка усилилась и временами
начинало казаться, что машина летит не по воздуху, а катится по ухабистой
дороге.
Горы, над которыми пролетал винтокрыл, не выглядели высокими. И это
впечатление усугубляла тень машины, которая то скатывалась по склонам очередной
гряды в лощину, то тут же легко взбегала на крутой подъем.
Мысль о том, что человеку потребуется на то же самое действие час или два,
в голову как-то не приходила.
Они приземлились в зеленой лощине, окруженной высокими грядами скал.
Быстро разгрузились. Махнули вертолету рукой и тот, прошмыгнув по земле
стрекозьей тенью, умчался на север.
- Мы прибыли, - сказал Полуян, обращаясь ко всем сразу. - Будем
располагаться. Места здесь глухие. Средняя высота над морем около трех тысяч
метров. Крупные поселения в основном на севере на склонах хребтов Аржута и
Зоногох. У нас за спиной гора Тлимкапусли - высота три семьсот. Перед нами
другой пупок, чуть повыше - гора Аддала-Шухгельмеэр - четыре пятьдесят.
Дня четыре мы потопчемся здесь. Погуляем по горкам. Если это окажется не
по зубам - спускаем шины и вызываем вертолет на возврат. Идти через перевалы на
Снеговом хребте не сумеем. И еще. Люди вы опытные, учить вас только портить.
Поэтому прошу всех постараться понять, что ставка в деле, которое мы начинаем,
не шестизначная цифра. Забудьте о деньгах. Забудьте начисто. Ставка - шесть
жизней. Моя и ваши. Каждый ход - только с козырей. Иных карт у нас нет и не
должно быть. Стрелять очередями категорически запрещаю. Один выстрел - один дух.
Очередь в три патрона только в момент, когда кто-то прикрывает бросок товарища.
- Командир, - сказал Столяров, - надо вынуть батарейки из телефонов. Это
аппаратура хитрая. Она даже без выхода на связь позволяет нас запеленговать.
Вряд ли нам нужно подставляться.
- Добро, - поддержал Полуян. - Можно было доложить мне об этом и раньше.
Стоянку они организовали в широкой котловине, вырытой водопадом, который в
дни бурных дождей срывался с крутого отвеса вниз. С тыла их надежно прикрывала
скала, перед ними вниз уходил пологий склон, поросший старыми буками.
Водопад не просто вырыл глубокую и просторную яму, он приволок с высоты и
разбросал по её краям валуны разных размеров, создав естественное укрепление,
пригодное для длительной обороны. Потребовалось лишь немного усилий, чтобы
придать крепости не достававшие ей качества.
Каждый стрелок выбрал сектор обстрела, расчистил его от бурьяна и
закрывавших обзор камней.
Солнце ушло и сразу стало зябко: горы есть горы. Здесь приход сумерек
сразу заявляет резким похолоданием о своей враждебности человеку. Не даром
именно горцы создали бурку - накидку из шерсти, которая служила путникам,
пастухам и воинам ложем, одеялом и укрытием от дождя, ветра и снега.
В тихом уголке, образованном стенами скал, развели костер. Чтобы собрать
сушняк на целую ночь, им потребовалось не так уж много времени. Лес,
неухоженный, захламленный валежником и сухими ветками был полон топлива.
Костер разгорался. Языки пламени осторожно облизывали хворост, словно
проверяя его готовность к горению. Потом огонь ярко вспыхивал, набрасывался на
сучья и с плотоядным треском начинал их пожирать.
Столяров молча и сосредоточенно ломал палки и подкидывал в очаг. Огонь
оранжевыми трескучими снопами вскидывался к небу. Во тьму улетали и тут же гасли
сотни мелких блескучих искр.
Огонь, морские волны, набегающие на берег, и степной ковыль, волнуемый
ветром - это стихии, на которые человек может смотреть не уставая. Их игра и
движение умиротворяют душу, навевают думы о красивом и вечном.
От костра веяло теплотой и сухостью. А со стороны гор, к которым сидевшие
у огня люди были обращены спинами, веяло холодом снеговых вершин. Их не было
видно в этих местах: Главный кавказский хребет лежал чуть южнее, но его ледники
во многом определяли здесь и погоду и климат.
Где-то в стороне от стоянки в лесу недовольно ухала ночная птица. Но в её
крике не слышалось тревоги. Она просто жаловалась на свое одиночество.
Новая обстановка взбудоражила всех и никто не собирался спать. Говорили о
пустяках, не касаясь дел завтрашнего дня. Пикировались между собой.
- Ты долго служил погранцом? - спросил Бритвина Таран.
- Пятнадцать, - ответил тот.
- Суток? - спросил Таран с невинным удивлением.
- Пошел ты в шойгу!
- Никак не пойму, - продолжал допрос Таран. - Как ты мог оставить границу?
Теперь все мы волнуемся, на замке она или нет?
- Что за вопрос? Уходя, я лично закрыл замок.
- Ключ в надежных руках?
- Зачем? Я его закинул подальше. Для надежности.
Разыграть и раззадорить Бритвина оказалось не так-то просто и Таран
прекратил напрасные усилия.
Некоторое время все молчали. Потом, лежа на спине и глядя в небо,
заговорил Бритвин.
- Неужели где-то там среди этих звезд могут быть наши братья по разуму?
- Если во Вселенной есть настоящие разумные существа, - сказал Резванов, -
то вряд ли они когда-то признают нас братьями.
- Это почему? - голос Бритвина прозвучал с нескрываемой обидой и
недоумением.
- Потому что в поведении человечества очень мало разумного.
- Открылась бездна, звезд полна, звездам нет счету, бездне дна, -
продекламировал Резванов.
- Сам сочинил, или как? - спросил Столяров.
- Или как, по фамилии Ломоносов.
- А я поэзию не признаю, - сказал Таран. - Лютики-цветочки. Это не для
солдата.
- Точно, - тут же согласился Резванов. - Это ещё у гитлеровцев был такой
стиш. "Если ты настоящий солдат, если ты со смертью на "ты", улыбаясь пройди
через ад, сапогом растопчи цветы".
- Зачем ты так? - обиделся Таран. - Я о том, что мне стихи не задевают
душу. Вот песни - другое дело.
- Значит ты хороших поэтов никогда не читал.
- А ты читал, так?
- Хочешь послушать?
- Ну.
- Тогда ляг на спину и смотри в небо.
- Ну, лег.
Таран устроился на твердом ложе, подложил руки под голову.
Небо над ними, по южному черное, сверкало льдистым блеском множества
звезд. От края до края широкой лентой его перепоясывал Млечный путь.
- Если я заболею...
Резванов начал задумчиво, неторопливо, с чувством произнося слова:
- Если я заболею, к врачам обращаться не стану,
обращусь я к друзьям (не сочтите, что это в бреду):
постелите мне степь, занавесьте мне окна туманом
в изголовье поставьте ночную звезду...
Шевельнулся и приподнялся на локте Бритвин. Стал прислушиваться.
Я ходил напролом. Я не слыл недотрогой.
Если ранят меня в справедливых боях,
забинтуйте мне голову горной дорогой
и укройте меня одеялом в осенних цветах.
Лежавший поодаль Ярощук встал, подошел к костру и присел у огня.
Порошков или капель - не надо.
Пусть в стакане сияют лучи.
Жаркий ветер пустынь, серебро водопада -
вот чем надо лечить...
Таран тоже поднялся и молча сел рядом с Ярощуком,
От морей и от гор так и веет веками,
Как посмотришь - почувствуешь: вечно живем.
Не облатками желтыми путь наш усеян, а облаками.
Не больничным уйдем коридором, а Млечным Путем...
Резванов замолчал.
- Слушай, - сказал Таран, скрывая смущение, - Кто это написал?
- Поэт написал. Ярослав Смеляков.
- Будто про нас.
- Хорошая поэзия всегда про нас.
- Не скажи. У каждого времени свои чувства. Когда это написано?
- В сороковом году.
- Брось ты! Не может быть!
- Почему не может? В конце тридцатых годов он отмотал срок в сталинских
лагерях. Умер в семьдесят втором.
- Баб-эль-Мандеб! - сказал Бритвин с восхищением. - И много у него стихов?
- Какая разница, - заметил Резванов, - много или мало? Можно написать одно
настоящее стихотворение и считаться поэтом...
- Вернемся с дела, - произнес Таран задумчиво, - запишу это и выучу для
души.
- Нет уж, - сказал Резванов, - коли учить, так сейчас и начинай.
- Если я заболею, - продекламировал Таран запомнившееся, - к врачам
обращаться не стану... Потрясно. Особенно про Млечный Путь. Лучше не скажешь...
- Почему? - возразил Ярощук. - Был такой поэт Серей Орлов. Он ещё во время
войны написал о солдате так:
- Его зарыли в шар земной,
А был он лишь солдат,
Всего, друзья, солдат простой,
Без званий и наград.
Ему как мавзолей земля -
На миллион веков,
И Млечные Пути пылят
Вокруг него с боков...
- Все, мужики, вы меня добили, - сказал Таран обречено. - Сколько умников
заставлял умолкнуть, когда болтали о поэзии... и вдруг... Ладно, давай дальше.
На рыжих скатах тучи спят,
Метелицы метут,
Грома тяжелые гремят,
ветра разбег берут.
Давным-давно окончен бой...
Руками всех друзей
Положен парень в шар земной,
Как будто в мавзолей...
- Это тоже выучу, - сказал Таран, прерывая общее молчание. - А теперь
ложитесь. Я подежурю. Все равно теперь не засну. Его зарыли в шар земной, а был
он лишь солдат! Надо же, как в душу выстрел! Все, всем спать!
Утро обозначило свой приход появлением серой полосы за гребнями дальних
гор. Но этого сигнала оказалось достаточным для пробуждения природы. Совсем
рядом, но где именно, Бритвин не видел, задолбил, застучал клювом по гулкому
дереву дятел. В кустах, перессорившись между собой, надрывались назойливым
щебетом невидимые пичуги.
На небе ещё догорали наиболее яркие звезды, а с востока в долину вползал
рассвет. Бритвин почесал колючку волос, которые быстро превращались в рыжую
бороду, зябко повел плечами и пошел собирать ишаков. Умные животные, должно быть
инстинктивно предполагали, что где-то рядом в этих горах могут бродить хищники и
потому не уходили далеко от места, на котором люди расположили бивак. Ишаки
бродили по росистому лугу рядом с опушкой леса, нисколько не прельщаясь буйными
травами, которые росли на дальних склонах.
Бритвин, охотно принявший командование над вьючными животными, первым
делом решил дать им всем клички. Долго думать не стал. Еще в вертолете он
объявил о крестинах.
- Запоминайте, называю транспортную команду по месту в строю слева
направо: Дудай, Басай, Хоттаб, Радуй.
- Отставить! - прервал его Полуян. - Ты бы этому транспорту сперва под
хвосты заглянул. Сдается мне, что Хаттаб - девица.
Все дружно грохнули.
думать не стал
- Не спорю, - согласился Бритвин. - Пусть она будет Хаттабочкой.
Ишачья команда оказалась весьма своенравной. Темно-серый Радуй с большими
хитрыми глазами терпеть не мог, когда его взнуздывали. Завидев в руках человека
уздечку, он изо всех сил задирал башку вверх, прижимал уши, чтобы помешать
накинуть налобный ремень и взбрыкивал задними ногами.
Бритвину, чтобы вложить удила в пасть животного приходилось разжимать
строптивому ослу челюсти. Возясь с упрямцем, Бритвин приговаривал:
- Ну, Радуй! Погоди, отдам тебя контрактникам!
Хаттабочка, большеглазая мышастой масти ишачка, была трудолюбивой и
покорной, однако мучилась приступами сексуальной озабоченности. Отдохнув после
перехода и пожевав травки, она начинала приставать к кастрированному Басаю,
напрыгивала на него сзади, будто показывала, каких действий от него ожидает.
Однако Чубайс на такие провокации не поддавался и, помахивая ушами, продолжал
пощипывать травку.
Прежде чем выйти из под полога леса Бритвин осмотрелся. Сперва оглядел
местность невооруженным глазом. Не заметив ничего подозрительного, вторично
осмотрел пространство в бинокль. Потом поднял с земли хворостину и пошел к
пасшимся животным. На ходу повторял строки, которые прочно засели в памяти:
Не облатками желтыми путь наш усеян, а облаками.
Не больничным уйдем коридором, а Млечным путем...
Утром все поднялись чуть свет. После скорого завтрака Полуян оглядел свою
команду. Крепкие люди с боевым опытом и готовностью к преодолению трудностей
стояли перед ним полукругом. Но Полуян знал - все они не были людьми гор.
Занятия в спортивных залах, накаченные мышцы, утренние пробежки по улицам,
плаванье в бассейне - это далеко не гарантия того, что оказавшись на высоте
среди скал, каждый будет чувствовать себя в своей тарелке.
- У нас четыре дня, - сказал Полуян и задумчиво потер подбородок. - Вы
можете костить меня, я не боюсь крепких слов. Но учтите, с этого момента я
постараюсь вымотать вас до предела. Чтобы каждый понял сам, а я узнал кто на что
способен.
- Кто кого, - ухмыляясь сказал Бритвин. И не без гордости добавил. - Как
никак - десантура.
- Отлично, - согласился Полуян. - Сколько раз ты прыгал?
Сто двадцать?
- Командир! - Бритвин вложил в голос обиду. - У меня пятьсот соскоков.
- Это пока ничего не значит, - пресек попытку сопротивления Полуян. -
Потому как падать с высоты пяти тысяч метров, имея за плечами парашют, совсем не
то, что подняться на три тысячи с вещмешком за спиной. А упасть с грузом на
горбе с десяти метров ещё неприятней.
- Я знаю, - подтвердил Столяров, стоявший рядом. - В Средней Азии говорят:
упадешь с верблюда - намнешь бока. Упадешь с ишака - свернешь шею.
- Это почему? - не понял Таран.
- Ишак не высокий, и если упал с него, то шмякнешься башкой о землю. Пока
летишь с верблюда можно собраться...
- Все, - сказал Полуян, - Теперь, за мной!
Сразу от тропы, на которой они стояли, начинался крутой подъем на склон
горы. Издали он казался живописным и на фотографии несомненно выглядел бы
удивительно красиво. Но сейчас, когда по этому склону предстояло подниматься к
вершине, то каждому сразу стала ясна сложность предстоявшей задачи. Кусты кизила
росли удивительно тесно, ко всему их переплели гибкие стебли лиан, делая заросли
непроходимыми. Значит, чтобы подняться к водоразделу, следовало расчистить
дорогу вверх.
- Начнем рубить кусты? - спросил Бритвин.
- И установим указатель, чтобы было видно куда мы двинулись. Так?
Теперь Полуян уже не сомневался, что в группе только он один до конца
представляет себе, что такое горы. Всем остальным это предстояло понять на
собственном опыте. К человеку, который не знает гор, они не бывают
доброжелательными. Крутизна склонов потребует от отряда максимальных физических
усилий, поскольку по мере того, как ни станут подниматься все выше и выше
разрежение воздуха будет увеличиваться и утомление может оказаться неодолимым.
Место для подъема они нашли пройдя по тропе почти два километра. Здесь
кусты расступились, открыв свободное пространство.
Солнце уже выползло из-за дальнего хребта на востоке и тени, лежавшие в
глубоких складках гор растворились в жарком свете дня.
Полуян, не переходя на бег, ускоренным шагом двинулся вверх по склону. Под
ногами зашуршала щебенка, а там, где росла трава, не просохшая от росы, подметки
скользили по ней, сбивая с темпа.
Уже через десять минут Полуян почувствовал, как между лопаток по спине
скользнула первая струйка пота. Хотелось обернуться и посмотреть, как держатся
его партнеры, но он не позволил себе этого сделать.
Путь к водоразделу занял у них более часа. На гребне, откуда открывался
вид во все стороны, Полуян остановился, глубоко вдохнул и вдруг ощутил, что
земля под ногами качнулась, словно палуба корабля. Он инстинктивно расставил
ноги. "А ведь я думал, что сохраняю отличную форму", с раздражением отметил он.
- Отдых, - сказал он и дал отмашку рукой.
Ярощук опустился на землю, лег на спину, но тут же снова сел. Ему было
явно не по себе. Он посмотрел на Полуяна смущенно.
- Должно быть утром съел что-то не то. - Он коснулся рукой горла. - Тошнит
и кружится голова. Похоже отравился.
Таран обычно сдержанный рассмеялся.
- А я в порядке. Завтрак был нормальный.
Полуян положил ему руку на плечо.
- Не надо, лучше приляг.
- Зачем? - Таран опять засмеялся. - Да я ещё столько же отмотаю.
- Я сказал: лечь!
Неожиданно лицо Тарана посерело, и он стал оседать. Полуян успел
подхватить его и опустил на камни. Тот, посидев немного, быстро вскочил, отошел
в сторону, оперся рукой о камень, поросший сизым лишайником, опустил голову и
застонал. Его тошнило. Желудок был пуст, но спазмы сотрясали человека, словно
его внутренности стремились вырваться наружу.
Через некоторое время обессиленный Таран вернулся на место, где до того
сидел, опустился на землю и лег на спину.
- Я облажался, верно?
- Не бери в голову. Это с тобой познакомились горы, - успокоил его Полуян.
- И с первого раза ты им не понравился. - Он повернулся к Бритвину. - Как ты?
- Все хоккей.
- Сто двадцать плюс сорок девять, сколько будет? Быстро!
- Сколько, сколько?
- Сто двадцать плюс сорок девять.
- Во, Баб-эль-Мандеб! Не могу сообразить...
- Это тоже горы...
На отдых ушло около часа. Потом они сложили из плитняка небольшую стенку
около полутора метров высотой. За ней на земле расставили пустые консервные
банки, которые принес Столяров.
- Это, - объяснил он, - типовая огневая ячейка боевиков, которые создаются
в горах. Стрелять по такой из автомата - не уважать в себе профессионала. Бить
из гранатомета в середину - далеко не лучшая тактика. Зато удар чуть ниже
верхней кромки разбивает укрытие и сметает камнями стрелков. Показываю.
Столяров зарядил гранатомет, положил трубу не плечо, прицелился.
На волне оглушающего выстрела, граната, оставляя дымный след, понеслась к
цели.
Прицел был точным. После взрыва на верхней кромке каменного укрытия
обозначилась большая щербина.
- Пойдем, взглянем.
Результат попадания оказался впечатляющим. Взрыв, сорвав верхнюю часть
кладки, разбросал груду камней и осколков широким конусом.
Все банки, расставленные в шахматном порядке за стеной, оказались
разбросанными.
- Убеждает? - спросил Полуян и пнул жестянку, оказавшуюся под ногой. -
Каждом по гранате. Для пробы. Дистанция сто метров.
На другой день Полуян усложнил маршрут. Они по крутому склону поднялись на
хребет. Гребень его был узкий и острый. Делая очередной шаг, каждому приходилось
внимательно глядеть под ноги, чтобы не оступиться.
Солнце светило им в спины и перед глазами открывался удивительный вид
горной страны, поражавшей суровой красотой. Отвесные стены скал, огромные
каменные глыбы, сорвавшиеся со склонов и загромоздившие ущелье, по дну которого
струился горный поток, синева неба, пронзенная острыми гребнями далекого хребта
- поражало воображение горожанина.
Полуян прибавил шаг. Очень важно было проверить, насколько люди
адаптировались на высоте. Еще не поздно было кого-то оставить в лагере и не
подвергать испытаниям, которые окажутся не по плечу. Может быть несколько
самонадеянно, но эталоном годности к походу Полуян взял свое собственное
состояние. В команде он был самым старшим по возрасту и считал, что нагрузки,
которые он в состоянии перенести, окажутся по плечу другим.
Ко второму часу безостановочного движения ноги у Полуяна стали будто
ватные от усталости. Стоило лишь на минуту остановиться, и он чувствовал как
подгибаются и подрагивают колени. Сердце билось учащенно и сильно, так, что
толчки крови он ощущал биеньем в висках.
Бросив взгляд через плечо, Полуян увидел, что пятеро его товарищей не
отстают от него. Лица их выглядели замкнутыми и суровыми. Люди выкладывались и
это не располагало к веселости и шуткам.
Спуск по крутому склону оказался ничуть не легче подъема. Когда они
достигли дна котловины и земля стала ровной, Полуян почувствовал, что ноги не
держат его. Они подгибались и нестерпимо хотелось сесть.
Однако он не поддался минутной слабости и вместо того, чтобы дать команде
отдохнуть, перешел с бега на быстрый размеренный шаг.
Они вернулись на стоянку молчаливые и сосредоточенные. Теперь все знали,
что впереди их ждет не туристическая прогулка, а напряженная, требующая на
каждом шагу полной затраты сил работа.
- Амер! - радист Салах смотрел на Хаттаба большими вытаращенными глазами.
- Есть сообщение от Джохара.
Хаттаб, полулежавший на ковре, раскинутом в развалинах дома, которому
война сохранила крышу, приподнялся и сел. Он только что плотно пообедал, пища
удобно расположилась в животе и командира боевиков тянуло ко сну. Однако любое
сообщение, поступавшее со стороны федералов Хаттаб воспринимал с серьезностью.
Только он один решал какую ценность содержит информация и как ей
воспользоваться, поэтому даже желание поспать не могло преодолеть необходимости
выслушать то, о чем сообщает один из лучших агентов Басаева учитель чеченского
языка Рамазан, взявший себе псевдоним Джохар.
- Докладывай, - Хаттаб расслабленно махнул рукой и благодушно рыгнул. Пища
в желудке уже начала перевариваться и вызывала отрыжку.
Радист Салах, работавший под позывным "Борз" - "Волк", машинальным
движением руки огладил бороду и подробно, слово в слово изложил командиру
сообщение "Лечи" - "Сокола" о том, что в район Кенхи отправилась русская
диверсионная группа, а в Годобери вылетел командир дивизии, которая недавно
прибыла на театр военных действий.
- Хорошо, Салах, - Хаттаб вяло махнул рукой, показывая радисту на выход.
Два последних ночных перехода и жирная баранина, нашедшая убежище в благородной
утробе, требовали покоя. - Я обдумаю твое сообщение. Иди...
Прапорщик Репкин возвращался после принятия обычного для него стаканчика
виноградного самогона до предела раздраженный. День был ветреный, жаркий. Со
стороны калмыцких степей тянуло жаром и мело пыль. Но раздражало Репкина не это.
Майор Ларьков, новый начальник, принявший службу снабжения боеприпасами,
оказался настырным и недоверчивым типом. Он во все совал нос, всем
интересовался, все хотел знать и главное было похоже никому не доверял. Не
офицер, а настоящий культ личности. Во все лезет, всем старается заправлять.
Репкина это раздражало до крайности. Воинская служба должна строиться на
взаимном доверии. Как можно идти в бой, а тем более в разведку, если ты не
доверяешь тем, кто рядом с тобой? Командир просто обязан доверять подчиненным, а
уж они его не подведут никогда.
Злиться Репкина заставляло то, что сразу после появления на службе майора
Ларькова упали его заработки. Две заявки Манапа на два десятка гранат РГД он ещё
так и не выполнил.
Навстречу Репкину шел Федя Кулемин, мрачный и злой. Он веселел только
после принятия стакана "слезы пророка", как называл местную самогоночку, а до
этого лютовал смертной лютостью.
Увидев Репкина, Кулемин махнул рукой, привлекая к себе внимание.
- Ты куда, голубь мира, пропал? Там майор Ларьков землю роет, тебя все
ищет. У него сидит капитан из прокуратуры. Ты им срочно понадобился.
- Иду, ну их всех в Катманду! - ответил Репкин и беспечно махнул рукой:
мол, отстань.
А самого кинуло в жар и пот, отчего он сразу стал злым, как собака. Он
давно уже ожидал какой-нибудь подлянки от этой дурацкой жизни, и вот она - на
тебе! Как теперь жить человеку, который делает свой бизнес и вынужден всех
опасаться? Как?! Надо же, суки, вынюхали что-то теперь зажмут в угол и начнут
тянуть жилы. Нет уж, хренка вам с бугорка, господа хорошие!
Репкин круто свернул в переулок и направился к дому, в котором
квартировал. Быстро достал из заначки нож, пистолет Макарова, прихватил и сунул
за пазуху пачку баксов, перетянутую красной резинкой.
- Нет уж, хренка вам, господа! Репкин не Чапаев. Чтобы спастись ему через
Урал плыть не надо. Он так уйдет, и потом ищите Репкина, если нужен, а вы ему до
Фени.
Прямым ходом прапорщик двинулся на базар и вскоре уже стоял возле обувной
палатки Джохара, которого местные жители называли Рамазаном.
- Я горю, - сказал Репкин, взяв в руки полуботинок, блестевший лаком. - Ты
обещал мне новые документы. Можешь помочь прямо сейчас? Нужно по быстрому
сматывать удочки.
- Если обещал, значит будет, - сказал Джохар озабоченно. - Сейчас иди к
автостанции. К тебе подойдет человек. Спросит прикурить...
До автостанции Репкин дойти не успел. По пути его догнал старенький
красный "Москвич" с местным номером. Передняя правая дверца приоткрылась.
- Э, прапорщик! Дай прикурить... - и сразу же за этими словами последовала
команда. - Быстро садись.
Задняя дверца широко распахнулась. Из машины наружу выскочил молодой
парень и подтолкнул прапорщика.
- Садысь, садысь!
Когда Репкин расположился на заднем сидении, с двух сторон его сжали
крепкими плечами молодые парни. Один из них, тот, что сидел слева, накинул на
голову прапора большой полиэтиленовый пакет и сжал его на шее. Репкин два раза
судорожно вдохнул вонький дурманящий эфир, который заранее плеснули в пакет,
захрипел и обвис, погрузившись в туман балдежа.
"Москвич" с бумажным пропуском "МВД Дагестана" на ветровом стекле выскочил
из города и покатил в сторону Калининаула.
В тот же вечер в лесу на берегу реки Ярыксу неподалеку от аула Гиляны
сопровождавшие прапорщика ребята передали его с рук на руки группе боевиков.
Придя в себя, Репкин не сразу понял всю глубину вероломства Джохара и
пытался объясниться с окружившими его бородачами.
- Мужики, это ошибка. Я свой. - Репкин утер рукавом вспотевший лоб и ткнул
себя в грудь толстым пальцем. - Я ваш...
Он засуетился, достал из кармана деньги, которые ему отдал Джохар. Потряс
двумя сотенными билетами.
- Это ваши мне заплатили. За сведения. Я свой. Понимаете? С вами. Аллах
акбар!
Арабы, бородатые, смердевшие перебродившим потом, стояли, явно не понимая
что им старался объяснить перепуганный русский. Они видели его растерянность,
слышали невнятное лепетание и понимали: вояка, попавший в крутой переплет,
испытывает смертельный ужас. Он готов на все. Чтобы откупиться предлагает
деньги. Чтобы избежать расплаты кричит "Аллах акбар!"
Командир отделения Хуссейн сделал шаг вперед и вырвал из рук Репкина
банкноты. Посмотрел на них, сложил пополам и сунул в карман. Сказал по-русски
универсальную фразу: "Давай, давай" и отошел, не обращая внимания на стенания
Репкина.
На трех замызганных дорожной грязью джипах подкатил амер Хаттаб со своей
охраной. Едва головная машина притормозила, дверцы распахнулись и наружу
высыпали мюриды - соратники и телохранители араба. Они взяли автоматы
наизготовку и только потом из второго джипа вылез Хаттаб. Он огляделся, заметил
пленного и, не подходя к нему, махнул рукой:
- В машину его!
Амер торопился. Он ехал в аул Симсир, куда доставили четырех солдат
федеральных войск, взятых в плен несколько дней назад.
Исполнительный Хуссейн крепким пинком в зад подтолкнул прапорщика к
последнему джипу. Репкина тут же подхватили несколько жилистых рук и втянули в
открытый кузов.
Мгновение спустя машина тронулась вдогонку за двумя первыми, а прапор
лежал на жестком металле под ногами боевиков.
После того, как Хаттабу радист Салах доложил неприятную новость о том, что
в горный район аула Кенхи отправился отряд русских диверсантов, сообщение о
взятие в плен сразу нескольких солдат федеральных войск принесло некоторое
успокоение кипевшей от ярости душе. В последнее время дела шли совсем не так,
как хотелось бы и Хаттаб злился. Он видел, что даже те его соратники, которые
никогда не сомневались в своем командире, начинали бояться будущего. Этот страх
трудно вытравить из чужих душ молитвой и заговором. Его можно задушить только
другим, ещё более сильным ужасом. Поэтому Хаттаб и поспешил в Симсир, где
существовала возможность показать своим мюридам, что ждет тех, кто пытается
противостоять воинам Аллаха.
Перед приездом Хаттаба пленных построили на лысом пригорке в стороне от
аула. Они стояли рядом друг с другом, понимая, что ничего хорошего судьба никому
из них не сулит.
Солдаты были похожи на проростки картофеля, которые пробились из вялых
клубней в темном сыром подвале. Узкоплечие, недокормленные с прозрачными
восковыми лицами, лопоухие, коротко стриженные, с глазами испуганно затаенными в
темных глубинах глазниц, они жались один к другому, словно старались в тесном
общении обрести потерянную уверенность. Им недоставало еды дома, когда они
приближались к возрасту, который позволял призвать их в армию; им не хватало
солдатской пайки, чтобы налиться мужской настоящей силой, когда их одели в
военную форму. Потом, когда они научились разбирать и собирать автомат
Калашникова, их отправили в Дагестан, как им объяснил пламенный комиссар
демократического правительства, чтобы покончить с чеченскими террористами и
бандитами.
В первый же день прибытия в заданный район всех четверых командир взвода,
безбровый с белесыми глазами лейтенант Пыжиков направил на левый фланг батальона
в боевое охранение.
Выйдя к высоте, которую им указал командир, солдаты начали обустраиваться.
Для укрытия он нашли удобную яму. Из неё когда-то брали камень на строительные
нужды, потом забросили. Края ямы обсыпались, бока поросли бурьяном, и она
показалась солдатам убежищем надежным и удобным. Они вповалку улеглись у одной
из стенок, для тепла прижавшись друг к другу. Договорились, что по очереди будут
нести охранение.
Формально виноватым в том, что произошло потом, можно назвать рядового
Ивана Нечипая, который нес караул в три часа ночи. Но по честному в нагрянувшей
на солдат беде вины его не так уж много. Четырех бедолаг, избравших для укрытия
яму, боевики приметили ещё в светлое время. Три бородача из отряда иорданца
амера Хаттаба устроились в кустах на краю кручи, которая нависала над долиной и
прекрасно видели, что творится внизу под ними. В тройке боевиков один был
вооружен ручным гранатометом, второй пулеметом, а третий - снайперской винтовкой
Драгунова с прекрасным оптическим прицелом. Все они имели прекрасную возможность
перещелкать солдатиков едва те заняли для ночевки яму. Для этого хватило бы
одной гранаты, длинной прицельной очереди из пулемета или четырех выстрелов
снайпера. Но боевики избрали иной вариант. Они решили повязать солдат живьем и
привести к Хаттабу в подарок. За это им светило получить материальное
вознаграждение, плюс право сексуально позабавиться с пленными, и, наконец,
испытать удовольствие получить право собственноручно в присутствии всего отряда
перерезать цыплячьи шеи солдат ножами.
Когда стемнело, солдаты даже не попытались сменить позицию и остались в
яме на ночь. Караульный, которому поручалось охранять покой группы, сидел на
краю ямы, свесив в неё ноги и держал автомат на коленях. Он, конечно,
вслушивался в тишину, крутил головой, но когда пост принял Иван Нечипай, команда
была обречена. Никто - ни медики, призывавшие Ивана в армию, ни его командиры не
знали - у парня "куриная слепота". Он терял зрение с наступлением темноты и
превращался в крота.
Их взяли как куропаток, не позволив даже трепыхнуться. И вот они стояли
перед гогочущей группой арабов, которых эмиссары "Мусульманского братства"
собрали на базарах ближневосточных стран, чтобы воевать под зеленым знаменем
ислама за суточные выплаты в зеленых американских долларах.
Приезда амера Хаттаба удачливым боевикам пришлось ждать достаточно долго.
Полевой командир где-то задерживался. Планы, которые он и Басаев с таким
вдохновением намечали, рушились один за другим. Они не учли главного - новой
тактики русских, которую внес в действие федералов новый командующий генерал
Шалманов.
Пока великий амер боевиков Хаттаб у заднего колеса джипа справлял малую
нужду, услужливый Хуссейн взашей подогнал прапорщика Репкина к пленным солдатам
и поставил на правом фланге небольшой шеренги.
Оправившись, Хаттаб снова принял привычный для него командирский вид.
- Раззак, - сказал он своему переводчику, - пойдем посмотрим, кого там
поймали наши герои.
Хаттаб приметил парнишку-узбеченка Раззака, в числе добровольцев,
прибывших воевать в Чечню из разных мест. Раззак окончил духовную исламскую
школу - медресе в Бухаре. Он знал наизусть весь Коран и одинаково свободно
говорил на узбекском, арабском и русском языках.. Амер быстро понял, что как
боевая единица хилый парнишка в строю ничего не стоит, а вот хорошим
переводчиком он ему послужит. Амер сразу приметил и то, что у юноши розовые
пухленькие щечки, узкая талия и круглая, аккуратная, аппетитно покачивавшаяся
при ходьбе попка. Уже на третий день пребывания Раззака в отряде, Хаттаб увел
переводчика в сторону и спустил с него штаны.
Это ничего не значило, что у амера уже была законная жена Фатима Бидагова,
дочь мухтара даргинского села Карамахи. Моджахеду, ведущему джихад и оторванному
от ложа супруги никто не может запретить совершать акт с мужчиной - истнах,
который неверные лицемерно окрасили в голубой цвет.
Трудно сказать, какое уложение священной книги ислама помогло Раззаку
смирится с положением наложника, но он принял эту роль без сопротивления.
О том, что проводник в поле заменяет суровому Хаттабу жену, в отряде знали
все и никто на прелести переводчика больше не посягал.
- Пошли, - сказал Хаттаб и ласково потрепал Раззака по щеке: он знал, что
пустит русским кровь и это его возбуждало.
Первым допрашивали Репкина, по виду которого нетрудно было определить, что
он самый старый и потому старший среди пленных.
- Я с вами, - отвечая на первый вопрос, в отчаянии простонал Репкин. -
Добровольный помощник. Я работал с Джохаром.
- Наш значит? Хорашо, - довольно сказал Раззак.
- Вы его обыскали? - спросил Хаттаб с подозрением.
- Сейчас, амер, - с готовностью отозвался Хуссейн. Он тут же
ощупал карманы прапорщика и вынул из его бокового кармана пистолет.
- Это твой? - спросил переводчик.
- Мой.
- Карашо, - сказал Хуссейн, который уже поднабрался русских слов.
Затем из внутреннего нагрудного кармана прапорщика он извлек пачку
долларов, перетянутых красной резинкой.
- Твой?
- Мои.
- Карашо, - сказал Хуссейн.
Остекленевшими глазами Репкин наблюдал, как его баксики скрылись в чужом
кармане.
- Э, - сказал переводчик, - не надо, не волновай. Ты наш, деньги тоже
наши. Верно?
Раззак перевел слова Хуссейна Хаттабу, и тот сыто зареготал.
- Давай поговорим с другими, - приказал он Раззаку, не удержался и положил
ему на плечо тяжелую руку
Хаттаб внимательно осмотрел на пленных и обнаружил у одного из них
типичные тюркские черты - узкий разрез глаз, широкие скулы, жесткие упрямые
волосы.
- Спроси, кто он, - приказал Хаттаб Раззаку.
- Амер спрашивает, как тебя зовут? - сказал тот по-русски.
- Нури.
- Нуралла, Нурмухаммад, Нурали или Нураддин?
- Какая разница?
- Для безбожника может её и нет, но для верующего она велика. - Раззак
возмутился невежеством пленного. - Нураала - свет Аллаха, Нурмухаммад - свет
пророка Мухаммада, Нурали - свет имама Али, Нураддин - свет веры. Понимаешь
разницу?
- О чем вы болтаете? - нетерпеливо спросил Хаттаб. Тот объем русских слов,
который он приобрел в Чечне, не позволял ему понять всего, о чем говорил
переводчик с пленным.
- Я выяснял, великий амер, как правильно звучит имя этого отступника.
- Он что, мусульманин?
- Да, амер.
- Откуда?
- Из Башкирии, амер.
- Дайте ему автомат, - приказал Хаттаб. - Если он убьет всех этих
неверных, я прощу его и возьму в отряд. Объясни ему мою волю, Раззак.
Раззак, презрительно улыбаясь, перевел слова Хаттаба. От себя он
присовокупил объяснение, что если пленный не повинуется, ему отрежут башку
первому, чтобы неверные русские свиньи видели, что их всех ждет.
- Согласен? - спросил Раззак.
Сил ответить словами у Нури не хватило, и он смог только кивнуть.
- Дайте ему оружие, - приказал Хаттаб.
Нури взял автомат, который ему протянул худой араб с нездоровым румянцем
на щеках, и первым делом отщелкнул магазин. Рожок был пуст.
Нури отбросил ненужную железку, и она звякнула, упав на камни.
- Оружие без патронов не стреляет, - сказал он переводчику. - Решили надо
мной посмеяться? Хрен вам!
Хаттаб расплылся в довольной улыбке, тряхнул бородой, кокетливо
заплетенной в косички как у хеттского жреца. Кивнул своим.
- Дайте ему заряженный.
Бородатый круглолицый араб отсоединил магазин от своего "калаша" и
протянул Нури. Тот вставил рожок в гнездо. Потом передернул затвор, вогнал
патрон в патронник. Осторожный Хаттаб сразу отошел и встал за спиной парнишки.
Тот направил оружие на прапорщика.
- Значит, ты был их подтиркой, собачье дерьмо?!
Автомат громким стуком отмерил расход всего трех патронов.
Репкин схватился за живот обеими руками, так будто старался зажать все
дырки, из которых вместе с кровью уходила его жизнь.
Он умер, так и не поняв, насколько мудрее его был старый еврей, решивший
хотя бы на две минуты приостановить военную машину, чтобы сделать свой бизнес.
Во всяком случае для него этот капитал был бы честным и чистым, без крови на
каждой банкноте. Это был бы капитал, который сберег нескольких людей, не убитых,
не искалеченных на мгновение прекращенной войной.
Ничего не понял Репкин в жизни, ничего не понял перед смертью, а уж после
неё понять что-либо не дано никому.
Хаттаб плотоядно захохотал. Он знал, что расправа со своими не спасет
жизнь солдата. Не страх за свою шкуру превращает правоверного в моджахеда, а
только вера в Аллаха, которой у этого выкормыша безбожья не было и не будет.
- Давай, давай других! - прерывая паузу, подтолкнул солдата словами
старательный переводчик.
- Даю! - закричал Нури голосом, полным отчаянья и решимости.
Сделав правой ногой шаг назад, он развернулся лицом к арабам. Не поднимая
оружия, прямо с руки от живота полоснул длинной очередью по толпе бородачей,
которые с интересом ожидали конца представления. Первые пули попали в
переводчика, сбили его с ног, отбросили на спину..
Внезапный огонь застал бандитов врасплох. Никто из них даже не попытался
вскинул оружие... Промахов Нури не сделал...
Хаттаб выстрелил солдату в затылок. Но это произошло уже в тот момент,
когда автомат Калашникова, выжрав полный рожок патронов умолк.
В воздухе пахло пороховым дымом и свежей кровью.
По натуре араб никогда не был бойцом. Выйди против него кто-то с кулаками
один на один, Хаттаб не продержался бы и одного раунда. Он вырос и заматерел в
расправах над безоружными. Он пьянел, когда понимал, что жертва не окажет
сопротивления, что властен над её душой и телом. Его мозги отключались, когда он
чуял запах крови. Он мгновенно заводился, глаза расширялись, руки начинали
дрожать от возбуждения, сердце билось бешено, как в минуты сладострастного
обладания женщиной.
Не было таких мук и издевательств, которые бы не испробовал на своих
пленниках араб, состоявший из алчности, злобы и похоти.
Он с азартом перерезал человеку горло, макал в горячую липкую кровь пальцы
с куцыми грязными ногтями и мазал лица сообщникам, приобщая их к кровавому
беспределу.
Он вспарывал животы, извлекал наружу кишки. Вот, мол, смотрите, какие муки
уготованы отступникам веры в мусульманском аду - джаханнаме.
Опустив автомат, Хаттаб зашелся в истерическом крике:
- На куски! Режьте их на куски! Пластайте ножами!
А сам подскочил к уже мертвому Нури и долго бил его ногой в лицо,
превращая его в кровавое месиво...
Три дня и ночи, проведенные группой Полуяна в горах, с ночевками на голой
земле у трескучего костра, отделили её глухой стеной от того, что принято
называть цивилизацией. После запрета бриться, все обросли щетиной, камуфляж
приобрел не хватавшую ему помятость и пропах смолистыми запахами дыма.
Каждое утро начиналось с обязательных марш-бросков по кручам.
Ярощук уже втянулся в пробежки. В тот раз он двигался головным по тропе,
которая от родника змеилась по склону среди цепких кустов терновника и
забиралась все выше и выше. За ним на удалении в несколько шагов бежал Резванов.
Неожиданно Ярощук обо что-то споткнулся и ему под ноги из кустов
выкатилась пустая консервная банка. Ярощук инстинктивно подпрыгнул и
остановился.
- Откуда она тут? - спросил он с подозрением, поднял жестянку и посмотрел
на нее. Посмотрел на этикетку. - Надо же, это наша.
Вся группа уже подтянулась к Ярощуку и собралась вместе.
Таран взял протянутую ему жестянку и передал Полуяну. Тот потряс банкой, в
которой загремели положенные внутрь камешки.
- Все, мужики, - сказал Полуян хмуро. - Одного человека мы потеряли. Не
начиная войны. Это мина-растяжка. Единственное, что спасло нас - Столяров по
моему указанию прикрепил поводок не к гранате, а к банке...
- Господа генералы, - сказал Столяров насмешливо, - на этих тропах нужно
забыть привычки городского асфальта. Эти горы не ждут альпинистов. Это
стреляющие горы. Здесь надо ходить не ногами, а в первую очередь глазами. Минырастяжки
- вещи гнусные. Их ставят на разных уровнях. На низком, когда
рассчитывают, что поводок заденут ногой. Как то было в сегодняшнем случае. А
среднем, чтобы поводок оказался в метре - метре двадцати над землей. Ночью и на
лесных тропинка такую мину подрывают грудью. Наконец, третий вариант. Поводок
растягивают на высоте около двух метров. Сюрприз срабатывает, когда бронетехника
задевает растяжку антеннами. Всех, кто сидит на броне, поражают осколки. Хороший
минер может поставить две гранаты с разных сторон дороги и закрепить поводок к
кольцам чек обоих...
- Двинулись дальше, - подал команду Полуян. - Головной - Резванов.
Так они прошли свои дневные десять километров и после обнаружения
очередной мины меняли направляющих.
Теперь каждому стало ясно, почему вчера Столяров все время шел позади и
постоянно отставал от группы. Он успел понаставить на тропах столько сюрпризов,
что к обеду у всех асфальтовая беспечность уступила месту внимательности и
осторожности.
Вечером у костра Полуян подвел итоги вольной жизни туристов и объявил:
- Завтра выступаем.
Они отправились в путь едва забрезжил рассвет. Впереди шли два автоматчика
- Столяров и Резванов, за ними семенил караван ишачков, который вел Бритвин.
Колонну замыкали Полуян, Ярощук и Таран.
Вдоль склонов хребта Кад протекают две речки - притоки Андийского Койсу: с
северной стороны - Тиндинская, с южной - Хварши. Истоки обоих в ледниках
западного плеча Богосского хребта, который тянется от границы с Грузией вглубь
Дагестана и служит водоразделом двух Койсу - крупных притоков Сулака -
Андийского и Аварского.
Полуян решил вести группу по северным склонам Када, вдоль русла
Тиндинской.
К вечеру они успешно выполнили задачу первого дня - сделав крюк, обошли
стороной перевал Аридамеэр, по которому проходила торная дорога, перевалили
Богосский хребет, спустились с него на западную сторону и вошли в леса, которые
тянулись о Андийского Койсу. Если судить по карте, их маршрут не превышал
пятнадцати километров, но подъемы и спуски увеличили расстояние почти вдвое.
Полуян был доволен: его команда могла бы идти даже быстрее, но людей
сдерживали ишаки. Старательные животные с поклажей на спинах, двигались по горам
с осторожностью, и подгонять их не имело смысла. Рассчитывая скорость ордера -
походного строя кораблей, за основу берут скорость самого тихоходного судна.
Полуян, намечая маршрут дня, имел в первую очередь способности ишаков.
На исходе дня они подошли к лесному массиву. Этот лес рос не для людей, а
только для себя самого. Деревья здесь прорастали из семян, ростки их пробивались
наружу сквозь сумрак, создаваемый кронами старых гигантов, крепли и незаметно
набирали силу. Приходило время и старики, не дававшие ходу молодой поросли,
гибли на корню, умирали и оставались торчать, вздымая голые ветви к небу, как
руки, молящие о пощаде. Древоточцы тут же начинали работы. Они прогрызали
множество тайных ходов под морщинистой броней коры, пожирая вкусные ля них части
древесины. Дятлы в красных шапочках, не переставая стучали носами по коре,
пробивая в поисках прожорливых червей множество дыр, расширяя щели.
Постепенно кора трескалась и опадала. Ветры доламывали то, что
основательно подгрызли пожиратели древесины. Старожилы, немногим не дотянувшие
до полного века, падали, окончательно уступая поле жизни молодому, быстро
набиравшему силы подросту.
Идти по такому лесу трудно, и Полуян вел группу по опушке. Так было
удобней и сохранялась возможность при острой необходимости быстро свернуть в
чащу, укрыться в лесу.
По мере того, как склон уводил людей все выше и выше, лес начинал редеть,
уступая место альпийскому лугу. Трава здесь росла густая и буйная, доходя людям
до пояса. Но постепенно пологий склон стали сжимать камни, выступавшие из земли
и трава становилась все ниже ростом и росла только в прогалах между скалами.
Они поднимались все выше и выше. С каждым шагом крутизна требовала все
большей затраты сил. Мало того, что людям приходилось самим одолевать высоту,
они вынуждены были тащить за собой ишаков. Утомленные подъемом животные в полной
мере испытывали кислородное голодание. Они то и дело упрямо останавливались и,
опустив морды, судорожно дышали. Бока их, мокрые от пота, тяжело вздымались и
опадали.
К полудню они вышли к горной реке. Прозрачный, весело шумевший на
перекатах поток сжимали с обеих сторон сырые каменные отвесы. Казалось, вода
рядом - свежая, вкусная, только пей и пей, но добраться до нее, чтобы напиться
не так-то просто. Последние пять-десять метров спуска к ложу реки стояли глухими
неприступными стенами. Спуститься к воде можно было лишь на канате.
Бритвин, после того как они прошли по карнизу около часа, остановился и
сказал с восхищением:
- Во Баб-эль-Манеб! У воды и от жажды умрешь, не напьешься. Кто пить
хочет?
Оказалось пить хотели все.
- Эх, ребята! Чтобы вы без меня, - сказал Столяров. Он достал из вьюка
брезентовое ведро из которого поил ишачков, привязал к ручке веревку.
Вода была холодной и удивительно вкусной.
Полуян с усмешкой подумал, как быстро в горах отлетают от людей
предубеждения цивилизации: никто не выразил неудовольствия тем, что ведро в
одинаковой мере послужило им и ишакам одновременно. Все они уже ощущали себя
единой командой.
Ночевали на пологом склоне горы, покрытом кустарником. Костра не
разводили. Поднялись с рассветом, поеживаясь от холода.
Высота и вчерашний большой переход не оказали существенного влияния на
людей. Видимых признаков усталости Полуян ни в ком не замечал. Это его
порадовало.
После завтрака они навьючили ишаков и тронулись в путь.
Идти пришлось в гору, пологий тягучий склон которой покрывал редкий
буковый лес..
Двигались медленно. Передвигаться в горах так, как привыкли к этому
горожане, где спешка и толчея подгоняют людей к бессмысленной гонке, заставляя
их бежать за троллейбусами или к закрывающимся дверям вагонов метро, Полуян не
мог позволить ни себе, ни товарищам. Он всячески старался помочь им отбросить
городские привычки и принять неторопливый ритм жизни горцев. Конечно, можно было
достичь водораздела и быстрее, но что даст выигрыш в полчаса, если на
восстановление затраченных сил потом потребуется в два раза больше времени?
Особенно хорошо людям отучиться от спешки помогали ишаки. Маленькие
лошадки двигались по склону осторожно перебирая ногами и никакие силы не могли
заставить их шагать быстрее.
Полуян с интересом наблюдал за Бритвиным, который на первых порах все же
пытался подгонять свою длинноухую команду, но в конце концов был побежден
спокойствием и упрямством ослов и смирился, приняв темп, навязанный ему
животным.
Чем ближе они подходили к перевалу, тем Полуян острее замечал, что
начинает нервничать. Нет, он не испытывал страха, но в нем росла напряженность.
Он попытался разобраться в том, что его тревожит и понял: причина беспокойства в
неопределенности, которую таила в себе обстановка на перевале. В глухой
местности вероятность встречи с людьми была ничтожной. Но если где-то в округе
имелся хотя бы один отряд боевиков, то умный и осторожный командир мог посадить
на перевале секрет.
Полуян поднял руку. Не произнося ни слова, двумя указательным пальцами как
регулировщик движения качнул вперед, показав Столярову и Резванову, что им
следует уйти вперед.
Предосторожность оказалась не лишней.
Некоторое время спустя Резванов вернулся к отряду.
- Справа по другому склону горы примерно в километре от нас движется
группа людей.
Полуян вместе с Резвановым вышли на гребень. Оттуда в бинокль отлично
просматривал противоположный склон и долина, лежавшая у его подножья.
Судя по всему отряд составляли опытные вояки. Несмотря на то, что
местность позволяла им идти плотной группой, отряд растянулся в колонну по
одному, строго выдерживая дистанции.
- Раз, два, три, - считал людей Полуян. - Двадцать два, двадцать пять,
двадцать восемь...
Замыкали колонну шесть вьючных лошадей, которых цугом по две вели в поводу
погонщики и боевое охранение из трех человек, вооруженных пулеметом и
автоматами.
Ни миномет, ни граната, ни пулеметная очередь, с какой бы стороны ни
прицеливаться, существенного урона такой группе нанести не могли.
- А ведь у нас с ними одна дорога, - сказал Резванов. - Они туда же, куда
и мы. Что станем делать, командир?
- Думать.
- Ситуация, - сказал Столяров, наблюдавший за колонной дольше других. -
Это явно не наши. Ввязаться с ними в бой, хуже не придумаешь. Один против пяти -
что-то не вдохновляет. А если сообщить нашим?
- Наши, это кто? - спросил Полуян.
- Выйти на Шалманова. Объяснить ситуацию.
- Нет.
- Почему?
- Мы не можем раскрывать себя, раз. У нас нет позывных Шалманова и кодовых
таблиц, два... Наконец, я не могу ставить под удар наше дело, - Полуян говорил
неторопливо, старательно подбирая слова. - Что это боевики, которые идут в Чечню
через Дагестан сомнений не может быть. Нас они не видят, это точно. Судя по
всему, они свернут к какому-нибудь аулу. Мы возьмем южнее и уже через день о них
забудем.
- И все же, - сказал Резванов озабоченно, - двадцать восемь боевиков с
вооружением, втянутых в пешие переходы - сила серьезная. Я согласен, это явно не
отряд врачей без границ. Разогнать такую компашку не мешало бы...
- Нет, - твердо отрезал Полуян. - Уходим южнее. Мы с ними разойдемся.
Они изменили маршрут: не переваливая хребет быстро стали уходить на юг.
Для маскировки слегка углубились в буковый лес. Вдоль опушки двигался
только разведозор.
Первым сигнал тревоги подал Бритвин. Он заметил человека, который
находился впереди метрах в двадцати. Он небольшими бросками передвигался вдоль
кромки леса и явно был насторожен. Об этом свидетельствовало его стремление
быстро преодолевать прогалы между деревьями. Оказавшись под укрытием ствола,
человек замирал, вытягивал шею, осторожно оглядывал склон. В правой руке он
держал короткоствольный автомат, хотя ни разу не сделал попытки нацелить его во
что-либо.
Бритвин огляделся, стараясь понять нет ли поблизости других людей. Ничего
подозрительного не заметил.
Приняв решение, Бритвин затаился за стволом векового бука с бурой
потрескавшейся корой и замер в ожидании.
Человек медленно приближался. Он ступал, едва поднимая над землей ноги,
словно скользил по льду, при этом не создавал никакого шума. Теперь Бритвину
стало ясно, что их отряд не замечен.
В том, как ему предстояло поступить Бритвин ни мгновения не сомневался. Он
приготовил боевой нож, плотно сжал ладонью рубчатую рукоятку так, чтобы рука
оперлась в крестовину...
На войне грань между жизнью и смертью чрезвычайно тонка, но разные люди
видят и воспринимают её по разному.
Артиллерист, посылающий смертоносные снаряды на несколько километров
вглубь территории противника, не видит ни разрушений, ни рук и ног, которые
разбрасывают по сторонам мощные взрывы.
Снайпер, выцеливающий врага в оптический прицел и даже видящий как тот
падает, не может быть уверен в том убил ли он человека или нет.
Иное дело спецназовец, несущий смерть на острие своего ножа, вынужденный
бить в упор, ощущающий сопротивление чужого живого тела, слышащий хруст чужих
связок и костей.
За солдата, ведущего дистанционный бой, решения принимает его командир,
который берет на себя ответственность за чужую смерть в момент, когда подает
команду "Огонь!"
Спецназовец, разведчик, диверсант принимают решения сами и переложить
ответственность за них на кого-то другого у них нет возможности.
Неизвестный, стронув сухую листву ногой, обутой в кроссовку, миновал
дерево, за которым затаился Бритвин.
Секунда и тот увидел чужую спину, плотно обтянутую зеленой выцветшей на
солнце курткой-ветровкой. Вложив всю силу в удар, Бритвин в стремительном рывке
ударил рукояткой ножа в затылок неосторожному автоматчику.
Привести сраженного ударом Бритвина человека удалось только после десяти
минут беспрерывных стараний реаниматора Ярощука.
Пленный оказался чеченцем из глухого горного аула Хуландай. Русским он
владел на уровне "твоя моя не понимай" и допрос проводил Резванов.
Чеченец, которому не было и двадцати, явно не был готов к происшедшему и
не сразу понял, что с ним. Молчаливые бородатые люди, склонившиеся над ним,
туман в голове после оглушающего удара, вопросы, которые задавались на отличном
южном диалекте чеченского, заставили парня решить, что произошла ошибка.
- Я шел вас встречать, - сказал он слабым голосом.
Резеванов сразу понял свое преимущество и спросил:
- Ты из какого отряда? Кто командир?
- Майор Астемир Везирханов, - сказал парень.
- Тебя самого как зовут?
- Саду, господин.
- Ты шел так, Саду, что мои люди приняли тебя за чужого, - объяснил
происшедшее Резванов.
- Я остерегался, господин.
- Куда тебе приказано нас отвести?
- Здесь неподалеку есть пещера. Там для вас запасы еды и боеприпасы.
- Их охраняют?
- Да, там нас ждут два человека. Ширвани и Юсуф.
- Так мало?
- У них засада перед узким карнизом, амер. Двоих с пулеметом и винтовкой
там достаточно, чтобы сдержать сто человек.
Сломала игру нетерпеливость Тарана.
- Что он там лопочет? - спросил он Резванова, и Саду, должно быть поняв
все, замолчал.
- Кто тебя за язык тянул?! - вспыхнул Резванов. - Он же нас за своих
принял!
- Во, Баб-эль-Мандеб! - Бритвин расстроено хлопнул себя руками по ляжкам.
- Ты хоть что-то из него вытянул?
- Именно кое-что, - сдержав раздражение ответил Резванов. - Что теперь
делать с ним?
Полуян взял правую кисть парня и ощупал указательный палец. На второй
фаланге нащупал фасолину ороговевшей кожи. Такую мозоль набивают стрелки,
которым приходится регулярно палить из автоматов.
- Скажи ему, пусть помолится, - сказал Полуян Резванову. - Больше мы для
него ничего сделать не можем.
- Аллах акбар! - помертвевшими губами проговорил Саду.
Ширвани, боевик из аула Тазбичи, уже вторую войну не выпускал из рук
снайперскую винтовку.
Великий кормчий китайцев Мао Цзэдун говорил, что винтовка рождает власть.
К власти Ширвани не стремился, но вот деньги, которые ему приносила стрельба,
брал охотно. Именно с винтовкой в руках он обрел для себя и двух рабов, которых
он держал дома в подвале новой усадьбы, которую построил для всей семьи
Шовхаловых.
Вместе с Юсуфом Салмановым Ширвани занял удобную позицию перед горным
узким карнизом, по которому шел единственный путь через этот хребет в Южную
Чечню.
По приказу своего командира Астемира Везирханова они охраняли полевой
склад боеприпасов, предназначенный для вооружения групп наемников, которые шли в
Ичкерию через Азербайджан и Дагестан.
Для встречи очередного отряда они выслали вперед Саду Шовлахова, который
приходился племянником Ширвани. И теперь ждали его возвращения.
Неожиданно на узкой тропе появился человек. Он медленно шел по карнизу,
словно выверяя каждый шаг. Заложенный за спину посох, он придерживал руками,
согнутыми в локтях. От посоха тянулся повод, прикрепленный к уздечке ишака.
Покорное животное, помахивая ушами плелось за хозяином.
Человек был чужим и ходить ему в этих местах было незачем. Ширвани подвел
мушку под черную бороду.
У каждого хорошего стрелка бывает излюбленная точка прицеливания. Ширвани
предпочитал простреливать шею. Человек от такой раны редко умирал сразу. Он
мучался - хватался за горло, хрипел и видеть это было приятно. Уходя из жизни
твой враг должен терпеть муки и понимать, что именно ты достал его и заставил
страдать, прежде чем позволить душе уйти из тела.
- Я стреляю, - сказал Ширвани, выбирая свободный ход спускового крючка.
- Нет, - сухо сказал Юсуф Салманов. - Убери винтовку. Узнаем, кто такой и
что ему здесь понадобилось.
Ширвани прислонил винтовку к стволу бука, за которым выбрал позицию, и
вышел на тропу. Юсуф, держа автомат у бедра, встал рядом с ним.
- Ассалам алейкум, - произнес незнакомец и у обоих боевиков не осталось
сомнения, что тот чеченец.
- Салам, - сокращая формулу приветствия, ответил Юсуф и опустил автомат
стволом к земле. По его круглому лицу прочитывалась крайняя степень любопытства.
Два пистолетных выстрела, произведенные Резвановым с левой руки тут же
решили дело. Правой он с трудом удержал перепуганного стрельбой Радуя.
Путь был свободен.
Резванов не произнося ни слова, дважды включил рацию, послав в эфир
громкие щелчки.
Группа, выйдя из леса, тут же тронулась в путь.
Тропа тянулась по узкому карнизу, который опоясывал скалы, обозначая
переход каменного отвеса в крутой наклонный откос. Полуян шел осторожно,
стараясь плотнее держаться возле стены и осматривал путь метр за метром. За
небольшим выступом карниз поворачивал к югу, делая плавный полукруг. Полуян
прошел ещё двадцать шагов, когда увидел, что стена в этом месте расколота мощным
тектоническим сдвигом. Образовавшаяся щель, узкая внизу, клином расширялась
вверх. Пустое пространство плотно забивали каменные глыбы разных размеров.
Видимо, многие годы осколки скалы скатывались вниз и застревали в расселине. Они
нависали над карнизом огромной неподвижной угрозой. Неожиданный толчок, а в
горах его могут вызвать не только землетрясения, но и удары молнии, даже грохот
грома, мог породить могучий камнепад.
Самым трудным делом в этот раз оказалось заставить ишаков идти по карнизу,
который нависал над пропастью. Животные упрямо отказывались делать первый шаг.
Приходилось каждого тянуть за поводья, одновременно подталкивая руками в круп.
Только сделав несколько шагов и убедившись, что под ногами надежная опора,
животные уже равнодушно шли навстречу судьбе.
Вскоре группа пришла к месту, где их ждал Резванов. Он успел оттащить
убитых боевиков за деревья и рассматривал найденные при них личные документы -
паспорта советского образца и удостоверения, выданные правительством Ичкерии..
Укрыв животных в лесу, все начали искать пещеру, о которой успел сообщить
Саду Шовлахов.
Первым её обнаружил Таран, обратив внимание на едва заметно натоптанную
среди камней дорожку.
Черный проход, похожий на треугольник вел в глубину поросшей лишайниками
скалы.
- Осторожно, - предупредил всех Таран, когда группа собралась возле входа
в каверну, - там может стоять растяжка.
- Почему может? - спокойно сказал Столяров. - Она и стоит.
Сейчас факир будет работать. Всех прошу отойти.
Первым по праву сапера внутрь вошел Столяров.
Пол пещеры был гладким и скользким как стекло. Должно быть подземный
коридор промыла вода, выгладившая камни до блеска.
Столяров шел осторожно, подсвечивая фонариком под ноги. Хотя потолок
находился высоко инстинкт самосохранения заставлял на всякий случай пригибать
голову.
Метрах в десяти от входа коридор превращался в огромный зал. Где-то слева
из темноты слышалось урчанье воды.
После того, как Столяров дал разрешение, под гулкие своды скалы вошли
остальные. Их глазам открылось впечатляющее зрелище.
В пещере, сложенные один на один, лежали зеленые стандартные ящики с
противотанковыми гранатами для ручных гранатометов. Рядом стояло несколько
упаковок, в которых под прозрачным полиэтиленом виднелись банки консервов.
Арабская вязь на этикетках убедительно свидетельствовала о том, откуда
поставлено продовольствие.
Ярощук пригнулся, посветил фонариком и прочитал: "Эль мамлакат эль арабиат
эль Саудиат". - Перевел. - Королевство Саудовской Аравии.
- Суки! - выругался Бритвин. - Во, Баб-эль-Мандеб! Куда только МИД
смотрит? Ноту бы шарахнуть этим саудовцам.
- Шарахни, - сказал Резванов язвительно. - Они тебе и ответят, что
продовольствие поставлено исламским братьям Чечни в порядке оказания
гуманитарной помощи, а уж где оно оказалось и сжевали его мирные горцы или
боевики - это уже не забота благодетелей.
- Сколько же дней они таскали сюда эту прорву груза? - спросил Бритвин,
переводя разговор на другую тему.
- Сорок человек могли доставить все в один день, - тут же прикинул
Столяров. - Десять - носили неделю. Но такой караван был бы очень заметен.
Поэтому груз переносили человек пять и затратили на это недели две, не меньше.
- И никто ничего не заметил, верно? До ближайшего дагестанского поселка
здесь не более пяти километров, так?
- Успокойся, - сказал Резванов. - Ты сам только что видел, какой строй
наемников ползет к границе, и кто их видит?
- Имеешь в виду нас? - сказал язвительно Таран. - Так мы старательно
обходим жилые места.
- Нет, я о тех что сейчас ползут в нашу сторону.
- Все нормально, - объяснил Ярощук. - Как может заработать на жизнь
российский мент? Скажу по себе. Он может что-то увидеть, а на что-то закрыть
глаза. За то, что он увидел, ему платит зарплату государство. За то, чего не
видят, кладут на лапу богатые люди. И кладут много... К тому же в ближайшем
поселке милиционеры скорее всего отродясь не водились...
Из-за отрогов ближайшего хребта натянуло тучи. Начал накрапывать дождь.
- Хватит, - прервал разговоры Полуян. - Займемся делом. Если группу здесь
ждали, то убегать от неё нет смысла. Надо встречать.
Вместе со Столяровым они отправились на карниз. Оба, ещё в движении
обратили внимание на трещину, забитую камнями. Внимательно осмотрели её ещё раз.
- Ловушка мощная, - подвел итог осмотру Столяров. - Пару ящиков гранат...
- Думаешь сдвинет? - усомнился Полуян.
- Еще как.
- Хорошо, пусть будет три. А как их подорвать?
- Было бы что, - сказал Столяров, - а уж подорвать сумеем.
Они закончили минирование скалы, когда началась гроза.
За дальним хребтом вспыхивали ослепительно белые разряды. И на светлом
фоне как на фотографическом негативе прорисовывались острые гребни гор. Вспышка
гасла, а в глазах ещё несколько секунд сохранялся отпечаток увиденного. Потом
накатывалась ударная волна грома. Тяжелый грохот сотрясал землю и временами
казалось, что могут обрушиться своды пещеры, нависавшие над их головами.
Больше всего Полуяну не хотелось, чтобы ливень пришел в их сторону. Однако
закон подлости тем и силен, что по его велению происходит то, чего нам меньше
всего хочется.
Сперва сверху прокатилась упругая волна ветра. Он дул, сметая жухлую
листву, мотая кроны деревьев и кусты, росшие на склонах. Мир наполнился
пульсирующим шумом, в котором при некотором воображении можно было уловить
морской прибой, посвист стрел и стоны людей.
Потом на землю обрушился ливень. Сперва пристреливаясь упали крупные
капли, а за ними как мутный занавес, колеблемый ветром, на мир налетела сплошная
стена воды.
Сумерки пришли под звуки дождя. В пещере было удобно и тихо, а от костра,
который сложили из оружейных ящиков, тянуло теплом.
Как всегда после сытной еды (а мясные саудовские консервы пошли за милую
душу) начались разговоры и взаимные подначки, которые скрашивали отсутствие
привычного телевидения.
- Гера, - с серьезным видом обратился к Тарану Бритвин. - Это правда, что
ты президентские часы загнал ювелирам за десять тысяч баксов?
- Иди ты в дупу! - с неожиданной злостью откликнулся Таран.
Промолчи он, может бы разговора не получилось, но экспрессивность реакции
на вопрос помогла всем понять, что за словами о часах скрыта нечто забавное.
- Сережа, - обратился к Бритвину Ярощук, - не тронь ты Геру. Лучше
расскажи сам, что за часы.
История оказалась простой, но полной большой лжи, лицемерия и политики. Во
время первой чеченской войны в Грозный прилетел президент Ельцин. Встреча с
отважными защитниками целостности России произвела на Верховного
главнокомандующего такое впечатление, что он растрогался и в порыве
благодарности снял с собственной руки часы, подарил их отважному капитану
Тарану. Тот, обласканный и обогретый высочайшей лаской, растрогался и когда
президент его обнял, ответил ему с таким же откровенным порывом. Задеть душу
солдата, не привыкшего к вниманию не так уж сложно.
Позже, когда президент уехал, к Тарану подошел ещё один счастливец сержант
внутренних войск.
- Товарищ капитан, - ехидно улыбаясь, предложил он Тарану. - Махнемся?
Президентские на президентские.
И показал на руке часы Московского часового завода "Слава" на черном
недорогом ремешке. У Тарана на левом запястье красовались такие же.
- Откуда у тебя? - спросил Таран, смутно ощутив скрытый подвох.
- Дядя Боря подкинул, - объяснил сержант. - От президентских щедрот.
И рассказал, что раздача подарочных слонов была поставлена на конвейер.
Едва президент снимал с руки одни часы и в радостном порыве дарил их кому-то,
один и швейков президентской администрации доставал из черного портфеля новые
ходики и главком нацеплял их на запястье.
- Весь фокус в том, чтобы награждаемые не находились в тот момент рядом и
не догадались о трюке, - объяснил сержант. - Вот так и дурят православных. - И
добавил. - Только когда дядя Боря собрался улетать, он достал свои законные из
кармана и надел их на руку. Наши ребята это своими глазами видели.
Таран брезгливо снял с руки царский подарок и сунул его в карман. Когда
вернулся в роту, отдал одному из сержантов.
- Держи, Кульков. Хреновые, но президентские. Тебе от меня.
Однако избавиться от подначек, что он загнал часы за доллары любителям
исторических раритетов Тарану не удалось.
Столяров, внимательно обследовавший склад боеприпасов новых взрывных
ловушек не нашел, но зато принес к костру тугую пачку десятидолларовых купюр.
Протянул Полуяну.
- Как будем делить, командир. Там этого добра два ящика.
- Покажи, - Резванов взял пачку у Полуяна и стал рассматривать деньги.
Некоторое время спустя изрек непререкаемым тоном:
- Сплошь фальшаки.
- Брось ты! - Столярову не хотелось смиряться с таким приговором. - Я не
знал, что ты эксперт. Давай, докажи. Я сам кое что понимаю в таких делах...
Резванов тряхнул пачкой долларов, держа её за один угол.
- Ты составил мнение по одной купюре, а я посмотрел другие. Давай повторим
проверку.
- Давай.
Резванов выдернул десятку из пачки, посмотрел на просвет. Потом осмотрел
лицевую сторону..
- Что мы имеем? Год выпуска девяносто пятый. Буква "В" в черной печати
слева перед зеленым номером банкноты и четыре двойки в углах белого поля
означают, что она выпущена в обращение Федеральным резервным банком Нью-Йорка.
Теперь смотрим номер. В 82384541 А. Берем пачку. Считаем банкноты. Обращай
внимание на последние две цифры номеров. Сорок один, сорок два, сорок сем...
пятьдесят. Так? Идем дальше. Смотри: сорок один, сорок два, пятьдесят. Что
скажешь?
Столяров смущенно молчал.
- Так вот, Константин Васильевич, денежки откатаны с высоким качеством. Но
они не оригинальные, а копии. Печатаны листами по десять штук с одной формы.
Оттого идет повторение номеров через каждый десяток купюр. Работа скорее всего
иракская...
- В смысле? - спросил Таран.
- Вся долларовая фальшь, которая просачивается из Чечни в центральные
области, делится условно на четыре категории. Самые примитивные бумажки, которые
чаще всего стремятся всучить торговцам в Казахстане и Узбекистане, называют
"грозненскими баксами". Их без труда удается впаривать только тем, кто не очень
то разбирается в защитных признаках денег. Затем идут "иранские". Эти классом
выше и требуют для распознания специальной аппаратуры. "Ливанские" клепают в
лаборатории движения Хезболлах в долине Бекаа в Ливане. Наконец. "иракские".
Никто не доказал, что их печатают под крылом Саддам Хуссейна, но кое-какие
подозрения говорят об этом. "Иракские" баксы сделаны профессионально и только
при обладании большими суммами можно установить фальшаки по повторению номеров.
Их потоки идут на Кавказ через Турцию, Ирак и Иран. Далее через Азербайджан и
Грузию - в Чечню. Короче, теперь они пойдут сюда.
Резванов бросил банкноту в костер.
- Баб-эль-Мандеб! - сказал Бритвин с нескрываемым изумлением. - На
старости лет буду внукам рассказывать, как жег полмиллиона зеленых! Сидел и по
штучке подкидывал в костерчик. Руки грел. У огонька.
Он бросил в пламя купюру, которую держал в руке. Она мучительно
скорчилась, согнулась пополам, зачернела по краям и радостно вспыхнула. Сгорев,
поддутая жаром, поднялась над костром, полетела как черная бабочка в темноту
ночи.
- Шустрят баксики, - сказал Таран и тоже бросил десятку в огонь. -
Расскажи кому такое - за шизика примут.
При первых пролесках света Таран занял позицию. Он устроился у комля
старого бука, набросил на плечи плащ-накидку, под которой укрыл снайперскую
винтовку. Моросил мелкий нудный дождь. Серая туча, та что зацепилась за вершины
хребта ещё вечером, запуталась в острых скалах и зависла над лесом, не желая
сдвинуться с места и уходить.
Таран сел, привалившись спиной к широкому стволу и застыл, отдавшись
спокойствию ожидания. Именно спокойствию, поскольку настоящие охотнику и
снайперу азарт противопоказан. Этому не учат ни в военных училищах, ни на
стрелковых курсах, потому что научить искусству ожидания человека с характером
нервным, дерганым невозможно.
Далеко не каждый мастер спортивной стрельбы может показать снайперский
класс на поле боя. Таран сам не раз проверял умение стрелков, имевших спортивные
разряды, тем, что в момент прицеливания бросал рядом с ними взрывпакеты. Иногда
после такой встряски спортсмен-пулевик, привыкший целиться и стрелять в
обстановке строго регламентированной правилами соревнований, долго не мог прийти
в себя не столько от испуга, сколько оттого, что он выпал из условий, к которым
привык.
Главным качеством натуры Тарана была обстоятельность. Он ничего не делал
по методу "тяп-ляп"., чем часто вызывал неудовольствие начальников, которые
порой было наплевать на то, какой вкус будет у заказанного ими блюда, лишь бы
оно оказалось горячим. В конце концов Тарана приучили к тому, что он, прежде чем
взяться за дело, спрашивал командира:
- Так что вам надо? Быстро или хорошо?
И лишь немногие офицеры понимали: быстро и хорошо не всегда совместимые
качества, хотя кажутся вполне достижимым требованием. Сделал выстрел и задача
решена. Что набивать себе цену? Однако совместимость быстрого результата с
хорошим качеством не всегда сочетались. И это вызывало раздражение тех, кто
планировал спецакции.
Однажды на каменной гряде под Ачхой-Мартаном капитану Тарану приказали
занять позицию и снять командира бригады боевиков Арслана Беноева. Источники в
разведке дали наводку, сообщив, что Беноев проедет в указанном районе где-то
около десяти утра. Планировщики операции для себя уточнили время: десять ровно.
Это и должно было стать временем "Ч" для начала действий по разгрому бригады
боевиков.
Таран занял позицию и приготовился ждать столько, сколько потребуется. Но
его тут же стали дергать.
Полковник Котов из штаба армии то и дело возникал в эфире и раздраженно
запрашивал полк:
- Он что телится ваш снайпер?
Полковник окончил Академию Фрунзе, не был дураком, что оправдывало бы его
вопросы, однако считал возможным высказать командиру полка претензии за то, что
цель не поражена и время начала операции сдвигается вопреки всем планам.
Теперь Таран был предоставлен самому себе и никто его не волновал. Сквозь
прогалы между деревьями он отлично видел основание скалы с расселиной, в которой
завис язык камнепада. Видимость сквозь пелену дождя была невысокой, и чтобы не
потерять из виду места, где заложен заряд, Таран воткнул в камни сухую ветку.
Тропа, тянувшаяся по карнизу, не была видна, но это мало беспокоило
Тарана. Человек, который по ней пойдет, обязательно окажется на виду как учебная
поясная мишень.
То, что моджахеды не появлялись, снайпера абсолютно не затрагивало. Тропа
- не железная дорога, на которой властвует расписание. Духи обязательно пойдут
по ней сегодня. В это "сегодня" укладывался отрезок светлого времени дня.
Значит, появления людей на карнизе скалы можно ожидать с трех утра до двадцати
трех вечера. Это занимает двадцать часов. В засаду он сел в половине третьего. В
пять духи на карнизе не появились. Можно было предположить, что боевики тронутся
в путь до восьми, поскольку сумерки могут застать их на самом трудном месте
перевала. Значит, оставшееся время ожидания сокращалось до пятнадцати часов. В
случае усталости, как и было договорено, его сменит Бритвин. Стоило только
подать знак.
Моджахеды вышли на карниз в шесть пятнадцать. Таран специально посмотрел
на часы, на свои, не президентские. По царю Борису он свое время уже давно не
сверял.
Таран поднял винтовку спокойным, много раз повторенным на тренировках
движением и положил цевье на плоскую глыбу плитняка, которую приволок к засидке
и уложил заранее.
Он и сам мог бы уже лежать, если бы точно знал, когда на карнизе появятся
"духи". Но лежать под дождем на пропитанной холодной влагой земле не имело
смысла. Теперь приходилось занимать позицию в авральном порядке.
Таран сперва уложил, а потом упер приклад в плечо со старанием новичка. Он
знал, что именно умение сохранять приобретенные на тренировках навыки, отличает
мастера от дилетанта. Излишняя уверенность в себе, небрежение мелочами неизбежно
приводит к неудачам.
Он отключился от всего, что могло помешать ему, отвлечь от дела. Капли
дождя попадали на шею, собирались в струйки и стекали за шиворот, но он этого не
замечал.
Он установил незримую связь между глазом, который сквозь прицел видел
взрыватель гранаты, предназначенной послужить детонатором для всего заряда и
двумя гибкими фалангами указательного пальца, которые мягко касались спускового
крючка.
Когда винтовка толкнула в плечо и тут же, не отделенный от выстрела
временным интервалом, который можно измерить чувствами, на скалой, слившись со
звуком взрыва яростно загремел, загрохотал камнепад, Таран понял - он попал и
свое дело сделал.
Неожиданный обвал огромной массы камней прихватил колонну моджахедов в
самом опасном месте карниза. Людей, буквально смяло и смело с тропы, не позволив
кому бы то ни было укрыться и спастись.
Только погонщик лошадей, замыкавший караван, заметно отстал от ядра группы
и успел увидеть, как сверху на тропу катится лавина камней. Она пугающе гремела,
вздымая над собой облако рыжей пыли.
Временами огромные валуны вырывались из гремучего потока, высоко
подскакивали и как пушечные ядра, обгоняя лавину, летели вниз по воздуху,.
Лишь мгновение длилось оцепенение. Погонщик понял - промедление будет
стоить ему жизни. Он круто повернулся и побежал назад - туда, откуда пришел
караван.
Таран поежился на своем мокром ложе, сдвинул винтовку влево. Легкая птичка
смерти - "галочка" оптического прицела легла в темное пятно на спине погонщика
между лопаток.
Однажды ещё во время афганской войны Тарану пришла мысль, что марка
снайперского прицела напоминает булавку, на которую энтомологи насаживают жуков
и бабочек прежде чем поместить их в коллекцию. И ему стало неприятно, что он
накалывает на это острие людей. Но потом дело стало привычным, и мысли о том,
что приходится убивать для того, чтобы самому оставаться живым больше его не
тревожили.
Плавным движением пальца Таран потянул вытертый его рукой до блеска
спусковой крючок. Грохот камнепада ещё не стих, со дна ущелья доносились тугие
удары камней и одиночный выстрел утонул в этом шуме.
Пуля догнала погонщика и ударила его в спину. Он вскинул руки, по инерции
сделал ещё два шага по карнизу, потом похилился влево и полетел в пропасть.
Когда грохот обвала стих и стало ясно, что операция удалась, группа вышла
на карниз. Обвал изрядно погрыз края тропы, местами над пропастью образовались
провалы, которые должны надолго закрыть натоптанный моджахедами путь в Чечню.
- Что там? - спросил Полуян, взглянув под обрыв, где заметил нечто
непонятное. Они пригляделись и вскоре стало ясно: одного из моджахедов камнями
сбило с ног и швырнуло в пропасть. Он рухнул с обрыва и повис на деревце,
которое проросло из камней метрах в двух ниже террасы. Несостоявшийся боевик
упал на комель животом, тело его согнулось и повисло над провалом.
- Надо вытащить, - сказал Полуян, взглянув вниз.
- Ну его к дьяволу, - возразил Бритвин. - Зачем время терять? Пусть висит.
Орлы быстрее увидят.
- Нет, - Полуян был тверд в решении. - надо поднять.
Погибшего моджахеда удалось извлечь из пропасти после немалых трудов.
Когда его положили у входа в пещеру, Ярощук буквально застыл в изумлении. Он
узнал в мертвом заметно постаревшего, но в основном сохранившего прежние черты
капитана пакистанской спецслужбы Исмета, с которым судьба столкнула его ещё в
Исламабаде. Однако, судя по документам, капитан уже числился Ханпашой Хамидовым,
уроженцем Чечни.
Объявлять товарищам о том, что узнал знакомого Ярощук не стал. В их деле
это не играло никакой роли.
Дождь окончился к полудню.
Полуян никогда не думал, что в горах может быть так красиво. Едва уползли
тучи и выглянуло солнце, деревья с висевшими на листве каплями кристально-чистой
воды, вспыхнули тысячами бриллиантовых блесток. И тут же ещё недавно казавшийся
вымершим лес ожил, зазвенел птичьими голосами. Повеселевший дятел, выражая
радость, нашел в чаще сухое дерево, оттягивал от ствола щепу и отпускал её. По
лесу прокатывался громкий пулеметный треск: тр-р-р... Едва он стихал, дятел снова
приводил свой звуковой инструмент в движение.
Они стояли на восточном склоне хребта. В солнечном сиянии неба промытого
дождем до сапфировой голубизны, раскрылись просторы горной Чечни. Слева от них
из лесного массива вниз змеилась вьючная тропа, по которой им предстояло идти.
- Двинемся напрямую, - объявил Полуян, взглянув вниз со склона.
- Пошли, пошли, - прикрикнул Бритвин на караван. Но Басай, стоявший
впереди остальных не сдвинулся с места.
Бритвин огляделся, ища чем бы огреть упрямого ишака.
- Ишь, зараза, взял моду! Сейчас выломаю дрын и охожу по бокам!
Басай свернул морду, брезгливо посмотрел на него и пошел вниз по тропе.
Поняв, что ослов не переупрямишь, Полуян махнул рукой.
- Хорошо, - сказал он. - Бритвин и Резванов - давайте по тропе. Это
затянет время. Встретимся внизу. А мы, - командир вытянул руку, намереваясь
показать куда им предстояло идти. Но больше он ничего сказать не успел.
Грунт, на котором они стояли, неожиданно сдвинулся с места и пополз вниз
под уклон по крутому плечу горы.
Полуян пытался удержаться на ногах, как мог расставил их в стороны, но
устоять ему не удалось. Ноги внезапно сильно дернуло, и он спиной упал на траву,
которую быстро заливала бурая жидкая грязь.
Полуян видел, как вслед за ним упали три его товарища и покатились вниз
вместе с ним.
Промокший и пропитавшийся водой грунт, утратил на склоне опору, сдвинулся,
пополз и потом все ускоряясь понесся в лощину.
Валы жидкой грязи и воды, скопившиеся в расселинах скал и овражках,
стронутые с места, вырывались на свободу и вливались в общий поток бушевавшей
грязюки. Она волнами настигала людей, окатывала их, перекатывалась через тела,
залепляла илом глаза и уши, заставляла людей барахтаться в густых волнах,
задирать головы и жадно хватать воздух забитыми вонючей жижей ртами.
Они ещё не докатились и до середины склона, когда сверху донесся гул
взрыва. Это сдетонировал склад боеприпасов в пещере, которую заминировал
Столяров.
Скольжение прекратилось столь же стремительно, как и началось. Смачно
хлюпавший и шипевший вал селя достиг дна лощины. Его первая волна ударилась о
крутой склон, оплеснула голые камни грязью и остановилась. Последующие валы
потока стекали в ложе нового грязевого озера уже более спокойно и вскоре грязь
замерла, не имея возможности двигаться дальше. Над густой бурой гладью как
поплавки торчали четыре головы в касках, до неузнаваемости облепленные жидкой
глиной.
В другой ситуации вид четырех здоровых мужиков, которых стихия вываляла с
ног до головы в жидкой глине, вызвал бы у них самих дикий смех. Но обстановка не
позволяла расслабиться.
Полуян был зол и серьезен.
- Бритвин! Резванов! Ишаков в укрытие! Прикройте тропу с обеих сторон,
пока мы не приведем в порядок оружие. .
Причины для опасений были серьезные. Автоматы и боеприпасы, перемазанные
глинистой жижей не могли действовать, и четыре бойца из шести, имея оружие,
оказались на время обезоруженными.
Случившееся повергло всех в уныние. Все тут же разделись донага, но никто
не начал отстирывать одежду от грязи. В первую очередь мыли оружие.
Автоматы пришлось разбирать полностью. Потом каждую деталь промывали в
проточной воде. Таран, занявшись своей винтовкой, набирал в рот воду,
прикладывал к губам дуло и продувал её через ствол, до тех пор пока вытекавшие
из патронника струи потеряли глинистый цвет. Только вымыв металл, его протирали
насухо и смазывали тонким слоем оружейного масла.
Все торопились. Каждый хотел поскорее почувствовать себя вооруженным.
После того как удалось закончить возню с автоматами люди принялись за
стирку одежды.
В течение получаса река, до того кристально чистая, несла вниз мутные,
окрашенные в глинистый цвет, струи.
Еще два часа ушло на то, чтобы подсушить одежду и главное дать подсохнуть
на солнце обуви...
В Махачкале Валидуба, прилетевшего в Дагестан из столицы, встретили на
милицейской оперативной машине со спецсигналами. Щеголеватый капитан с черными
аккуратно подбритыми усами, с цветными милицейскими эмблемами в петлицах, увидев
московского коллегу, как пистолет направил ему в грудь указательный палец:
- Вали? - капитан словно проглотил второй слог,
Валиуб отметил это, но значения оговорке не придал.
Они пожали друг другу руки.
Машина, сверкая мигалками, понеслась по улицам.
- Куда мы? - спросил Валидуб, привычно отвалясь на спинку заднего сидения.
- Принять тебя нас просил хороший человек. Мы тебя принимаем. Сейчас
встретим машину и поедешь на границу с Азербайджаном. Будешь жить в
Магарамкенте. Ой, какое место! Воздух, - капитан одной рукой держал руль, на
второй сложил пальцы щепотью, поднес к губам и чмокнул их кончики, - курорт!
Река Самур. Вода - кристалл!
- И что я буду там делать?
- Немного арбузы ждать будешь. Дышать воздухом будешь. Воду пить будешь...
Они с ветерком, местами с подвыванием спецсирены, они доехали до
Айзербаша, городка на самом берегу Каспийского моря. Здесь их ждала другая
машина - "Мерседес" серебристо-голубого цвета. Валидуб попрощался с коллегами и
пересел в салон, охлажденный стараниями кондиционера.
- Драстуй, - водитель-азербайджанец протянул руку Валидубу. - Меня зовут
Джафар. Фамилия Везиров. Ты теперь наш гость.
В Магармкенте - дагестанском городке на границе с Азербайджаном - они
остановились возле двухэтажного кирпичного дома с высокой деревянной верандой,
густо оплетенной виноградными лозами.
- Проходи, - сопроводив приглашение широким жестом руки пригласил Валидуба
Джафар. Отдыхай, гуляй. Машина с арбузами скоро придет.
Они прошли в светлую прохладную комнату, убранную коврами.
- Что будешь пить, майор? Водку? Коньяк?
Валидуб не стал ничего доказывать - зовут майором, пусть будет так.
Спросил с интересом:
- Водка небось плохая?
- Небось плохая.
- Коньяк хороший?
- Очень лучший.
- Серьезно?
- Серьезно. Его пьет сам президент Азербайджана эфенди Гейдар Алиев. -
Джафар сложил пальцы правой руки в щепотку и поцеловал их, при этом громко
сглотнул слюну. - Половина удовольствие, половина - счастье.
- Буду коньяк.
- Молодец, майор. Теперь скажи, бабу надо?
- А мне говорили, что у вас, горцев, на этот счет строго.
- Правильно говорили. На этот счет строго.
- Как же тогда с бабой?
- Э, не беспокойся. Хочешь русскую? Хочешь грузинка будет.
- Грузинка хорошая?
Джафар облизал губы жадным движением языка.
- Грузинка хорошая. Горячая! Ой, какая! Я сейчас
Джафар отсутствовал минут десять не больше. Вернувшись, вошел в комнату,
огляделся, потом махнул рукой в открытую дверь.
- Заходи.
Вошла женщина. Крупная, плечистая, с черными волосами, лежавшими на
плечах. Валидуб сразу обратил внимание на непомерно большой нос, на черную
щетинку усов под ним, на полные губы, обильно покрашенные яркой помадой.
- Она тебе сделает все, что надо, - сказал Джабраил и понимающе
осклабился. - Ты оставайся, я пошел.
Женщина осмотрела Валидуб и густым прокуренным баском спросила:
- Тебя как зовут?
- Лиана, - ответила женщина и засмеялась. - Красивое имя, верно? Можно
звать Лиля. А ты кто?
- Давай за знакомство, - предложил Валидуб и рукой, дрожавшей от
предвкушения удовольствия наполнил фужеры коньяком.
Природа, для того, чтобы обусловить тягу мужчины к женщине, создала
инстинкт продолжения рода. Цивилизация расширила мотивацию, введя в отношения
полов такое понятие как любовь. Но, если честно, юношеская влюбленность основана
на аберрации - на отвлечении человека от действительности в чувствах и оценках
происходящего.
Молодому мужчине кажется, что его избранница являет собой нечто неземное,
воздушное и относится к ней можно только как к богине. Трудности совместной
жизни, далеко не божественный характер избранниц постепенно открывают глаза
мужчине. Он начинает понимать, что божественная красота не является гарантией
ума, сердечности, верности, доброты. Любимая может быть сварливой, скупой,
алчной, тщеславной, корыстной и лживой, как и другие женщины, которых ты до того
просто не замечал.
Валидуб дважды был влюблен и дважды женат, пока не понял, что женщины
влекут его только умением дарить чувственное наслаждение.
Что может сравниться с этим взрывом чувств, с этим чудом, которое создала
природа, сведя воедино токи всех эмоций живого тела?
Лиана словно век ждала, когда её обнимет мужчина. Едва Валидуб положил ей
на плечо руку, она вся подалась ему навстречу, затрепетала и закатила глаза.
Сближение оказалось быстрым и сладостным. Валидуб, как ему казалось,
никогда ещё не испытывал такого жаркого чувства.
Ощущение приближающегося взрыва нарастало в нем, обнаруживая себя легкими
толчками, напоминавшими волнение, которое заставляет сильнее биться сердце перед
первым в жизни парашютным прыжком. Томительные медовые спазмы рождались внизу
живота и горячими волнами перекатывались к голове, заставляя щеки пламенеть
чувственным жаром и рождая радостное предвкушение: сейчас, вот уже сейчас!.
Но он приостанавливал движения тела, на миг замирал в сладостной истоме,
вбирая ртом её жаркие губы, с такой же страстностью, как и его собственная,
отвечавшие на его поцелуи. Ощущение приближавшегося удара медленно ослабевало, т
волна, только что грозившая все опрокинуть и смять, умиротворялась и тихо гасла,
рождая ещё более острое желание пережить, испытать её новое приближение.
Внезапно он почувствовал, что стихия тела ему уже неподвластна. Мышцы его
напряглись и мир вокруг стих, как все стихает в душе смертника, когда он слышит
свист топора, который должен опуститься на его шею.
Он сжал женщину руками так, что казалось должны были затрещать её кости,
но она уже сбросила с себя груз повседневных забот и печалей, обрела
удивительную свободу. Душа её воспарила в чудесной невесомости и рванулась
ввысь, будто розовый воздушный шарик, вырвавшийся из рук ребенка. И тут же
солнце, яркое, красное, ударило в закрытые глаза, ослепило, заставило ещё
сильнее зажмуриться. Ее пальцы впились в его спину. Она вся изогнулась,
напряглась, сделав все, чтобы поплотнее прижаться к нему животом и грудью, потом
ослабела, будто растаяла, мелкая дрожь сотрясла её и заставила исторгнуть
протяжный стон, в котором слышалось и невообразимое по силе страдание и
сжигающее торжество неизбывной радости.
Она забилась, захлебываясь в потоках солнечного света, затихла, опала,
расплескав до конца страсть и желания и беззвучно погрузилась в теплую воду
блаженной истомы.
Отгремела, отзвенела, отгрохотала взрывная сила страсти и мир погрузился в
тихую радость утоленной любви.
Три дня, пока пришлось ждать фуру с арбузами из сопредельного государства,
Валидуб и Лиана проводили вместе.
Но вот в доме появился Джафар.
- Послезавтра будь готов, - предупредил он Валидуба. - Придет машина.
Они встречали трайлер на мосту через Самур. За день до этого Валидуб уже
побывал здесь, познакомился с пограничниками, свел дружбу с таможенниками.
Объяснил, что ждет с сопредельной стороны арбузы для столичной милиции. Раздавил
с новыми знакомыми две бутылки кизлярского коньяка. Поэтому, когда трайлер с
дагестанскими номерами двинулся через границу, ему никто не чинил препятствий.
Миновав таможенный пост по зеленому коридору, машина остановилась. Дверца
кабины открылась и оттуда высунулся водитель - черноусый джигит с черными усами
в кепке, надвинутой на лоб, в черной майке с зеленым полумесяцем на груди.
Махнул рукой Джафару. Что-то крикнул по-своему.
- Поехали, - сказал Джафар. - Залезай к нему в кабину.
- Привет, - подойдя к фуре произнес Валидуб, дружески обращаясь к водиле.
- Тебя как кличут?
Тот посмотрел на русского с удивлением.
- Нэ понимэ, - ответил он и махнул рукой, приглашающе.
- Слушай, Джафар, как я с этим турком поеду в Россию? Он же ни бум-бум порусски,
- Валидуб для наглядности надул щеку и дважды щелкнул по ней пальцем,
как по барабану. - Нэ понимэ, и хоть ложись.
- Не беспокойся. Муслим дело знает. Ты только сиди.
- Ладно, посмотрим.
Едва Валидуб устроился в кабине, машина тронулась. С ветерком они
выскочили на Махачкалинскую трассу - магистраль М-29 - и покатили на север.
То как управлял машиной Муслим Валидубу не понравилось сразу. Запустив
двигатель тот либо не выжал педаль сцепления до упора, либо тяги были
отрегулированы халтурно, но при включении передачи коробка заскрежетала так, что
Валидуб поморщился.
- Запорешь тачку, - сказал Валидуб водителю нравоучительно. Но тот не
повел и ухом. Даже "нэ понимэ" не сказал.
Черт знает, может быть этот абрек просто не хотел заводить разговор с
ментом, а может в самом деле выбрался на асфальт больших дрог из какого-то
горного глухого аула и потому лыка не вяжет по-русски. Впрочем, пропади н
пропадом!
Мысли Валидуба приняли иное более приятное направление. Он подумал о
проведенном в ауле времени. Вот грузинка Лиана была действительно хороша!
Оторва, по высшему счету. Люська, конечно, профессионалка, но ей далеко до такой
игры. И ведь зараза ко всему гордая. Приглашал её Валидуб поехать в Москву - не
согласилась. А уж он бы её устроил как надо. С такой нефтяной скважиной, ух как
просто качать из распускающих слюни мужиков тугие сексобаксы! Но она, стерва,
гордая...
Потом мысли перешли к другому. Перебирая события, которые привели его в
Дагестан, Валидуб мучился противоречивыми чувствами. С одной стороны
азербайджанцы со своими арбузами, если на то пошло, его крупно подставили.
Поделом или нет, с основанием на то или без оного его подловили на бизнесе, за
который можно схлопотать срок. Что он пережил, глядя на своего шефа Кошелева и
депутата Курчалоева, рассказать трудно. Испуг в первое время сковал его. Потом,
когда все обошлось, в душе забурлила злость. Валидуб начал вынашивать планы
страшной мести азербайджанцам и только ждал момента, когда сорвется с крючка. Но
когда ему организовали поездку в Дагестан, отношение к происшедшему стало
меняться. Он вынужден был признаться себе самому, что лажанулся из-за
собственной жадности и неосмотрительности и винить во всем азербайджанцев
нельзя. Они играли свою игру и играли неплохо, переиграв даже его самого. При
этом оказались мужиками ладными и не стали стирать мента в порошок, что могли
сделать легко и быстро. В виде откупного они устроили ему поездку на юга, больше
того, поездку на халяву с полным комплектом радостей и удовольствий, о чем он и
мечтать не мог.
Конечно, теперь от него что-то потребуют, но самое большее это будет крыша
торговцам с юга. Бояться такого не приходилось...
Валидуб сидел в кабине, удобно привалившись к спинке сиденья и с интересом
разглядывал места, в которых до того никогда не бывал.
Дорога, как река, текла вдоль берега моря. Временами она отходила к горам,
временами снова приближалась к воде, пространство которой простиралось до
горизонта.
Они проехали Дербент, миновали городишко с красивым названием
"Дагестанские огни", и задержались у развилки дорог перед поселком Первомайское,
пропуская встречные машины..
У поворота стоял дорожный указатель. Точнее то, что от него осталось -
железная труба, окрашенная в белые и черные полосы. Табличку с названием
населенного пункта, куда вела дорога, сорвали и на столбе сохранились только два
винта.
Муслим притормозил, включил мигалку, пропустил встречный грузовик и
повернул налево.
- Куда мы? - спросил Валидуб Муслима. Он знал, что на Махачкалу нужно
ехать прямо через Первомайское и поворачивать куда-то в сторону нет нужды.
- Нэ понимэ, - сказал Муслим с безразличием.
- Куда, едрена вошь! - повторил Валидуб вопрос и его кажется поняли.
- Ташкапур, - сказал Муслим и махнул рукой вдоль дороги.
Проселочная дорога была круто присыпана гравием. Шины с хрустом приминали
камень. Под крыльями барабанила отбрасываемая колесами крошка.
Поняв, что маршрут, избранный теми, кто владел трайлером, своей властью не
изменишь, Валидуб расслабился. Он сидел откинувшись на спинку сиденья и
любовался горами, которые в жизни ему ещё так близко не приходилось видеть.
После долгой и тряской езды по пыльным проселочным дорогам они добрались
до небольшого поселка. Подъехали к длинному одноэтажному складскому зданию с
бетонной погрузочной площадкой, которая тянулась вдоль фасада. Одни из больших
ворот пакгауза оказались распахнутыми настежь. Водитель задом сдал фуру,
подогнав её к воротам.
Из помещения наружу вышел Джафар. Махнул рукой Валидубу.
- Сиди, - сказал он. - Это недолго.
Но Валидуб вылез вслед за азербайджанцем и подошел к ржавой цистерне,
стоявшей в стороне - облегчиться. Прошелся по сухому бурьяну неторопливым шагом,
сделал дело и вернулся к машине.
То, что он увидел, удивило его. Автопогрузчик, выехавший из склада уже
извлек большую часть контейнеров с арбузами и из-за них на погрузочную площадку
из фургона стали вылезать люди.
Пять, шесть, десять, двенадцать - считал Валидуб. Все мужики, примерно
одинакового роста и возраста. Неспешные, уверенные в себе. Не будь они наголо
бритыми, Валидуб подумал бы, что это отряд боевиков. А так...
- Кто они? - спросил он, приблизившись к Джафару, который следил за
выгрузкой.
Тот даже не посчитал нужным обернуться.
- Э, - сказал он небрежно. - Это мои родственники. Живут в Азербайджане.
Сюда приехали в гости. У нас будет большая свадьба.
- Почему же не перешли границу открыто?
- Э, московский милиций! Ты знаешь, как мы тут живем, да? Шаг ступишь -
давай бакшиш. Сейчас их увезут.
И в самом деле со стороны дороги послышался гул подъезжавших машин. Два
небольших фургончика - "Газели" - остановились со стороны торца склада. К ним
сразу потянулись приехавшие в трайлере мужчины. Валидуб обратил внимание, что
они двинулись гуськом, легкой трусцой и полупригибаясь, как солдаты,
преодолевавшие опасную зону обстрела. Но особого значения этому не придал.
Подумав, Валидуб отошел в сторону от машины и закурил. В это время
грузчик, вошедший в трайлер, стал выкидывать оттуда мягкие тюки. Мешковина
упаковки одного из них разорвалась и наружу выперла камуфляжная ткань. Валидуб
подошел поближе, пощупал материю.
- Харош, - сказал грузчик. - Инглизски.
Джафар тут же что-то сердито сказал грузчику по-своему, и тот отскочил в
сторону, как ошпаренный. Тогда Джафар пнул тюк и сказал:
- Куртки. Гуманитарная помощь. Нравится? Могу подарить одну.
- А в ящиках что? - спросил Валидуб.
Джафар деланно засмеялся.
- АК. Арбузы Калашникова. - Видимо он понимал, что скрыть от Валидуба,
содержимое ящиков трудно и решил не темнить. - Выпить хочешь?
- Ну, - согласился Валидуб.
Джафар сходил внутрь пакгауза и вынес оттуда початую бутылку коньяка со
стаканом, который висел на горлышке.
- Заправляйся.
Валидуб с удовольствием оттянулся и подобрел душой.
- Слушай, как бы заменить этого чудика за рулем? Он только и знает: нэ
понимэ.
- Зачем заменить? Он хороший человек. Дорогу знает отлично. Машину водит
как надо. Тебе обязательно с ним говорить надо? Помолчи, отдохни.
Ночевали они в Изербаше во дворе частного дома. Ранним утром снова
двинулись в путь. Не доезжая Манаскента Муслим притормозил и съехал на обочину.
Несколько минут спустя рядом с ними остановился ЗИЛ-"бычок".
Муслим выскочил из кабины и помог двум кавказцам перегрузить из фургона в
"бычок" два оружейных ящика. Валидуб видел это в зеркало заднего вида, но решил
не вмешиваться. Хрен с ними, пусть обтяпывают свои дела: жить людям как-то
необходимо. Хороший мент должен уметь не видеть того, что видеть ему не выгодно.
Они без приключений проехали Кизляр, а за Александро-Невским их задержали
у блок-поста.
Валидуб вылез из машины размяться. Прапорщик в милицейской форме, увидев
коллегу, спросил удивленно:
- Московский, что ли?
- Что за вопрос! Вот возвращаюсь. С арбузами для управления.
- Этого добра здесь навалом, - сказал прапорщик.
Из помещения поста вышел майор.
- Наш, - объяснил ему прапорщик. - Московский.
Майор посмотрел на Валидуба внимательно и вдруг попросил:
- Слушай, лейтенант, будь другом. Возьми в Москву письма. Ребята сейчас
накатают. Сам понимаешь, почта пока дойдет.
- О чем речь, мужики. Пишите.
- Тогда тебе подождать придется, - майор махнул рукой в сторону площадкиотстойника.
- Пусть водила загонит машину туда. А тебя прошу к нашему шалашу. На
чай сахар и калач.
Валидуб вспомнил знакомую с детства полублатную песенку: "Мой муж в
тюрьме, я о нем хлопочу, сама туда не хочу". И веселенький припев к ней: "Чай,
сахар и калач".
Встреча со своими обрадовала Валидуба. Уже сколько дней он общался с
азербайджанцами и слегка опупел от этого. Конечно, к нему относились нормально,
даже предупредительно, но он все же ощущал отчужденность, которая незримой, но
прочной стеной отделяла его от проникновения в мир хозяев. И вот снова вокруг
все свои.
Валидуб вошел в строительную бытовку, которую спецы приспособили под
кубрик. За столом в табачном дыму сидело несколько человек в сером камуфляже.
- Плесните ему, - предложил майор. - Для знакомства.
Мрачный капитан достал пузырь, оплетенный лозой, взял стакан, посмотрел на
просвет, снял пальцем со стенки какую-то крошку и набулькал до краев.
- За вас!
Валидуб дернул одним глотком, подчеркивая свое умение принимать горькую
радость и чуть не задохнулся от неожиданности. Водка по крепости не уступала
спирту, хотя вкус и запах у неё оказались иными..
- Что это? - спросил Валидуб, отдышавшись.
- Прошибло? - Командир смотрел на гостя, проверяя его реакцию. -
Виноградный первач. Местное производство. Хорош, зараза! Пробивает до пяток.
- Меня только до колен ударило, - похвалился Валидуб своей
спиртостойкостью.
Никто не засмеялся, хотя ему показалось, что шутка удачная.
- Что вы головы повесили, соколики? - пропел Валидуб удивленно. Дальше по
тексту следовало добавить: "не пора ли выпить алкоголики?". Но майор не дал ему
договорить.
- Ты извини, у нас поминки. Сегодня ночью убили товарища.
- Кто он?
Задавать такого рода вопрос было не очень тактично, но Валидуб не
удержался.
- Прапорщик Соломин.
- Соломин?! - Валидуб посмотрел на майора ошеломленно. - Игорь?
- Он.
- Так я его знал. Он у нас в отделении служил. Потом ушел в ОМОН.
- Вот как сложилось, - сказал майор виноватым голосом.
- Можно с ним попрощаться?
- Что за вопрос.
Убитый прапорщик лежал за стеной блиндажа, прикрытый белой простыней.
Бледное без кровинки лицо казалось спокойным. Всем своим видом он словно
говорил: "Свое я отстрелял, а что оставил вам - не взыщите, не сумел".
Валидуб снял кепи. Постоял над телом, склонив голову.
- Кто его?
- Находился ночью в секрете. А него напоролась группа боевиков. Их было
человек десять. Можно было их пропустить, а он взял все на себя и открыл огонь.
Четверых положил. Живые прорвались в Чечню.
- Убитых утащили с собой?
- Не сумели.
- Где они? - Валидуба мало интересовали "духи", и он спросил просто так,
по инерции любопытства, чтобы потом в Москве рассказывать о том, что видел на
Кавказе своими глазами.
- Хочешь взглянуть?
Можно было и отказаться, но Валидубу показалось, что это можно воспринять
как трусость: мент испугался жмуриков. Но он в Москве нагляделся всякого, вид
мертвых тел его не пугал, и он кивнул, давая согласие.
Майор подвел его к площадке, устланной бетонными плитами, которая стала
свалкой разбитых и обгорелых машин. Сдернул серый в бурых пятнах брезент и
открыл четыре трупа, лежавших рядком - один к одному - на спинах.
- Почему у них нет бород? - спросил Валидуб удивленно. В его представлении
боевики должны быть обросшими.
- Должно быть только появились в Чечне. Они едут туда бритыми, чтобы не
привлекать внимания, а уже на месте обрастают шерстью.
Валидуб пригляделся внимательней и вдруг возле желудка почувствовал
неприятную сосущую пустоту. Его стало подташнивать. Лица двух "духов" показались
ему знакомыми. Он пригляделся получше и понял: то были мужики, которых они
привезли в трейлере якобы на свадьбу в Ташкапур.
- Суки! - сказал Валидуб, облизнул губы и сплюнул. - Вот суки!
Сказал, имея в первую очередь в виду себя и свое участие в гнусном деле, в
смерти прапорщика Соломина.
Но майор его понял иначе.
- Суки, они и есть суки. Ничего, со всеми разберемся.
Час спустя они покатили дальше.
Где-то под Новочеркасском Валидуба ожидал сюрприз. Пузырь, наполнившийся
водой, стал вдруг подпирать. Справа от дороги за дренажной канавой тянулись
кусты желтой акации.
- Останови, - приказал Валидуб Муслиму. - Меня приперло.
И он жестами показал, что именно собирается делать. Трайлер замедлил ход,
съехал на обочину остановился.
Валидуб выпрыгнул из кабины, добежал до кустов, расстегнулся и блаженно
прикрыл глаза, готовясь ощутить избавление от излишнего давления воды на нежную
душу. И вдруг испуганно дернулся, застонал. Действо, которое доступно человеку с
момента рождения до смерти и ни у кого не вызывает особых затруднений, причинило
ему нестерпимую боль. Резь оказалась такой сильной, что заслезились глаза.
Две последовавшие за первой попытки облегчиться принесли тот же результат.
Валидуб вернулся к машине понурый, убитый неожиданным открытием: он п о д ц е п
и л...
Сел на место, глухо ругаясь. Муслим понял в чем дело и громко засмеялся.
- Э, Москва, сипилис, да?
- Пошел ты, нэ понимэ! Поехали!
Они тронулись. Валидуб сидел мрачный и злой. Случайные радости обернулись
для него бедой, от которой ещё предстояло потерпеть немало неприятностей.
- Сук-ка! - поносил он случайную подругу по развлечениям с такой
убежденностью, будто не сам был виноват в происшедшем.
Внезапно Валидуб заметил, как в полукилометре от места, к которому они
приближались, на шоссе вышел человек и поднял руку. Там же на обочине справа по
ходу движения стоял черный джип-внедорожник. Около него расположились ещё
несколько человек в черных кожаных куртках.
Муслим сбросил газ и стал притормаживать. Валидубу это не понравилось.
- Не останавливайся! - приказал он строго, волевой ноткой в голосе
подчеркнув, что не просит а приказывает. И вдруг вместо обычного "нэ понимэ"
Муслим сказал:
- А пошел ты, мент! Надо остановиться. У них к нам дело.
Сказал по-русски без малейшего намека на кавказский акцент.
Валидуб вдруг с ужаснувшей ясностью понял: его используют. Его употребили,
как последнюю дешевку поймали на крючок и поимели по полной программе. Опустили,
как последнего лоха.
Понимание этого больно обожгло самолюбие. "Дешевка, - подумал он о себе. -
Ты, Валидуб, дешевка. И этот черноусый, довольный собой "нэ понимэ", употреблял
тебя раз за разом!"
Злость вспыхнула в нем с такой силой, что горячая волна залила лицо
багрянцем, а ладони стали мокреть от пота.
Ну, "нэ понимэ", держись! Я сейчас тебе покажу!
Все, что пережил и осмыслил Валидуб за последние дни внезапно вылилось в
действие. Ребром правой руки он резко ударил Муслима по горлу. Тот хрюкнул,
будто захлебнулся, неудачно глотнув воды. Хватаясь руками за шею, отпустил руль.
Сбив его ногу с педали газа и перехватив баранку, Валидуб нажал на тормоз.
Машина дернулась, запели шины, обдирая протекторы о шершавое бетонное полотно.
Двигатель захлебнулся и умолк. Машину метров сто волокло юзом, потом она встала.
Валидуб ещё раз рубанул Муслима ладонью по шее. Тот захрипел и повалился
на бок. Валидуб сбросил его себе под ноги и быстро пересел за руль.
Разогретый двигатель принял вызов с полуоборота. Валидуб резко вдавил
педаль сцепления до самого пола, воткнул первую передачу, нажал на газ. Машина,
словно ей понравилась такая игра, бешено взывала и рванулась с места.
В зеркало заднего вида Валидуб видел черный джип, который шел метрах в
пятидесяти позади трайлера. Выстрелов он не услышал, но понял - преследователи
стреляют. Стекло зеркала внезапно треснуло и разлетелось множеством острых
осколков, а в месте попадания пули засветила сквозная дырка.
Муслим, лежавший справа, заворочался и застонал. Держа руль левой рукой,
Валидуб достал пистолет из кобуры и, чуть нагнувшись, вмазал водителю рукояткой
по затылку.
Будто оправдываясь перед самим собой, Валидуб выругался, добавив при этом:
- Я те дам "нэ понимэ"!
Чтобы не позволить джипу приблизиться, Валидуб то и дело покачивал руль из
стороны в сторону. До этого ему не приходилось водить автопоезд, и он удивлялся
как чутко реагирует машина на его движения. Огромный фургон, посвистывая шинами,
угрожающе вилял, перекрывая дорогу с разных сторон.
Автоматная очередь, пущенная поверху, попала в аэродинамический
обтекатель. Над головой сперва послышалась барабанная дробь, затем раздался
хруст коловшегося на части пластика.
Эти сволочи решили перехватить его во что бы то ни стало. Значит, груз,
который должен был им передать Муслим, в самом деле представлял немалую ценность
для бандитов.
Стрелка спидометра медленно закручивалась вправо. Восемьдесят, девяносто...
Вечернее шоссе было пустынным, и Валидуб, не страшась, поддавал газу.
Двигатель, будто радуясь, что в кои-то веки, не боясь дорожно-патрульной службы,
получил право показать свою мощь во всей её силе, работал устойчиво. Скаты,
которые Муслим поменял в Махачкале, устойчиво держали дорогу.
Джип упорно преследовал трайлер. В крупном осколке зеркала, который не
вывалился из металлической оправы, Валидуб видел своих противников. Они
продолжали стрелять. Из окон внедорожника то и дело сверкали вспышки автоматов.
Но это не пугало Валидуба. Его надежно прикрывал фургон, набитый арбузами и
другим грузом. Лишь бы эта сволочь не попала в покрышки.
На скорости близкой к ста двадцати, Валидуб выскочил на гребень подъема и
перед ним открылась панорама местности на многие километры вперед. Серая лента
дороги убегала вдаль, спускаясь по длинному тягучему склону в долину Дона. Река
и поселок виднелись далеко внизу.
- Суки! - Зло выругался Валидуб и повернул руль влево.
Тяжелый трайлер сбился с дороги, перемахнул через пологий кювет.
Валидуб сгруппировался, пытаясь совершить прыжок в стиле, который не раз
видел в исполнении лихих киногероев. Но в жизни это оказалось сделать не просто.
В какой-то момент инерция распрямила тело, и Валидуб во весь рост шлепнулся на
землю, хрястнувшись при этом спиной так, что хрустнули все суставы..
Преодолевая боль, он перевернулся на живот и посмотрел на шоссе. Черный
джип не остановился. Трайлер, преодолевший кювет, в круто качнулся, накренился,
но устоял на колесах и, выписывая зигзаги, мчался по зеленому лугу.
В каком-то месте переднее колесо налетело на большой валун. Кабину повело
влево и она стала заваливаться на бок, увлекая за собой весь фургон. Все это
происходило будто в замедленном кино...
Валидуб видел как распахнулась задняя дверь и из неё одна за другой стали
вылетать наружу клетки контейнеров. Арбузы, прыгая по кочкам, покатились по
косогору к реке. Зеленые в темную полоску мячики раз за разом подскакивали,
ударялись о землю и разваливались на части, разбрызгивая в стороны сок, затем
падали на траву красными сочными кусками.
Джип завизжал тормозами и замер. Дверцы его распахнулись и несколько
человек дружно выскочили наружу, торопясь к упавшему трайлеру.
- Эй вы, - крикнул Валидуб и выстрелил в воздух, привлекая к себе
внимание.
Мужики в черных кожанках повернулись к нему, торопливо доставая оружие.
Сомнений не оставалось - то были боевики.
Валидуб никогда не был хорошим стрелком. Не давалось ему это искусство. И
он был рад, когда на инспекторских проверках в тире выполнял упражнение на
шаткую троечку. И всякий раз слышал упреки начальника, который недовольно
говорил: "Когда ж ты, соколик, стрелять научишься?" Но сейчас он не желал
уступать. Перевернувшись на живот, он уперся локтями о землю, обжал рукоятку
табельного "Макарова" двойным хватом.
Боевики набегали на него, раскинувшись цепью.
Валидуб не чувствовал волнения, наваливавшегося на него в тире. От злости
и отчаянья он будто закаменел. Он не искал глазами "яблочко", он сосредоточил
внимание на мушке и целился не в головы набегавших на него бандитов, а направлял
ствол чуть ниже животов, к которым те прижимали свои автоматы, сверкавшие
пучками пламени.
- На тебе, сука!
Пистолет дернулся в руке Валидуба. Бежавший в центре бандит споткнулся и с
размаху грохнулся лицом о землю.
- На тебе, гад! От московской милиции!
Второй выстрел - второе попадание. Боевик, крайний левый в цепи, поймал
пулю грудью, взмахнул руками и рухнул на спину.
Перекатиться бы Валидубу, сменить позицию, но это делается легко только в
кино и воображении. Пули двух автоматов ложились рядом, крошили гальку,
усыпавшую берег реки. Браться из-за камня, который его прикрывал, Валидуб просто
боялся.
- Держи, подонок!
Третий выстрел, третье попадание!
Автоматная пуля все же нашла Валидуба, попав между шеей и ключицей. Он
ощутил удар, но пистолет удержал. Боли не чувствовалось. Только весь правый бок
от плеча до поясницы залубенел, стал нечувствительным. Чтобы не уронить
пистолет, Валидубу пришлось напрячь левую руку.
- Вот тебе от меня!
И опять попадание!
Кровь струей била из раны. Валидуб сунул руку под куртку, где лежали
письма в Москву. Они уже пропитались жаркой и липкой влагой, но были целы.
Небо гасло, словно кто-то выключал лампочку за лампочкой.
Валидуб умирал.
Все никчемное, наполнявшее его жизнь до этой минуты, медленно отлетало,
уступая место тому, что принято называть исполненным долгом.
Радиоперехват, сделанный разведотделением штаба войсковой группы.
Полковнику БОЙКО Г.
22. 10. Неизвестная рация в районе высоты 1625 южнее Ведено. Позывной
"Ахмет" и рация в районе горы Баумкорт (отметка 1661)
Итум-Калинского района с позывным "Чадыри".
Представляется содержательная часть переговоров. Техническая часть (обмен
паролями, приветствия, обмен вопросами о качестве слышимости и т. п.) нами
снята. Капитан Еремеев
"Ахмет": Астемир, нас здесь беспокоит один момент. Через соседей с востока
к вам направлялась группа специалистов Ханпаши Хамидова. Вел ваш проводник
Ихороев. Первый контрольный пункт в Эчеде она прошла нормально. Затем связь
прекратилась. Что у вас по этому делу?
"Чадыри": "Ахмет", я этим занимаюсь сам. Группу Ханпаши встречали мои
люди. От них тоже нет известий. Что там произошло не могу сказать. Пока у меня
одно предположение. В горах прошла буря. Пролился дождь. Сильный. Были оползни и
обвалы. Группа могла задержаться. Я с отрядом пройдусь по маршруту и все
проверю. Не беспокойтесь.
"Ахмет": Астемир, очень прошу тебя - не расслабляйся. Если это стихия одно
дело. Но у нас есть опасения, что там могут оказаться федералы. Были известие,
что диверсионная группа контрактников вышла в район Кенхи. Прошло много времени,
наши там эту группу ждали, но она не появилась. Астемир, будь осторожен. На
перевале могут оказаться федералы.
"Чадыри": "Ахмет", спасибо за предупреждение. Мы всегда осторожны и все
проверим точно. Сделаем дело - сообщим".
Примечание: Рация с позывным "Ахмет", судя по её расположению,
организационно находится в подчинении Аслана Масхадова. "Чадыри" скорее всего
позывной полевого командира Астемира Везирханова, отряд которого действует в
Итум-Калинском районе.
Группа Полуяна продолжала движение в глубину Итум-Калинского района Чечни,
двигаясь по северному плечу хребта Сусулкорт.
Шли осторожно, остерегаясь случайных встреч с боевиками. Впереди, выполняя
функцию головного дозора двигались Таран и Столяров.
У людей, чья профессия связана с постоянным риском, вырабатывается особое,
по-звериному тонкое ощущение близкой опасности. Ничто не говорило о возможности
близкого присутствия посторонних: все таким же тихим как и раньше выглядел лес -
ни подозрительного шума, ни хруста ветки под неосторожной ногой, ни крика или
хлопанья крыльев перепуганной птицы, а Таран вдруг почувствовал незримую угрозу.
Из-за кустов орешника, из темного, захламленного буреломом леса струились
тяжелые волны опасности, заставившие его остановиться и замереть.
Одновременно, подняв руку, Таран остановил Столярова. Тот изготовил
оружие.
Таран укрылся деревом и осторожно оглядел поляну, открывшуюся перед ним.
Судя по всему здесь недавно побывали люди.
Боевики на своей территории чувствовали себя спокойно и даже не пытались
маскировать следы пребывания. Трава была вытоптана, пустые консервные банки из
под сгущенки и мясных консервов валялись на поляне. Похоже, что каждый кто
опустошал банку тут же швырял её от себя подальше, куда глядели глаза. Большое
количество золы кострище позволяло предположить, что боевики в этом месте
провели всю ночь.
Не заметив опасности, Таран вышел на поляну и присел у кострища. Прутиком
расшевелил серую кучку пепла. Оттуда потянуло теплом и поднялся легкий дымок.
Значит, боевики ушли отсюда на рассвете, даже не залив костра.
Неожиданно послышался треск кустов. Таран быстро укрылся за деревом.
На поляну вышел чеченец, по виду ещё совсем молодой парень. Он должно быть
что-то потерял на стоянке и обнаружил пропажу, когда все отсюда ушли. Парень
двинулся по поляне, нагнув голову. Временами останавливался, носком ботинка
разгребал траву, ничего не обнаружив, шел дальше.
Резванов, к которому парень оказался в тот момент ближе, чем к другим,
поднял руку, сжал пальцы в кулак и тут же разжал их. Было ясно, что он
предлагает взять боевика.
Полуян показал большой палец.
Когда чеченец прошел мимо дерева, за которым скрывался Резванов, тот
бесшумно вышел на поляну и оказался за спиной противника. Негромко спросил почеченски:
- Что ты ищешь?
Боевик обернулся и тут же ему в лицо прямо под нос уперся ствол пистолета.
- Не дергайся! - предупредил Резванов.
Тут же с подоспевшим на подмогу Тараном они отвели пленного в чащу и
заставили лечь.
Остальные, собравшись неподалеку и держа оружие наготове, молчали. Все
хорошо помнили к чему первое же русское слово привело в случае с Саду
Шовлаховым.
- А ты кто? - ответил чеченец вопросом на вопрос.
Судя по всему он в первый момент онемел не от страха, а от неожиданности.
Резванов вспомнил фамилию человека, труп которого они сняли с дерева над
пропастью.
- Мы из особого отряда Ханпаши Хамидова. Я майор Идрис Мугуев.
- А я Канташ Нухаев. Разведчик. - Парень шевельнулся. - Разреши мне
встать.
- Полежи ещё немного, - отказал ему в просьбе Резванов и кивнул Тарану,
чтобы тот обыскал пленного.
Пока Таран ощупывал одежду и шуровал по карманам чужого обмундирования,
Резванов спросил:
- Кто твой командир?
- Полковник Астемир Везирханов.
- Сколько у него в отряде человек?
Канташ вдруг с подозрением посмотрел на Резванова и сказал:
- На такие вопросы я отвечать не стану. Сколько у кого человек не ваше
дело. Я же не спрашиваю, сколько вас.
- Но положил на землю я тебя, а не наоборот, - возразил Резванов.
- Наши недалеко, - зло предупредил Канташ. - Я сейчас закричу...
Щелчок курка, звяканье затвора, откатившегося назад и выбросившего гильзу,
было самым большим шумом в момент, когда выстрелом Резванов выбил жизнь из тела
боевика. Убирая пистолет, сказал:
- Глупый, если собрался кричать, то об этом не надо предупреждать.
- Уходим! - сказал Полуян и взмахом руки обозначил направление дальнейшего
движения.
Отряд двинулся вверх по склону хребта, стараясь уйти севернее от маршрута,
по которому шли до этого.
Они быстро миновали лес и оказались на альпийском лугу, поросшем редким
кустарником.
Уже у самого хребта им стал а видна вся панорама лежавшей внизу местности.
- Командир! - Бритвин указал вниз рукой. - Взгляните!
Далеко за лесом, раскинувшись по пологому склону широкой цепью, двигались
маленькие фигурки людей.
- Они нас зажмут, командир.
- Это ещё как посмотреть.
- У хребта нет северного склона. Там вертикальный отвес. Как ни смотри,
выхода у нас нет...
- Нам он не нужен. А вот у духов действительно, выхода нет.
- Как это так?
- Смотри, их внизу две роты не меньше. Сюда ведет только одна тропа. По
ней вверх можно идти небольшими группами. Значит, мы в состоянии выбить целый
полк, если хватит боеприпасов. Надо готовить позицию. Константин Васильевич, как
насчет минных заграждений?
- Управляемые минные поля нас устроят? - Столяров с удовольствием смотрел
на удивленные лица товарищей. - Разгружайте ишачков. Нужны гранаты. И побольше.
Когда вьюки разгрузили, Столяров попросил Полуяна назначит для заграждений
рубежи. Они вместе походили по склону, выбирая те места, на которых даже
минутная задержка сулила наступающим потерю темпа и большие потери.
Заграждения создавали в несколько рук. Как их делать показал Столяров
- Все крайне просто. Вот, смотрите.
Столяров взял "лимонку" в рубчатой оборонительной рубашке, поставил её на
грунт вертикально и стал осторожно обкладывать со всех сторон плитняком.
Укладывал каждый новый камень и пояснял:
- Главное плотно зажать гранату. Одновременно сделать её малозаметной. Вот
так. Теперь закрепим к кольцу чеки леску. Разматываем...
Столяров поднялся с колен и, не натягивая, протянул леску на пятьдесят
метров вперед к месту, где заранее приготовил позицию. Придавив конец
капронового поводка камнем, вернулся к гранате.
- Теперь сгибаем загнутые концы чеки и выравниваем проволоку. Мина готова.
Это та же растяжка, только управляемая...
- Толково, - оценил его работу Полуян. - Задумка достойная.
Поставив заграждения, группа заняла оборону не в высшей точке водораздела
на гребне, как подсказывала примитивная логика, а на середине склона, оставив
позади себя пространство для маневра и смены позиции. Такую тактику Полуян
выстроил исходя из предположения, что боевики, руководствуясь собственным
опытом, как всегда посчитают, что чем выше ты поднялся в горы, тем менее уязвима
твоя позиция. А коли так, то на середине подъема к гребню внезапный удар по
наступающим может дать наивысший эффект, если...
Вот это "если" и является в каждой войне решающим фактором. Надо было
сделать все, чтобы притупить бдительность боевиков, заставить их поверить в
боязнь небольшой группы диверсантов принять открытый бой.
Бездарные военачальники из "курятника" министра обороны Грачева в первую
чеченскую войну, которую сами и организовали, из всего арсенала боевых действий
выбирали только тактику огульного наступления и потому гнали войска вперед и
вперед, не взирая на потери. Именно они и научили чеченцев обороняться, хотя в
то же время сами не научились ничему. Теперь все поменялось местами. Освоив
тактику ведения огневой обороны, боевики проигрывали в умении наступать. А
именно к этому действию их понуждал своим поведением Полуян, который
демонстративно показывал, что боится открытого боя и старается оторваться от
преследователей, скрыть свои следы и укрыться в горах..
Боевики не предполагали, что группа в шесть человек изберет тактику
построения огневого мешка. Профессионалы рискнули.
Полуян выстроил боевой порядок в виде большой дуги, обращенной концами
вниз.
Бритвин и Столяров заняли позицию на скале слева от склона, по которому
неизбежно должны будут двигаться боевики. Таран и Ярощук - справа в зарослях
терновника, а Полуян и Резванов ушли к плоской вершине и там оборудовали
позицию.
Такое расположение стрелков при благоприятном раскладе давало возможность
простреливать кинжальным огнем весь склон, тем самым создать огневой мешок,
выбраться из которого вряд ли кому удастся.
Ожидание подхода боевиков длилось долго, но к тому, что оно будет
длительным все готовили себя заранее.
Где-то около часу ночи Таран услыхал тихое лязганье. Так обычно звучат
соударяющиеся части металлического снаряжения у тех, кто не придает значения
звукомаскировке.
Таран вгляделся, но ничего не заметил.
Луна, освещавшая мир мягким серебристым светом, то и дело скрывалась за
облаками, и глаза никак не могли приспособиться к меняющимся условиям освещения.
Таран слегка расслабился. Он знал, что напряженное желание что-то заметить
в таких условиях часто заставляет людей впадать в самообман. Человеку начинает
казаться будто он обнаружил то, чего на самом деле не существует. Обычный пень
может показаться стрелком в засаде, а ночная птица, пролетающая над головой, -
гранатой, брошенной в тебя.
Однако там впереди все же что-то было. Металлическое лязганье не
повторялось. Зато сухая трава громко шелестела, но только не от ветра, который
давно утих.
Таран продолжал вглядываться и вдруг заметил, как по склону вверх медленно
движутся зыбкие тени. Боевики ползли, стараясь застать врасплох своих
противников.
Таран включил рацию. Тихо шепнул в микрофон:
- Идут!
И сразу в наушнике послышался голос Полуяна:
- Добро. Видим.
- Их много, - вмешался в разговор Бритвин. - Десятка два, не меньше.
- Где? - спросил Полуян. - Вижу только человек шесть. Ползут.
- Остальные в кустах. Внизу на исходной.
- Добро, - сказал Полуян. - Когда первая группа выйдет на рубеж
минирования, одновременно подрываем крайние заряды. Команда: "Дай!" Потом
смотрите по обстановке.
Боевики продолжали двигаться беззвучно и незаметно, но группа уже
приготовилась приять на себя их удар.
Прошел час томительного ожидания, однако боевики на открытой части склона
не появлялись. Они старательно и методично прочесывали буковую рощу, тянувшуюся
от ручья в нижней точке ущелья до места, где ясно обозначалась спина горы.
Оставаясь невидимыми, боевики в то же время не пытались скрывать своего
присутствия. Из глубины рощи слышались гортанные голоса, иногда раздавались смех
и ругань.
Лежа за остроконечным скальным образованием, которое походило на клык
собаки, Ярощук прекрасно видел опушку рощи. Тем не менее он регулярно
прикладывал к глазам бинокль, стараясь как можно раньше заметить опасность.
- Идут, - неожиданно сообщил он, хотя ещё ничего не было видно.
Внимание всех сразу сосредоточилось на линии, разделявшей лес и поляну.
Боевики на этот раз не заставили себя ждать. В бинокли было прекрасно
видно, что выходившие из под тени деревьев люди находятся далеко не в лучшей
физической форме. Командир, который вел этот отряд, должно быть перестарался,
подгоняя своих людей. Он делал все, чтобы загнать русских на гребень, не дав им
возможности подготовиться к обороне. То, что позиция диверсантов заранее выбрана
и оборудована, что размечены сектора обстрела и поставлены минно-взрывные
заграждения боевики даже не догадывались.
Теперь, когда преследователи, правда, соблюдая предельную осторожность,
вышли на опушку, стала заметна их усталость. Оказавшись на свободном
пространстве, боевики стали садиться на землю, а некоторые ложились на спину,
чтобы отдохнуть перед подъемом.
Без малого в три часа, видимо решив, что предрассветное время самое
удобное для атаки, боевики на опушке леса поднялись в рост.
Из-за гор в небо выплыла бледная ущербная луна. Ее очертания напоминали
лицо со щекой, изуродованной флюсом.
В прицел винтовки Таран отлично видел, как в цепи появился командир.
Это был крупный мужчина в пятнистом камуфляже, с большой черной ухоженной
бородой, в черном берете и с традиционной зеленой лентой с вышитой на ней
золотой канителью надписью "Аллах акбар", которая перетягивала широкий лоб. На
шее на длинном ремне, опущенный до уровня пояса, висел автомат "Узи". Боевик был
настолько уверен в своей неуязвимости, что стоял на открытом месте во весь рост,
не пытаясь пригнутся или найти укрытие.
Двух секунд Тарану было достаточно, чтобы взять командира отряда на мушку.
Задолго до начала боя они условились, что эта фигура принадлежит снайперу и
никто другой на её уничтожение отвлекаться не должен.
Чтобы рванутся в атаку боевикам предстояло подняться с земли. Лежа на пузе
можно стрелять, даже швырять гранаты, но ворваться на чужую позицию нельзя.
Ожидая мгновение первого броска вперед, Полуян выбрал слабину лески,
намотав её на палец. То же самое сделал Резванов. Оба замерли в тревожном
ожидании.
Наконец, боевики побежали. Их тени ясно обозначились на фоне неба.
Им позволили спокойно пройти не менее двухсот метров. Отсутствие
сопротивления вселило в наступавших уверенность и они, перебегая от камня к
камню, все меньше внимания уделяли маскировке.
Выбрав момент, когда первая линия наступавших приблизилась к участку
минирования, а вторая заняла позицию на опушке рощи, Таран сделал выстрел. Пуля
попала командиру боевиков в скулу, чуть пониже уголка правого глаза, пробила
кость, отразилась от неё и вылетела наружу, оторвав часть нижней челюсти.
Крупное, налитое силой тело безжизненно рухнуло на камни, внеся переполох в ряды
наступавших.
- Дай! - подал команду Полуян в микрофон и рванул леску.
- Даю! - подбадривая себя, зло выкрикнул Резванов.
Звук двух взрывов, слившись в один затяжной хлопок, ударил по ушам. С
некоторым запоздание внизу, где начинались заросли кизила и ежевики, лопнули ещё
четыре гранаты.
Для наступавших все это оказалось неожиданным.
Первый же удар выкосил четырех из шести боевиков в первой линии атаки, а
боевое ядро, засевшее в кустах, потеряло сразу десять человек.
И снова воцарилась тишина. Молчание, в котором можно было услышать
посвистывание ветра в стеблях полыни.
Боевики, отступившие в лес, ничем не проявляли себя.
Солнце палило неимоверно жарко. Оно не походило на желтый кружок, каким
дневное светило изображают дети. Оно расплескало белый огонь во все стороны и
небо вокруг выглядело не голубым, а белесым, выжженным и выцветшим.
- Я спущусь вниз, - предложил Резванов. - Надо узнать, что там у них
творится.
- Будь осторожен, - Полуян осторожно хлопнул товарища по плечу.
Резванов скрылся в темноте. Перебегая от куста к кусту, он спустился к
опушке леса. Когда до деревьев оставалось не более десяти метров, он лег на
землю и укрылся за камнем.
Он лежал, вжавшись в траву и держа автомат перед собой стволом вперед.
Рычаг предохранителя не давал оружию случайно выстрелить, но указательный палец
правой руки в любое время был готов привести автомат в боевое положение.
Резванов был уверен, что заметить его невозможно. Густая трава и ночь
надежно его укрывали. Главным в тот момент была неподвижность. Глаз человека
совершенное орудие познания мира, но у него есть и свои слабости: в сумерках он
с трудом различает неподвижные предметы. Выдать засаду могло только движение.
Однако лежать неподвижно занятие не из простых.
Десять минут внимательного наблюдения показали, что боевиков на опушке
нет. Ни втянулись в глубину лесного массива и находились где-то там.
Резванов встал и в полный рост, переходя от дерева к дереву двинулся в
сторону, откуда доносились неясные звуки голосов.
Вскоре он уже знал, что происходит в чужом стане.
Боевики собрались у костра.. Отсутствие командира, моральное состояние,
подорванное боевой неудачей и в то же время поразительная беспечность,
заставляли их совершать непростительные ошибки. Более того, рассевшись у костра
кружком, чеченцы стали выяснять отношения. Они говорили громко, размахивали
руками, вскакивали и снова садились.
Резванов прислушался и вдруг понял: боевики выясняли отношения, пытаясь
найти виновных в провале операции. К тому же все они явно находились под кайфом.
Где и когда успели ширнуться и какой наркотик употребляли сказать было трудно.
Стрелки показывали четыре часа. Движение боевиков у костра прекратилось,
стихли разговоры. Усталость и разочарование минувших суток взяли вверх.
Сморенные пережитым люди заснули. Только охранник, движимый ответственностью за
жизнь сообщников, либо просто физически более выносливый, чем другие, держа
автомат наготове, прохаживался в тени деревьев.
Сделав несколько щелчков рацией, Резванов вызвал группу. Когда все
собрались вместе, было решено покончить с боевиками, забрать боеприпасы,
оставить ишаков на воле и уходить в сторону аула Шары. Оставаться здесь не имело
смысла.
Первым потребовалось снять караульного. Он все ещё топтался в стороне от
спавших боевиков, то и дело поправляя на груди автомат.
Догоравший костер бросал на него красные колеблющиеся отсветы. Это
позволяло хорошо прицелиться.
Бритвин достал арбалет. Нажимая ногой на лопатку домкрата, взвел
стреляющее устройство, затем осторожно поставил стрелу в лоток. Глубоко
вздохнув, вскинул оружие, прицелился и надавил на спуск.
Стрелка и цель разделяло не более пятнадцати метров, которые составляли
одну четверть расстояния, на котором при пробах стрела пробивала доску
двухсантиметровой толщины.
Сорвавшись с тетивы, стрела сверкнула в свете костра стальной искрой и
врубилась точно в то место, куда её и хотел послать Бритвин: в ложбинку между
грудиной и шеей.
Остальное доделали ножи. Это было грязным и неприятным делом, но иного
выхода не было: когда бой ведется за выбор между жизнью и смертью, каждая
воюющая сторона имеет право выбирать жизнь, какими бы средствами её ни
приходилось сохранить.
В зыбких сумерках хмурого утра, перегрузив некоторые пожитки на Радуя, они
вброд, придерживая друг друга перебрались через Шарааргун и вышли горную дорогу.
Судя по карте, она вела в райцентр Итум-Кале.
Найдя удобное место в развалинах домов старинного аула, группа устроилась
на отдых. Спали не больше двух часов и поднялись достаточно отдохнувшими. В
боевых условиях недостаток сна восполняется расходом нервов.
Завтракали лениво, без особого аппетита. События минувшей ночи все ещё
стояли в глазах у каждого.
Полуян достал карту и определился на местности по риентирам.
- До первой нашей цели, - сказал он, - отсюда не менее пятнадцати
километров. Пешком мы не потопаем. Нужны колеса. Посему будем ждать машину.
- Ага, - отозвался Бритвин с обычной своей язвительностью. - Здесь
московская кольцевая дорога. Только поток машин пожиже. Одна в месяц.
- Значит, будем ждать месяц.
- Не придется, - возразил Ярощук. - Кто-то будет искать пропавший отряд.
Это однозначно.
Мулла Дага Берсаев, командир тылового Хача-Ройдукского участка, два дня
назад послал на поиски моджахедов, которые должны были из Дагестана через
перевал Ягодах прийти в Чечню, отряд полевого командира Астемира Везирханова. За
это время Астемир всего один раз вышел на связь и больше на вызовы не отвечал.
Взяв с собой семерых мюридов, хорошо вооруженных и имевших немалый боевой
опыт, погрузил их в "Тоёту" с открытым кузовом и сам поехал на поиски.
Пыля по каменистой дороге, машина бежала на восток. Дага любил сидеть за
баранкой и редко кому уступал за ней место. За одним из крутых поворотов, где
проезжую часть сжимали каменные стенки, дорогу перегородил человек.
Расстелив на обочине намазжай - молитвенный коврик, бородатый мужчина
стоял на коленях, держал перед глазами сложенные развернутой книжкой ладони,
шевелил губами, произнося молитвы и бил глубокие земные поклоны, касаясь лбом
коврика. Рядом с ним на проезжей части узкой дороги стоял ишак, груженный
переметными сумами.
Дага Берсаев помянул про себя шайтана: осел мешал проехать. В ином случае
он бы не пожалел скотины и столкнул её с дороги бампером. Но то, что рядом
находился молящийся мусульманин, заставило Дагу поумерить гнев. На глазах
подчиненных потревожить покой человека, который беседует с Аллахом, он просто не
рискнул.
Дага нажал педаль тормоза. Заскрипела под колесами щебенка, грузовичок
плавно замедлил ход и замер, почти касаясь радиатором серого ослиного бока.
Упрямая скотина только подняла голову и скосила на человека, сидевшего за рулем
большой черный унылый глаз: не на того напали - Радуй мог переупрямить кого
угодно.
"Тоёта" остановилась, не съезжая с дороги на обочину. На горных дорогах
вооруженные джигиты ездят не думая о чьем-то удобстве, кроме своего.
- Э, крикнул водитель, по пояс высунувшийся из машины. И жестом показал,
чтобы хозяин убрал своего ишака в сторону.
Ярощук приложил руку к сердцу и смиренно поклонился.
- Асалям алейкум ва-рахмату Ллахи ва-баракатуху! - Мир вам, милость Аллаха
и его благословение!
Дага качнул головой, принимая приветствие в той же вежливой мусульманской
манере ответил:
- Ва алейкум ассалам ва-рахмату Ллахи ва-баракатуху! И вам мир, милость
Аллаха и его благословение!
Сказав это, Дага скосил глаза на тех, кто сидел за его спиной. Они должны
были видеть и слышать, насколько ревниво соблюдает их полевой командир заветы
пророка, который говорил: "Не войти вам в рай, пока вы не уверуете, а не
уверуете вы до тех пор, пока не станете любить друг друга, так не указать ли вам
на то, благодаря чему вы полюбите друг друга, если станете делать это?
Приветствуйте друг друга часто!"
Объясняя своим людям необходимость строго следовать вере, Дага Берсаев -
"воюющий мулла", как он любил сам себя называть, не раз напоминал, что лучшее
проявление ислама состоит в том, чтобы угощать людей и приветствовать тех, кого
знаешь и кого не знаешь.
Сидевшие за спиной амера боевики вежливо качнули головами и из машины
раздалось нестройное "Ва алейкум ассалам!"
- Я отстал от своих, - сказал Ярощук на урду и огладил бороду.
Дага уловил знакомое звучание слов, которые не раз слышал во время учебы в
Афганистане и Пакистане. Ткнул пальцем в сторону незнакомца. Спросил:
- Ту Пакестан? - Ты пакестанец?
- Бале, амер, бале, - затряс бородой Ярощук, изображая радость встречи. -
Да, командир, да.
- Это один из тех, кого мы ищем, - сказал с облегчением Дага, оборачиваясь
к своим мюридам. - Сейчас мы выясним, где задержалась их группа.
Мгновение спустя Ярощук, прижав пистолет к щеке Даги Берсаева, который
неосторожно вылез из машины, держа его согнутой левой рукой за горло отступил к
скале. И сразу кузов "Тоёты" накрыло.
Три боевика сдались в плен.
Полуян никогда не воспринимал слово "закон" с однозначной прямотой. Он
считал, что оно всего лишь служит для обозначения свода правил, которые признали
удобными для себя люди, в руках которых находится реальная государственная
власть в любой стране. Возьмут или перехватят эту власть другие люди, они
неизбежно поспешат переделать законы под себя. Так было всегда и будет впредь.
Особенно дико с точки зрения здравого практического смысла выглядят
международные конвенции, которыми юристы пытаются "гуманизировать" правила
ведения войны. Запрещение химического и бактериологического оружия, разрывных
пуль, запреты на взятие заложников, на добивание военнопленных - все это
выглядит красиво и человечно но только на бумаге, которую дипломатические
представители цивилизованных стран подписывают в тиши швейцарских дворцов, где
после подписания документов обязательно подается шампанское и все чувствуют себя
творцами истории. А вот ворвись в момент подписания в зал террорист, поставь
дипломатов к стенке и задай им вопрос о том, в какой мере им в данной ситуации
понравятся не разрывные, а обычные, признанные конвенцией "законными" пули, не
надо быть провидцем, чтобы узнать, каким окажется ответ.
Поэтому, уводя группу в рейд, Полуян знал, что неизбежно снимет с себя
обязанность подчиняться любым законам, когда речь пойдет о жизни подчиненных и
его собственной.
Когда он служил в армии, решение послать его на смерть неоспоримо
принадлежало людям, которые сами принимают законы, возносящие их над обществом и
обязывающие других их исполнять. Тут уж ничего не поделаешь. Это только в пору
дикости племенной вождь Тумба-Юмба с поднятой над головой дубиной первым
бросался на врагов рода, увлекая за собой своих соплеменников. В условиях
развитой цивилизации президенты, сенаторы, парламентарии только указывают, кто
должен бросаться в пекло сражения и умирать, а сами они, охраняемые законами,
чтобы их не заставили идти на смерть впереди других во главе подчиненного их
власти войска, прячутся за спинами мощной охраны, сытно подкармливаемой и хорошо
оплачиваемой.
Реально оценивая свою армейскую службу и не желая обманывать самого себя,
Полуян всегда считал, что он сам и его подчиненные всего лишь недорогой
инструментарий для осуществления кровавой части государственной политики.
Инструментарий, который в случае поломки или уничтожения легко заменить на
новый. Умрет ли он или нет, погибнут его товарищи или вернуться - это ни в коей
мере не беспокоило тех, кто сидит в Кремле и верит в свое право повелевать
другими. Какой-то чиновник пробежит сводку потерь и на уголке бумаги напишет: "В
архив", а затем, возможно, подвинет к себе другой, более интересный и близкий
его сердцу документ - ведомость на получение заработной платы.
Спорить со сложившимися в обществе порядками Полуян никогда не собирался.
Он прекрасно понимал, что все это будет бесполезным. Он знал - Россия не
исключение и весь мир свою военную мощь основывает на принципах показного
миролюбия и гуманизма, а также на праве властей посылать на смерть своих
сограждан.
Больше того, Полуян понимал, что кому-кому, а ему протестовать против
сложившихся порядков глупо: он был военным-профессионалом и другого применения
своим способностям и знаниям, кроме как воевать, вряд ли сумел найти. Поэтому,
заключив контракт на проведение глубокого рейда, он исключил из своей морали
понятие "законы войны".
Вот перед ним стояли четверо моджахедов, бойцов ислама, выступивших
участниками священной войны против неверных. На их лицах - хмурых, посеревших от
страха, не читалось радости от перспективы скорой встречи с Аллахом. Он видел,
как у бледного худолицего паренька помокрела левая штанина камуфлированных брюк.
От испуга он не сумел совладать со строптивым мочевым пузырем. Он заметил, что у
боевика с бородой, тронутой проседью, дергается щека. Он представлял с какой
радостью, с торжеством и азартом, доведись такая возможность, боевики его самого
испластали ножами, причем резали бы долго, чтобы продлить мучения. Но в то же
время Полуян сознавал, что даруй он этим людям жизнь, они сочли бы его дураком и
трусом. Они, в полной мере исповедовавшие культ жестокости, относили чужое
миролюбие и добросердечие к проявлениям слабости и страха, перед лицом силы,
которой они сами себя считали.
Решение, которое он принял, не стоило отдавать на исполнение другим.
Полуян от колена, не поднимая автомата, длинной очередью полоснул по
стоявшими перед ним боевиками.
Несколько минут потребовалось для того, чтобы оттянуть тела боевиков в
сторону от дороги. Когда все было покончено, Полуян подал команду:
- Поехали!
За руль "Тоёты" сел Резванов. Он развернул машину и они двинулись в
направлении обратном тому, куда ехал мулла Берсаев.
Одинокий ишак Радуй, получивший свободу, все ещё не знал как ей
распорядиться и стоял, растерянно глядя во след уехавшим от него людям.
Дорога извилистой лентой тянулась по дну ущелья, повторяя изгибы бурливого
потока, катившего в Аргун прозрачную холодную воду гор. Если смотреть на
обстановку с точки зрения не туриста, а тактика, то ехать среди этих красот
природы и беспечно ими любоваться было крайне опасно. Любую машину здесь можно
было обнаружить с большого расстояния. Чтобы пресечь возможность движения целого
батальона достаточно посадить двух пулеметчиков и гранатометчиков на
противоположных склонах лощины и они смогут держать под огнем колонну, пока
артиллеристам не удастся развернуть минометы.
Полуян это прекрасно понимал и потому слегка нервничал, хотя ничем - ни
словами, ни жестами не выдавал волнения. Он считал, что тем, кому поручена
охрана трассы, знают "Тоёту" и даже если она будет замечена, то не вызовет
подозрения и настороженности. Здесь, в глубине чеченских гор, могли ездить
только свои.
Они быстро приближались к району, где предстояло бросить машину и идти к
объекту пешком. На карте в этом месте стоял черный прямоугольник, обозначавший
строение и читалась легенда "кош" - "кошара" или проще - обиталище для овец.
В этом месте была вероятность столкнуться с людьми. И в самом деле, дорогу
перегораживала слега примитивного шлагбаума, возле которого на большом чурбаке
сидел вооруженный человек.
"Тоёта" затормозила у самого шлагбаума. Черт знает, зачем в этой глуши
понадобилось сооружать его на горной дороге. Скорее все командир местного отряда
боевиков ещё не сумел избавиться от привычек, приобретенных за годы службы в
Советской армии и по-своему демонстрировал военную выучку своего отряда.
- Стой! - подал команду молодой чеченец по-русски и поднял вверх левую
руку, как российский гаишник на дороге, решивший сорвать с водителя штраф. В
правой руке он держал автомат, опущенный стволом вниз.
Из шалаша, сложенного из веток и обтянутого поверху пологом старой
палатки, потягиваясь и поддергивая штаны, наружу выбрался второй стражник
возрастом постарше и с бородой погуще.
- Иса, - спросил он тоже по-русски, - в чем дело?
Таран, не вылезая из кузова, выстрелил боевику, стоявшему у шлагбаума, в
живот. Поднимать пистолет и терять время на прицеливание он не собирался.
Глушитель надежно зажал звук выстрела, и Таран слышал лишь как стукнул затвор,
откатываясь назад и звякнула вылетевшая в машину гильза.
Чеченец, выбравшийся из шалаша, выстрела тоже не услышал и потому с
удивлением смотрел как его напарник согнулся в поясе и будто надломленная ветка
ткнулся лицом в землю.
Второй выстрел поставил точку в существовании поста у шлагбаума...
Генерал Аслан Масхадов сидел за столом, положив руки на стотысячную
склейку карты Чечни и Дагестана. Карта, на которой каждый сантиметр
соответствовал одному километру, позволяла судить о топографических особенностях
местности с максимальной точностью. На ней можно было найти не только населенные
пункты, но и определить расположение отдельных построек - сараев, амбаров,
складов, проследить течение ручьев от истоков до впадения в реки, узнать все о
полевых дорогах, вьючных и пешеходных тропах, найти колодцы, овраги, памятники,
курганы, могильники. Получивший отличную подготовку в советском военном училище
- Тбилисском артиллерийском - где немало места уделялось специальной горной
выучке, он без затруднений читал карту и гнутые линии горизонталей рисовали ему
горы, впадины, лощины с такой ясностью, словно они были вылеплены стараниями
топографа в ящике с песком.
Докладывал начальник разведки главного штаба ичкерийской армии. Вести были
не радостные и Масхадов слушал их с особым вниманием: умный учится не на
победах, а на неудачах.
- Сведения агента Джохара из Дагестана не подтвердились. Через границу
Ножай-Юртовского района разведгруппа федералов не проникала. Там нами были
перехвачены все пути и появление шести человек было бы замечено обязательно.
Зато стал известен целый ряд странных и пока не объясненных фактов. На
территории Дагестана, где-то в Тляратинском или Цумадинском районах пропала
группа афганцев моджахедов и пакистанских военных, которая шла к нам. Если её
перехватила регулярная армия или спецназ МВД, русские подняли бы
пропагандистский шум. Двадцать шесть человек, попавшие в плен или уничтоженные в
бою - прекрасный козырь для пропаганды. Но группа пропала бесследно. Наши
проводники, которые ждали её в Шаре, никого не встретили. Человек, высланный
навстречу, также исчез. Внезапная гибель такой группы опытных горных бойцов
могла произойти только при боевой стычке с профессионалами или отрядом,
превосходившим их по силам. Поэтому у меня возникло мнение. Сообщение Джохара
было верным, но он ошибся в определении маршрута российского отряда.
- Или ему подсунули дезинформацию и заставили ошибиться, - перебил
Масхадов докладчика.
Кто-кто, а он умел оценивать обстановку и делать логические выводы из
материалов, которые поставляла разведка.
Шамиль Басаев, который с трудом сдерживался, чтобы не демонстрировать на
каждом шагу неприязнь к человеку, который в Чечне считался легальным президентом
и главнокомандующим, все же не утерпел и съязвил:
- Агент Джохар сообщил о группе в шесть человек. Через Дагестан к нам шли
двадцать шесть специально отобранных, умеющих воевать в горах людей. Чтобы
совладать с ними, русским потребовалось бы не менее мотострелкового батальона.
- Генерал, - Масхадов прервал Басаева, - район, через который шли
моджахеды, исключает возможность использования бронетехники. Высоты там в
среднем около трех тысяч метров. К тому же, если федералы сумели уничтожить или
задержать двадцать шесть бойцов ислама, они бы подняли шум на весь мир. Значит,
речь идет о спецах, которые имеют задачу, не позволяющую им открывать себя и
свой маршрут... Они работают без связи со штабами по особому плану. И в этом
особая опасность такой группы.
Басаев хмуро сгреб в кулак бороду и нервно мял её.
- Из тебя, президент, так и лезет русская логика...
Дверь отворилась и в комнату вошел адъютант Масхадова. Мягким кошачьим
шагом прошел к столу, за которым сидел генерал. Нагнулся к уху, что-то шепнул и
положил на стол бумажку. Масхадов её прочитал, нервно смял и посмотрел на
Басаева.
- Значит, из меня лезет русская логика?
Участники совещания с интересом уставились на президента. Было видно, что
известие, доставленное ему не из приятных и каждому хотелось поскорее узнать в
чем дело.
- Вот, - Масхадов положил на стол смятую бумажку и прихлопнул её ладонью,
как муху, - к тому, о чем мы говорили. Со стороны Дагестана через перевал Ягодак
в зону ответственности Даги Берсаева прорвались федералы. Их встретила и
окружила боевая группа Везирханова.
- Взяли? - нервно спросил Басаев. Он с давних пор поддерживал Дагу
Берсаева, и ему не понравился тон Масхадова, который с явной целью подкусить
Дагу упомянул его как ответственного за оборону зоны на востоке Итум-Калинского
района.
- Федералы уничтожили группу Везирханова. Целиком.
- Много их?
- Убитых? Четырнадцать человек.
Басаев, словно пытаясь уличить Масхадова в злорадстве по случаю потерь
боевиков, зло сказал:
- Я спросил много ли там было русских собак?
- Русских шестеро. Об этом Везирхан успел сообщить Берсаеву.
- Дага сотрет этих псов в порошок.
- Шамиль, эти шестеро - настоящие волки. Не стоит недооценивать тех, с кем
воюешь. На участке дороги между аулом Шикара и перевалом Джеинджаре они
захватили Дагу Берсаева вместе с охраной и всех расстреляли. Потом на машине
прорвались через блокпост и ушли в сторону Итум-Кале.
- Собачьи дети! - Басаев не мог прийти в себя. - Они никуда не денутся! Я
сам нарежу и сниму с них шкуру на тонкие ремни.
- Их ещё предстоит обнаружить. Группа исчезла. Машина не найдена.
Захрипел рация, торчавшая наполовину из кармана куртки Басаева. Генерал
вытащил её и приложил к уху.
Басаев этот трюк с рацией проделывал почти на каждом заседании совета
командиров, когда их собирал Масхадов. С этой целью он загодя предупреждал своих
приближенных, когда его надо вызвать на связь. Долгих переговоров он не вел, но
даже двух-трех минут, на которые Масхадову приходилось умолкать, показывали тем,
кто присутствовал на совете, что Шамиль ни во что не ставит главнокомандующего и
президента, если того требует боевая обстановка.
- Что у вас? - спросил Басаев с неудовольствием в голосе. - Докладывайте.
Рация потрескивала и голос говорившего прорывался сквозь помехи, но все
притихли, стараясь услышать, что сообщат генералу его верные мюриды.
- Мы их прихватили! - в голосе докладывавшего новость слышалось ликование.
- Их шестеро... Шесть федеральных крыс...
- Что значит "прихватили"? - последние события уже научили Басаева
сомневаться в победных реляциях своих подчиненных. Да и сам он не придерживался
правды: раздувал небольшие удачи, преуменьшал поражения, тщательно скрывал
потери: на войне нельзя без обмана.
- Мы знаем, где они и готовы их уничтожить.
Так и есть: выражение "мы их прихватили" было всего лишь обычным
бахвальством.
- Пусть ими займется Дауд Арсанукаев, - приказал Басаев. - И смотрите, не
промахнитесь.
- Не промахнемся! - пообещал невидимый собеседник генерала.
Басаев встал, одернул куртку, убрал рацию в карман. Посмотрел на Масхадова
торжествующим долгим взглядом.
- Вот так, Аслан.
Масхадов промолчал, стараясь не выдать раздражения. Привычки,
приобретенные им в Советской Армии, сохранились, и он никому не позволил бы
прервать себя во время совещания. Но цапаться с Басаевым в присутствии полевых
командиров, среди которых у Шамиля имелось немало сторонников, он не хотел. Надо
было делать вид, что успех его порадовал.
- Иншалла, - сказал Масхадов так, будто благословлял Басаева. - На все
воля Аллаха.
И в то же время он со злорадством подумал, что генерал слишком рано начал
радоваться. Что-то не то было с шестеркой, о которой ему доложили.
Расследование исчезновения большого отряда моджахедов, следовавшего в
Чечню, встревожило закордонных благодетелей, которые собирали деньги, подбирали
и готовили к походу опытных бойцов. Абу Бакр, внимательно следивший за
происходящим в Чечне, воспылал гневом. Если так пойдет и дальше, то отказать
чеченским сепаратистам в поддержке могут многие исламские общества зарубежья. Во
всяком случае такое предупреждение высказал Айман-аз-Завахири, руководитель
египетской организации "Аль-Джихад, Аль-Гихад", Мунир Хамза, секретарь
Ассоциации пакистанских улемов "Джамиат-уль-Улема-е Пакистан" и другие видные
деятели, возглавляющие борьбу против неверных и евреев в любой точке земного
шара.
Абу Бакр, взявший на себя в Чечне роль уполномоченного "Всемирного
исламского фронта борьбы против иудеев и крестоносцев" пригласил к себе полевого
командира Хаттаба и дал ему задание лично разобраться в причинах чрезвычайного
происшествия. Гордому и самолюбивому иорданцу пришлось подчиниться. Он выехал в
аул Хакмада, откуда решено было начать расследование.
Хаттаб провел на перевале, где полег отряд Везирханова, почти два часа.
Сопровождавшие его боевики, держа оружие наготове, следили за тем, как их амер
лазит среди кустов кизила, присаживается на корточки, поднимает с земли
стреляные автоматные гильзы, вертит их в руках и внимательно разглядывает.
Тем не менее сам Хаттаб ничего определенного о происшедшем сказать не мог.
Гильзы автомата Калашникова калибром 7, 62 мм не доказывали, что они оставлены
российской диверсионной группой. Точно такими же автоматами вооружены
большинство чеченских боевиков и вполне могло случиться так, что одна из групп
покончила с арабами, которые имели при себе немалую сумму в долларах, которые
предназначались для выплаты иностранным участникам боевых операций. Платить
своим фальшивыми банкнотами посылавшие их из-за рубежа люди не решались.
Хаттаб в глубине души презирал чеченцев в том числе и самого Басаева. Он
был убежден, что ни борода, ни обрезание не делают человека мусульманином. И
вообще существо ислама во всей его глубине, со всеми тонкостями и мудростью
способен понять только араб, для которого каждая фраза Корана, каждый стих не
просто понятны, а ко всему услаждают слух музыкой ритма и аллитерациями. Чтобы
понять ислам по настоящему, надо дышать с детства воздухом Мекки и Медины.
Человек, учившийся в Москве и деливший хлеб с неверными, не может сохранить в
чистоте свою душу. Ничем не лучше Басаева и его воины. Хаттаб не раз убеждался,
что у этих людей религиозный фанатизм сочетался с плохо скрываемым стремлением к
обогащению. Над было видеть, как алчно вспыхивали глаза чеченских боевиков, едва
приходило время выплаты денег за проведенную боевую операцию. Однажды Хаттаб
заметил как получивший двести долларов удачливый боевик отвернулся от всех и
чмокнул поцелуем в портрет американского президента на сотенной купюре.
Ко всему Хаттаба в последнее время все больше и больше тревожило
нараставшая неприязнь местного населения к арабами пакистанцам, афганцам и
туркам, входившим в его отряд. Не раз возникали перепалки и стычки экспансивных
чеченцев с людьми пришедшими им помогать вести священную войну против неверных.
И хотя дело до стрельбы не доходило, Хаттаб был уверен - объяви Москва награду в
миллион долларов за его голову, уже через неделю её привезут в Кремль на блюде.
Опытный в ведении горной войны, Хаттаб быстро воссоздал для себя
обстановку боя у перевала.
Судя по многим признакам федералы, если это были они, организовали и
провели засаду по схеме, которая стала классической для чеченцев. Стрелки
расположились на склонах, о чем свидетельствовали кусты, помятые в нескольких
метрах по обе стороны поляны. Боевики Везирханова втянулись в огневой мешок, где
их закидали гранатами и расстреляли кинжальным огнем из автоматов.
Столь же странно выглядело и уничтожение такого опытного бойца, как Дага
Берсаев с его охраной. Если предположить, что то это проделали русские, то не
понятно, как им удалось остановить машину с людьми, в способности к
сопротивлению которых Хаттаб нисколько не сомневался. Тем более, что ни следов
разрывов гранат на дороге, ни самой "Тоёты" расстрелянной и искореженной
взрывами обнаружить не удалось.
Остановить машину и понудить выйти из неё моджахедов мог только кто-то
свой, знавший пароли и сигналы опознания.
Чем больше Хаттаб пытался разобраться в происшедшем, тем более крепло его
убеждение в том, что расправу над его группой учинили чеченцы. Иначе как можно
объяснить, что на донцах стреляных гильз были выбиты те же номера и значки,
которые стояли на патронах, набитых в его магазине. Это Хаттаб установил
совершенно случайно, поддавшись неожиданно возникшему желанию сличить гильзу,
поднятую с дороги со своими. И теперь он был убежден, что такое совпадение не
могло быть случайным.
Чтобы окончательно убедиться в этом предстояло проверить маркировку
боеприпасов, хранившихся в арсенале.
С перевала Хаттаб вернулся в Итум-Кале, куда вызвал из Шатоя Шамиля
Басаева.
Басаев приехал на встречу в угнетенном настроении. В других условиях он бы
мог и не явиться для беседы с названным братом, но обстановка на фронтах
складывалась так, что приходилось думать о времени, когда придется бежать из
Чечни за границу. А в таких условиях портить отношения с иорданцем Хаттабом было
бы величайшей глупостью.
Басаев воспользовался гостеприимством старого знакомого Асланбека Саноева
и занял в его доме комнату для почетных гостей.
Басаев сидел за столом разувшись, чтобы дать ногам, натруженным за день,
слегка отдохнуть. Ночевать в этом доме он не собирался. В последнее время он все
больше и больше поддавался чувству страха, которого не испытывал даже в
Буденновске, где его отряд окружали спецназовцы, готовые к штурму больницы.
Теперь все изменилось. Что-то неясное, но тревожное носилось в атмосфере и
обостренным чувством хищника Басаев предугадывал близость беды.
Есть ему не хотелось. Сейчас он с удовольствием выпил бы стакан
"Столичной", в чем не отказывал себе в годы, когда не был вынужден
демонстрировать окружавшим его людям свое благочестие и приверженность шариату.
Потребность расслабиться, согнать стресс, вгонявший в бессонницу и
порождавший приступы ярости, была неодолимой. Все теперь словно ополчилось
против его удачливости. По пути из Шатоя он заезжал в аул Борзой. Там произошло
неприятное событие. Боевики отряда Тавзанова, подчиненного ему и находившегося
на переформировании, изнасиловали снайпера украинку Галю. Получившая звание
мастера спорта ещё в советские времена, она через организацию УНА-УНСО
подрядилась за хорошую плату проявить свое стрелковое искусство в Чечне, стреляя
в российских солдат.
Сказать, что Галя была бабой красивой трудно, но вот в её доступности было
известно всем. Желающим хохлушка никогда не отказывала, но случилось так, что
шестеро молодых парней, не тратя усилий на уговоры, повалили Галю и терзали её
до бесчувствия с животной яростью. Теперь назревал серьезный конфликт с
представителями УНА-УНСО, с которыми в трудное время портить отношения Басаеву
не хотелось. Предстояло откупиться, затратив на это большие деньги, а счет им
Басаев вел со скупостью настоящего банкира. Не радовало его и то, что отношения
с Хаттабом портились все больше и больше. Будь этот араб своим, чеченцем, Басаев
бы знал как с ним обойтись.
Выводило Басаева из себя и то, что судя по некоторым намекам, Хаттаб
считал, что гибель группы моджахедов, а также ликвидация отряда Везирханова и
группы Даги Берсаева - дело рук самих чеченцев. А поскольку зона ответственности
Басаева охватывала и район, где случились неприятности, косвенным их виновником
становился он сам. Полностью реабилитировать и снять с него все подозрения мог
только захват русских спецназовцев. Уж попади они в его руки, Басаев заставит их
признаться даже в том, чего они никогда и не совершали. Поэтому все надежды
теперь связывались с успехом действий отряда Дауда Арсанукаева.
Дауд Арсанукаев происходил из некогда могущественного княжеского рода и
гордился тем, что в его жилах текла благородная кровь. Однако его угнетало, что
жизнь не оставила за ним наследственного права на власть и каждый шаг для
достижения успеха приходилось делать самому.
Самолюбивого и горячего чеченца злило буквально все. Окончив школу, он
пытался поступить в сельскохозяйственный институт, но провалился на первом же
экзамене. Пытался зарабатывать деньги, собрал бригаду строителей-шабашников,
поехал в Ставрополье, но потерпел неудачу и на этом поприще. Джигиты, не имевшие
специальностей и ко всему не умевшие трудиться были с позором изгнаны из
русского села, где подрядились строить коровник. Кирпичная стена, которую они
выложили в рост человека, одной из ночей рухнула от сильного порыва ветра. Денег
за такую работу правление колхоза шабашникам не заплатило и Дауду пришлось
возвратиться домой.
Выход из положения Арсанукаеву показала война, начавшаяся в Чечне. Дауд
собрал несколько одногодков, маявшихся без дела, и из горной глубинки направился
в Гумс - так в их ауле называли город Гудермес. Еще по дороге в Шали его
записали в народное ополчение, выдали обмундирование, снаряжение и оружие.
Потом, заставив дать клятву на Коране, отправили воевать. Дауд при этом стал
командиром отделения. Ему отдали под начало шестерых парней, которых он привел с
собой. Дауд долго сожалел о том, что не догадался собрать отряд побольше числом,
тогда бы он мог считаться офицером.
Война понравилась Дауду тем, что поднимала уровень адреналина в крови,
заставляла сердце биться сильнее. Правда, в открытом бою он со своими людьми не
побывал ни разу. Его отделение, ставшее разведывательно-диверсионным,
действовало преимущественно из засад. Обстреляв федералов - лучше если их силы
не превышали численностью стрелковую роту - Дауд подавал команду на отход.
Отделение срывалось с места и уходило в горы.
Со временем Дауд стал одним из наиболее доверенных командиров Басаева. На
него возлагались сложные задачи, выполнять которые он бросался с большой охотой
и рвением.
Дауд Арсанукаев считал себя командиром удачливым и непобедимым и делал
все, чтобы оправдать свою славу.
На "Тоёте" группа Полуяна добралась до родника в лощине у перевала
Дурзуме. Дальше предстояло идти своим ходом.
Они загнали машину в камни так, чтобы её не было видно с тропы.
Бритвин сунул в горловину бензобака веревку, помотал ею, потом перевернул
и воткнул в бак другим концом. Огляделся. Махнул рукой.
- Уходите!
Поднес зажигалку к веревке и выбил язычок пламени. Огонь вспыхнул и
яростно затрещал, рванувшись к горловине бензобака. Бритвин спрыгнул с обрывчика
и пригибаясь отбежал от машины.
"Тоёта" ещё чадно дымила, а шесть человек уже ушли в леса за перевалом.
Где-то в этих местах им предстояло отыскать секретное хранилище боевиков,
приготовленное заранее на случай ведения партизанской войны в горах.
Трудность заключалась не только в том, что база была хорошо замаскирована.
Безопасность её территории обеспечивали самые совершенные электронные охранные
системы. В частности сейсмомагнитометрическое средство "Дуплет" российского
производства было основано на регистрации колебаний грунта, которые возникали
при перемещении человека, а также на изменении магнитного поля вызывавшееся
появлением в охранной зоне оружия.
Достоинства системы "Дуплет" заключалось и в том, что она является
полностью пассивным средством обнаружения, наличие которого в охраняемой зоне
нельзя засечь ни электронными средствами разведки, ни визуально. Система
обеспечивала надежное обнаружение нарушителей в любое время года, даже в
экстремальных зимних условиях. "Мертвые зоны" по всей длине перекрытого
"Дуплетом" участки отсутствовали.
Чтобы забросить в центр базы радиомаяк, предстояло в полном смысле
исхитриться.
Лес оказался не таким густым, как это виделось с перевала. Дышалось легко
и вольно. Высоты в две тысячи метров стали для них привычными, и разреженность
воздуха совершенно не ощущалась.
Больше всего Полуян опасался птиц. Здешний лес был идеальным местом для их
обитания и любая сорока, заметив людей, могла поднять хай, протестуя против
вторжения посторонних в её владения. Ко всему от сорок, которые охраняют
территорию своего гнездования, бывает трудно отвязаться. Горластая птица,
издавая громкое стрекотание, долго и неотвязно преследует человека, вызывая в
лесу тревогу среди его обитателей.
Но им в этот раз повезло. Птичьи посвисты и шум крыльев долетали до них со
стороны. Видимо там, поближе к опушке они и гнездились.
Группа двигалась медленно и крайне осторожно. Сделав несколько шагов, они
останавливались и замирали на минуту, а то на две. С каждым метром по мере
приближения к охраняемой зоне вероятность натолкнуться на неожиданные сюрпризы
возрастала. А что если помимо пассивной системы охраны объект оберегали секреты?
Люди, вбухавшие огромные средства в приобретение оружия и боеприпасов, не могут
быть глупы и беспечны. Они способны привлечь к охране не только тренированных и
хорошо вооруженных боевиков. За соответствующую плату, охрану периметра базы
могут обеспечивать и люди пожилого возраста.
Ярощук, который шел на правом фланге группы, поднял руку и слегка качнул
указательным пальцем, привлекая внимание Полуяна. Тот застыл на месте с
занесенной для очередного шага ногой и, чтобы сохранить равновесие, оперся
ладонью о ствол бука. Только потом осторожно и тихо поставил ступню на землю.
Металлический лязг послышался снова. Он донесся справа снизу. Полуян
посмотрел на склон сквозь кусты, но ничего не увидел. Зелень оказалась настолько
густой, что закрывала видимость.
Полуян осторожно сдвинулся вправо к каменистой гряде, где кустарник рос
значительно реже, потом согнулся в поясе и быстрым рывком проскочил открытое
место, и залег под основанием скалы.
Металлические звуки больше не повторялись. Листва мерно шелестела,
создавая спокойный фон, но Полуян продолжал напряженно следить за местом,
откуда, как ему показалось, он слышал подозрительный шум. Во всех случаях, когда
на карту ставится не только успех предприятия, но собственная жизнь, надо уметь
выжидать.
Полуян повернулся и посмотрел в сторону Ярощука. Тот продолжал стоять на
том же месте, где замер, едва услыхал звяканье металла в первый раз.
Полуян сделал легкое движение кистью, показывая, что лучше не двигаться и
оставаться на месте. Ярощук показал ему большой палец, поднятый вверх,
демонстрируя, что понял предупреждение.
Их терпение было вознаграждено. Впереди в кустах возникла фигура человека.
Он медленно поднимался по склону, закинув автомат на плечо. Тело боевика
опоясывал патронташ и скорее всего звук издал автомат, ударившись о патроны.
Таран, предпочитавший решать все проблемы одним выстрелом, сделал
несколько движений, сгибая и разгибая указательный палец. Он спрашивал у Полуяна
разрешения. Тот поднял кулак и погрозил им. Дело не в том, что выстрел с
глушителем будет бесшумным. Куда опаснее, если пропавшего боевика хватятся и
начнут искать. Тогда неприятностей избежать не удастся. Нет, их пребывание в
зоне базы должно оставаться в секрете.
Боевик, продолжая позвякивать снаряжением, прошел мимо и скрылся в
отдалении. В лесу снова стало тихо.
И снова они двинулись вперед.
Время, как казалось Полуяну, тянулось как резина. Даже капли воды,
падавшие со скалы, возле которой они задержались на некоторое время, падали
осторожно с удлиненными интервалами: кап - длинная угнетающая пауза и снова -
кап...
Наконец они выбрались на открытое место, где березы и буки росли по
одиночке или небольшими группами. Расположившись на опушке, группа залегла и
повела наблюдение. Стрелки часов показывали ноль тридцать. Раньше двух часов
начинать операцию не имело смысла. Опыт подсказывал, что следует дождаться,
когда природные факторы заставят тех, кто охраняет базу, в полной мере ощутить
угнетающие позывы к сну.
Оттуда, где ни ещё днем засекли движение людей, доносился неясный шум. Он
становился то сильнее, то угасал. Полуяна это встревожило.
- Что там? Прислушайся, - сказал он Бритвину, который лежал рядом. Как уже
все заметили тот обладал обостренным слухом охотника, отточенным пограничной
службой.
- Похоже, работает движок.
Все снова вслушались.
- Точно, движок, - окончательно утвердил свое определение Бритвин. Вскоре
будто в подтверждение его слов впереди сверкнула яркая вспышка. Ярощук,
наблюдавший за базой в прицел ночного виденья, заметил как наружу из подземного
хранилища кто-то вышел. Из открытой им двери вырвался сноп яркого света.
- У них там электричество, - сказал Бритвин. - Ну, Баб-эль-Мандеб!
Вспышка света повторилась ещё раз. Тот, кто выходил из помещения, вернулся
в него обратно.
В час ночи звук работавшего движка стих Его выключили.
В час десять Полуян поднял руку, подержал её и опустил:
- Пошли!
Группа двинулась к цели. Надо было успеть завершить дела до того, как на
горы накатит рассвет.
Полуян шел с осторожностью человека, пересекавшего реку по ненадежному
льду. Делая шаг, он не переносил на опорную ногу всю тяжесть сразу, а делал это
постепенно, будто проверял прочность земли. Предосторожность была не лишней: ни
один сучок не хрустнул под подошвой его ботинок, ни один камень предательски не
заскрипел.
Временами Полуян останавливался и вглядывался во тьму. Он видел тени своих
товарищей, заметить которые удавалось только в момент движения. Едва люди
останавливались их силуэты сливались с темнотой, растворялись в ней.
Через несколько минут они вышли на утоптанную тропинку. Она тянулась от
базы к роднику, который был истоком ключа, сбегавшего в реку Дзумсэрк. Именно на
этой тропе Бритвин, наблюдавший днем за местностью, засек людей, таскавших в
пластмассовых канистрах питьевую воду в сторону базы.
Штурм непреодолимой полосы, которую прикрывал "Дуплет" начал Таран,
отлично овладевший арбалетом. Еще до сумерек они выбрали одинокий бук, который
рос на территории базы.
Стрела с резким свистом сорвалась с тетивы. Петля капроновой струны,
которую увлекал за собой снаряд, быстро разматывалась.
Прицел оказался точным. Разящий стержень попал в рогатку между стволом и
самым толстым из нижних сучьев бука. От резкого толчка лапки стального якоря
распахнулись. Таран осторожно подергал леску. Якорь надежно держал стрелу.
Тогда Таран ловко взобрался на дерево и стал тянуть верхнюю струну капрона
на себя. Нижняя жила побежала вперед, увлекая за собой стальной тросик. Вскоре
его головка достигла кольца на тупом конце стрелы, проскочила его и тут же
раскрыла лапки второго якоря.
Таран натянул на руки перчатки, ухватился руками за струну, сразу чуть
провисшую вниз, закинул на неё ноги крюками и пополз в сторону заграждения.
Все напряженно следили за его действиями.
Внезапно Таран замер на месте и сделал рукой предупреждающее движение.
Потом перехватился и правой рукой достал пистолет.
Раздался звук сломавшегося сучка - это глушитель надежно погасил звук
выстрела. И опять наступила тишина. Все встревожено вслушивались, но ничто не
говорило о том, что выстрел кем-то услышан.
Таран медленно двинулся дальше.
Добравшись до дерева, на котором крепился трос, он с облегчением ухватился
за длинную горизонтальную ветку, подтянулся и сел на толстый сук, нависавший над
самой землей. Огляделся, прислушался. Скользнул по стволу на землю. Подошел к
лежавшему на земле боевику. Выстрел был точный. Пуля попала в затылок и на
выходе разнесла лоб, изуродовав лицо до неузнаваемости.
Таран быстро обыскал ещё теплое тело боевика. Вынул из-за пояса пистолет
"Вальтер" ПП-38, сунул в карман куртки. Поднял автомат, отщелкнул магазин,
положил в другой карман. Передернул затвор, вышвырнув патрон из патронника.
Положил автомат под ствол бука.
Быстро пробежав к месту, где по всем расчетам должен был находиться центр
подземного хранилища, Таран положил маячок и включил его.
Через четыре минуты тем же путем, но в обратном направлении, Таран
выбрался из охраняемой зоны.
- Все на мази? - спросил Полуян и удовлетворенно подтолкнул Тарана плечом.
- Тогда я выхожу в эфир.
Он взял трубку. Вызов прошел без малейшей задержки.
- Василий Васильевич? - спросил Полуян настороженно. Имя и отчество были
паролем, о котором знало всего несколько человек.
- Вы ошибись, это Николай Николаевич..
Это был отзыв.
- Прошу прощения. Я набирал номер правильно...
- Не беспокойтесь, все в порядке.
Невинный разговор абонентов космической связи. Как ни препарируй его,
ничего секретного не извлечешь. На деле разговор запускал в действие сложный
боевой механизм, нацеленный на уничтожение.
- Уходим, - сказал Полуян озабоченно. - Здесь скоро станет слишком жарко.
Бомбардировщик с погашенными аэронавигационными огнями шел с северовостока
на высоте шести тысяч метров. Проследить его полет в ночи с земли без
радара у противника не имелось возможностей, и летчик выдерживал курс, не
применяя противозенитных маневров.
То, что нес на борту самолет к далекой цели только в силу традиций
называлось авиационной бомбой. На самом деле это была современная сложнейшая
система оружия, сочетавшая в себе электронные устройства самонаведения,
корректировки траектории, взведения взрывателей и мощный подрывной заряд.
Сложные электронные датчики, расположенные в контейнере системы уже
засекли источник радиоволн определенной длинны и запустили в работу процессоры,
которые приводили в действие механизмы прицеливания.
Компьютер проверил исправность блоков системы и тут же спокойный голос
бортового суфлера сообщил экипажу:
- До цели сто пятьдесят километров. Контакт устойчивый.
На современных самолетах пилоту, особенно в сложных боевых ситуациях
бывает нелегко уследить за показаниями десятков разных приборов. Поэтому
конструкторы дополнили визуальное восприятие летчиком параметров полета
звуковыми подсказками. Специальная аппаратура в нужный момент сообщала экипажу
на что следует обратить внимание, какие действия нужно срочно предпринять.
Любую, самую поганую новость бортовой суфлер сообщал экипажу голосом спокойным,
отрешенным от тревожных событий. Он одинаково бесстрастно, произносил фразу
вроде "Пожар в правом двигателе" в полете или "Не вышла передняя стойка шасси"
при посадке.
Психологи, изучавшие воздействие слов суфлера на состояние летчиков,
пришли к выводу, что голос мужчины подсказчика воспринимается более нервозно,
чем когда то же самое сообщает женщина. Поэтому невидимую суфлершу в зависимости
от личных впечатлений от её подсказок пилоты звали "Черный ангел" или "Ангел
смерти".
- До цели пятьдесят километров. Контакт устойчивый.
Система наведения оружия работала в автономном режиме и в помощи штурмана
не нуждалась. Теперь он мог только прервать подготовку к пуску, если с земли
последует отмена приказа на поражение цели.
- Цель захвачена в перекрестие. Удержание надежное. Сброс!
Идея создания оружия объемного взрыва родилась в умах тех, кто
совершенствует средства массового поражения, с появлением баллистических ракет.
Их топливные баки заполняли высокоактивными агрессивными сортами синтетического
топлива. Именно тогда в язык военных вошли такие названия как гидразин, аэрозин,
пентаборан, гептил, обозначавшие вещества летучие, образующие в смеси с воздухом
гремучие смеси, обладающие огромной разрушительной силой.
Первые аварии ракет на пусковых столах и в моменты их заправки ошеломляли
испытателей мощностью взрывов. Но создатели новых видов оружия увидели в силе и
свойствах ракетного топлива перспективное направление конструирования боевых
систем, которые позже получили название "термобарических" или, если определять
их по-русски, - боеприпасов объемного взрыва..
У нового оружия страшная разрушительная сила. На определенной высоте у
контейнера, содержащего летучую огнеопасную смерть, разрушается оболочка.
Вырывающийся в атмосферу газ мгновенно распространяется во все стороны и
заполняет огромный объем. Точно в рассчитанное время специальное устройство
выдает огневой импульс. Облако агрессивного состава мгновенное детонирует.
С точки зрения физики у такого рода боеприпасов двойное действие. В первой
фазе взрыва масса детонирующей смеси устремляется огненным валом во все стороны
от центра. Она сжигает и сметает все, что оказывается в сфере её воздействия.
Весь кислород воздуха, оказавшийся внутри зоны взрыва, мгновенно выгорает
и там создается зона пониженного давления, своеобразный вакуум.
Во второй фазе действия боеприпаса атмосферное давление с огромной силой
схлопывает вакуумный пузырь, довершая разрушения, которые не доделал взрыв.
Именно по этой причине бомбы такого рода получили неверное название "вакуумных".
Кстати, подобный вакуумный эффект присутствует и при ядерных взрывах, но сила их
впечатляет иными последствиями и эффект возвратной воздушной волны в нашем
представлении остается как бы не замеченным...
Некоторое время бомба, отделившаяся от носителя, летела тем же курсом, что
и самолет, но постепенно её траектория начала прогибаться к земле. Головка
системы наведения передавала импульс радиомаяка в бортовой компьютер. Там в
безмолвных чипах микропроцессоров поступавшая с датчиков информация
обрабатывалась и преобразовывалась в команды, которые передавались на органы
управления полетом бомбы. Умная система учитывала менявшуюся на разных высотах
силу ветра, его направление и атмосферное давление. Все природные факторы,
способные сбить бомбу с боевого курса, парировались рулями и цель, запечатленная
электронной памятью, все время оставалась в центре перекрестия прицела.
Бомбардировщик, заложив вираж по широкой дуге, ложился на обратный курс,
когда горы осветила яркая вспышка.
Огромный оранжевый шар, играя и переливаясь тугими жгутами багрового
пламени, заполнил все пространство ущелья, опалив всепожирающим жаром его
склоны, заставив трескаться камни, поджигая как свечки деревья в ближайшем лесу,
иссушая ручьи, стекавшие с гор.
Мощный наземный удар, сотрясший чрево хранилищ, укрытых толстым слоем
железобетона, вызвал детонацию запасов боеприпасов, собранных в одном месте.
Могучий взрыв распорол бетонную крепость изнутри, как жестяную консервную банку.
Оранжевый шар ещё не погас, когда из глубины земли, догоняя его, вырвался
столб огня и черного дыма...
Утром над горами пролетел самолет-разведчик. А уже через час в штабе
генерала Шалманова рассматривали свежие аэрофотоснимки. На листах крупного
формата хорошо просматривалась огромная яма. Увеличительное стекло позволяло
увидеть торчавшие вверх и в стороны, изогнутые страшной силой, стержни стальной
арматуры.
- Что скажете, Георгий Петрович? - спросил полковник Бойко Шалманова.
- Отличная работа.
- Тогда вот, - Бойко положил на аэрофотоснимки и открыл пластиковую
папочку. - Это акт о выполнении задачи. Мне надо списать затраченные на контракт
средства.
Считается, что горный туризм - это очень трудное испытание физической и
духовной выносливости человека. Но то, что выпало на долю боевой группы Полуяна
с мирным туризмом сравнить нельзя.
Туристу незачем постоянно думать о том, как скрыть свой маршрут от чужих
глаз. Он может останавливаться в населенных пунктах, в местах удобных для
ночевок и дневок, любоваться пейзажами, наслаждаться восходами и закатами,
распевать с вечера до утра песни под гитару.
Группе Полуяна приходилось старательно обходить места, где живут люди. И
каждый такой обход превращался в крюк, всякий раз требовавший затраты сил.
Суровая необходимость заставляла её уходить с нехоженых троп и преодолевать
неудобья, ради того, чтобы внезапно оказаться там, где её не ждали.
Столь же часто группа прерывала движение для того, чтобы понаблюдать за
маршрутом, старательно изучить подозрительные места, где можно устроить засаду,
замаскировать секрет или поставить стационарный пост боевиков.
В штабе Басаева сразу связали взрыв секретной базы с пребыванием в местах
её расположения таинственной группы федералов. Группы, следы которой
обнаруживались довольно быстро, но встать на которые и пойти по ним никому не
удавалось.
Чтобы хоть каким-то образом успокоить себя, Басаев на президентском совете
сообщил, что по сведениям, которые добыли его доверенные люди, группа составлена
из чеченцев, уроженцев горных аулов, которые прекрасно знали места, где им
приходится действовать, где им помогали скрываться от погони родственники и
знакомые.
Масхадов, выслушав это сообщение, дал резкую отповедь.
- Мы знаем, Шамиль, как ты умеешь оправдываться. Хорошо знаем. Но не
вздумай повторять эту глупость на людях. Никто тебе не позволит распространять
слухи о том, что горные чеченцы поднялись против нашей с тобой власти. Хотя я
прекрасно понимаю, Шамиль, что наши шашни, не ужасайся, я ещё раз повторю, - что
наши шашни с арабами, с ваххабитами, надоели народу. Надоели. Ты меня понял? И
когда ты уйдешь отсюда, то займись делом и заставь тех, кто на это ещё способен,
найти русских. Я повторяю - русских, которые шастают в твоем тылу, как у себя
дома.
С совета Басаев ушел накаленный до точки плавления. Его давно так не
унижали. С того момента, когда в Абхазии, осетин, командир батальона, преданный
им, публично врезал прикладом, свалил и добавил несколько пинков ногой. Тогда
пришлось вытерпеть не только боль, но и оскорбительные слова, от которых в
других условиях кавказец хватается за кинжал.
- Я найду их, - успокаивал себя Басаев. - Я изрежу их на куски. Запихаю в
рот по гранате и подорву.
Планы мести возникали в голове один страшнее другого. Оставалось их
воплотить в жизнь.
Дауд Арсанукаев с энтузиазмом воспринял приказ Басаева отыскать группу
федералов, которая оказалась в Итум-Калинском районе и действовала без какой бы
то ни было связи с основными силами. Дауд сразу обратил внимание на приказ
"уничтожить" и отсутствие обычного для Басаева требования взять кого-либо в
плен. Это свидетельствовало о том, что генерал встревожен, а может даже напуган
решительностью, с которой русские ворвались в Чечню и разметали тех, кто
прикрывал опасные горные проходы от возможного проникновения небольших
диверсионных групп спецназа.
Дауд сам отобрал боевиков, уже имевших боевой опыт. Каждый из них проверен
в деле, как с точки зрения физической выносливости, так и со стороны
беспощадности в отношении к неверным.
Погрузив команду в бортовой "Урал", Дауд приказал водителю гнать на юг по
дороге, которая тянулась по ущелью Аргуна к грузинской границе. Посвящать
боевиков в тонкости предстоявшей им операции Дауд не стал. И уж тем более он
умолчал о том, какую опасность представляет группа профессионалов, жертвами
которой уже стали группа Даги Берсаева и отряд Везирханова.
Полуян прилег, плотно уперся локтями в землю и приложил бинокль к глазам.
До аула Керой, видневшегося вдали оставалось не более двух километров. Чтобы
добраться туда предстояло спуститься с крутого склона в ущелье, перейти вброд
маленькую речушку. Дома аула располагались на узкой полоске берега, которую за
многие века вода отвоевала у гор.
Полуян насчитал шесть новых особняков, яркими заплатами выделявшихся на
фоне старых домов аула сложенных из естественного горного камня. Полуян легко
представил, сколько усилий потребовалось приложить тем, кто пробивал сюда
дорогу, вез арматуру, бетон, облицовочные и отделочные материалы.
По тому, как дома выглядели снаружи, все для их строительства было
завезено из центральной России. По узкой горной дороге, пробитой по трассе
старой вьючной тропы и соединявшей аул Итум-Кале с грузинским поселком Шатили,
который расположен в верховьях Аргуна на южной стороне Муцосского хребта можно
протащить в эти края небольшие партии боеприпасов и вооружения, но тащить по
горам цемент, кирпич, бетонные блоки вряд ли кому-то приходило в голову.
Обращало на себя внимание, что дома ещё в процессе строительства
приспосабливались к долговременной обороне. Едва ли хозяева особняков
предполагали, что сюда доберутся российские военные, но доверия к
добропорядочности своих соседей - горцев они явно не испытывали. Страна, где в
каждом ауле имеется свой отряд "самообороны", который обязательно именуется
"полком", в любой момент может обернуться бандой абреков, для которых все равно
что грабить, лишь бы нашлось кого.
Судя по схеме, которую вручил Меир Бен Ари, усадьба, стоявшая в стороне от
остальных домов поселка, принадлежала шейху Абу Бакру.
Это был тот объект, ради которого, преодолевая трудности и опасности, они
пришли в долину Аргуна, в глубокий тыл чеченской вольницы.
Полуян рассматривал дом методично, не торопясь.
Первый этаж представлял собой бетонный монолитный блок. На разных уровнях
по фасаду тянулись четыре узкие амбразуры - две располагались у самой земли, две
- в метре от нее. Еще по две прорези для стрельбы виднелись в торцах здания.
Второй этаж - жилой, был выложен из прекрасного кирпича песчано-желтого
цвета. В широких светлых окнах хорошо просматривались фирменные рамы из
полихлорвинила.
Внимательно вглядываясь, Полуян определил, что чуть ниже оконных
переплетов под подоконниками, прикрытые металлическими пластинами, находились
небольшие прорези амбразур.
Крутые скаты крыши покрывала зеленая черепица. В двух местах над крышей
торчали два черных прута антенн.
С тыловой стороны двора, обращенной к горам, к дому примыкала одноэтажная
хозяйственная пристройка. Судя по металлическим воротам там мог находиться гараж
на две машины и помещение мастерской. За оградой ближе к крутому склону горы
стояла высокая мачта с тарелкой космической связи на макушке.
Шейх, устраивая гнездо в горах, наверняка был уверен, что нашел для себя
надежное убежище и селится здесь на долгое время
В горах было тихо и лишь далекий заунывный звук, походивший на волчье
подвывание, доносился до ушей по трубе ущелья. Таран долго прислушивался, пока
понял, что в невидимом горном ауле муэдзин гнусаво тянет азан - призыв к
полуденной молитве. Где располагался аул и далеко ли до него определить на слух
было трудно: в горном воздухе звуки распространялись легко, не теряя своей
тональности.
Неожиданно пение муэдзина, доносившееся издалека, заглушил громкий звук
пробудившейся рации.
- Русский, ты меня слышишь?! - голос, рвавшийся из эфира, бил в перепонки.
Полуян улыбнулся. В интонациях вопроса слышались волчьи нотки, хорошо знакомые
многим по знаменитому мультфильму. Казалось что то, кто вышел в эфир сейчас
завопит: - Ну, заяц, погоди!
- Ответить? - спросил Резванов.
Полуян отрицательно качнул головой.
- Я знаю, русский, ты меня слышишь. Так вот знай, я сдеру с тебя шкуру.
Сдеру!
В последнем слове, произнесенном с нервным надрывом, чудилась не
уверенность, а нескрываемое отчаянье.
- Эх, - сказал Бритвин с сожалением, - я бы ему ответил!
- Не надо, - Полуян на этот счет имел свои соображения. - Эта публика
сейчас чувствует себя в роли волков. Не будем их разочаровывать. Они пытаются
угадать, куда мы от них побежим. О том, что мы пойдем навстречу мысль им
наверняка не приходит. В этом наш козырь.
- Мы не знаем сколько их, - высказал сомнение Таран, - вот что плохо.
- Узнаем, - сказал Полуян. - Сейчас пойдем и узнаем.
Умение преодолевать трудности - это не столько физическое, сколько
моральное качество человеческой натуры. Выносливые люди, ощущают усталость в той
же мере, как и все остальные, но они не обращают на неё внимания и переносят
тяготы как явления неизбежно сопутствующие напряженной работе.
В течение часа Полуян вел группу ускоренным шагом, поскольку они двигались
параллельно склону горы по старой овечьей тропе и это давало им возможность
побыстрее уйти подальше от опасного района. Когда потребовалось брать подъем,
они перешли на размеренный шаг, чтобы не сбивать дыхания.
Тропа, змеясь среди камней, выступавших наружу из тела горы, снизу
просматривалась плохо, и группа двигалась перекатами. Пока двое уходили все выше
вверх, остальные занимали позиции, готовясь отразить нападения с флангов и тыла.
Они заметил "Урал" в долине Аргуна издалека. Машина задержалась на дороге
у большой воронки, которую оставила авиационная бомба, сброшенная ночью
прилетавшим сюда штурмовиком. Боевики, вооружившись лопатами, наспех устраняли
повреждение полотна, пытаясь обеспечить машине возможность проезда.
Чтобы выбраться на проезжую часть, группе надо было пройти далеко вперед
по склону и найти удобный спуск. Тропа пролегала в узкой щели, прорытой
ливневыми потоками, стекавшими со склонов горы. Перегораживая путь, в овражке
лежала большая куча сухих кукурузных стеблей.
Полуян поднял руку, останавливая людей.
- Столяров, спустись туда.
Группа изготовилась к ведению огня, чтобы при необходимости прикрыть
товарища, а Столяров двинулся вниз, проверить нет ли на тропе мин.
Минуту спустя, он замахал руками, приглашая остальных подойти к нему.
Оказалось, что под стеблями кукурузы стоит черный джип. В нем все было
исправно, кроме левого переднего колеса. Шины выглядела изрядно изжеванной, а
диск оказался смятым слабым взрывом или сильным ударом.
- Проверено, мин нет, - слегка ёрничая доложил Столяров.
- И все же что-то смущает? - спросил Резванов.
- Есть маненько. Зачем такую машину бросили, если не заминировали?
- Не ломай голову, - сказал Резванов. - Передок хозяин повредил неплохо,
но вся тачка цела. Чтобы она забегала, надо сменить диск и поставить новый скат.
Машину загнали в щель и замаскировали. Не столько от людей - чужие здесь не
ходят, сколько от авиации. Чтобы ненароком какой-нибудь летун не вмазал в неё
нурсиком. А местные ничего не тронут.
- Она может ехать? - Полуяна больше всего интересовало именно это.
- Потихоньку и с большим скрипом.
- Тогда сойдет. До грузовика не более километра. Если мы подпилим к нему в
такой колымаге, никто ничего не заподозрит.
Они поехали.
Резванов шел впереди машины, придерживая рукой автомат "Узи", который снял
с полевого командира Астемира Везирханова. Автомат висел на длинном ремне, что
позволяло с предельной легкостью направлять его в любое место.
Заросший черной густой бородой, полковник внешностью теперь ничем не
отличался от боевиков, действовавших в этих краях. Зеленая широкая повязка,
расшитая вязью арабских букв, плотно перетягивала лоб и придавала ему
законченный вид бойца джихада.
Резванов медленно двигался по дороге, обходя лужи, оставленные недавно
прошедшим ливнем. Джип, скособочившись в сторону спущенного колеса, окончательно
доминая шину и звякая диском по камням, осторожно полз за ним.
Метрах в двадцати от места, где дорога, повторяя изгиб реки, делала
поворот, стоял грузовик "Урал". Рядом беспорядочной кучкой толпились боевики,
отдыхавшие после того, как засыпали воронку, мешавшую им ехать дальше. Они
увидели постороннего, за которым как подбитая утка, припадая на поврежденное
колесо, медленно полз джип. Вид приближавшегося человека не вызвал у них ни
подозрения, ни настороженности. Черная неопрятная борода, замусоленная
камуфляжная куртка, автомат "узи" на груди - все выглядело привычным и тревоги
не вызывало. Да и машина, которая еле ползла из-за хорошо видимого повреждения
располагала к благодушию. Чужие в горной Чечне так нахально себя вести не могли.
- Салам, - сказал Резванов, подходя к боевикам.
Дауд Арсанукаев выступил навстречу Резванову. Тот сразу понял, что молодой
боевик и есть командир, иначе он не посмел бы влезать в разговор первым,
поскольку рядом стояли люди заметно старше его по возрасту.
- Салам, - ответил на приветствие Дауд, - но мне кажется, что слово джихад
сейчас подошло бы больше.
"Салам" - по-арабски означает мир. Это слово вошло в языки всех народов,
исповедующих ислам.
В классической полноте приветствие мусульманина при встрече с единоверцем
звучит так: "Ас-салам алейкум ва-рахмату-Ллахи ва-баракатух!", что переводится
как "Мир вам, милость Аллаха и его благословение!" Вежливый ответ на эти слова
звучит чуть иначе: "Ва алейкум ас-салам ва-рахмату ллахи ва - баракатуху!" - "И
вам мир, милость Аллаха и его благословение!".
В части, касающейся мусульманского гостеприимства и вежливости пророк
Мухаммад оставил правоверным такой завет: "Лучшее проявление ислама состоит в
том, чтобы угощать людей и приветствовать тех, кого знаешь и кого не знаешь".
Повседневность упростила формулу привествия и ответа на него. Достаточно
сказать "Ас-салам алейум", - "Мир вам", чтобы получить ответ: "Ва алейкум ассалам"
- "И вам мир".
Дауд, услыхав слово мир из уст человека, который имел автомат, заметил не
без остроумия, что им обоим в конкретной обстановке для взаимного приветствия
куда больше подошло бы слово война.
Резванов уже пересчитал боевиков. Их было тринадцать. Одиннадцать вместе с
командиром стояли за кузовом "Урала", водитель топтался возле кабины слева и
ногой обстукивал колесо, а последний отошел в сторону к кустам, чтобы справить
нужду.
- Кого вы ждете? - спросил Резванов и остановился так, чтобы видеть свой
джип.
Оттуда один за другим оттуда на дорогу выбрались четверо. Все бородатые,
неопрятные, в камуфляже, бронежилетах с подсумками, полными гранат.
Командир боевиков не ответил на вопрос. Он посмотрел на появившихся из
джипа людей и спросил:
- Вы куда и откуда?
Резванов уловил в голосе собеседника подозрительность, а в глазах
настороженность. Ответил спокойно:
- Служба шариатской безопасности. Вот мое удостоверение.
Он сделал рукой движение, показав что собирается достать документы из
кармана. Но вместо этого повернул автомат и нажал на спуск.
"Узи" захлебнулся в безудержном треске.
Пули, попавшие в грудь Арсанукаева, отшвырнули его под задние колеса
"Урала". Автомат, не смолкая ни на миг, поливал свинцом стоявших за кузовом
боевиков.
Едва Резванов открыл огонь, Полуян побежал вдоль левого борта "Урала",
направляясь к водителю. Тот был безоружен, но мгновенно среагировал на стрельбу.
Ловко подпрыгнув, он попытался вскочить в кабину, когда пуля ударила ему в
спину.
Водитель широко взмахнул руками, словно старался удержаться за воздух, и
упал на спину.
Помогая Резванову, Ярощук и Бритвин направили оружие на основную группу
боевиков.
Таран в два выстрела поразил бородатого моджахеда, выскочившего из кустов,
но ещё не успевшего поддернуть штаны.
Это не было боем. Это было расправой. Те, кто ещё несколько минут назад
были живыми, теперь лежали в маслянистых лужах крови, бездыханные и неподвижные.
Это была война - безжалостная, кровавая, в которой один закон, одно
правило: либо я, либо ты меня.
Гуманизм - прекрасная тема для обсуждения в залах законодательных
собраний, в кругу умных собеседников, осуждающих жестокость и защищающих
человеколюбие. Два собеседника, направившие друг на друга оружие, чаще всего
решают спор языком огня.
Полуян стоял над холодеющими телами боевиков и отдавал распоряжения. Он не
думал, даже не позволял себе размышлять о происшедшем. Он не пытался давать
случившемуся моральных оценок. Он знал одно - в боевом отношении операция
удалась.
Он знал, что террорист Хаттаб, который в девяносто шестом году сумел
заманить в огневой мешок в ущелье Аргуна между Дачу-Борзоем и Ярышмардами
батальон мотострелков и превратил его в кровавое месиво, ни минуты не мучился
сожалениями. Война есть война. Идешь с оружием, значит умей его применять. Не
умеешь стрелять первым - поднимай белый флаг или падай в лужу собственной крови.
Полуян знал, куда вел людей и чем им грозила минутная нерешительность.
Знал и поступал так, как повелевала логика боя - он стрелял на поражение первым.
Кузов "Урала" был забит рухлядью, в которой команда Полуяна отказывала
себе: спальные мешки, изрядно засаленные и потертые; большой казан с боками,
покрытыми сажей; большой куль мелкой картошки, ящики с банками говяжьей тушенки
и "Кока-Колы"; несколько связок репчатого лука и боеприпасы, Именно этого добра
оказалось слишком много: несколько запаянных цинковых упаковок с автоматными
патронами, два ящика гранат и отдельно от них коробки со взрывателями; длинные
зеленые контейнеры с ручными гранатометами и десятка два противопехотных мин.
К Полуяну подошел Ярощук, держа в руках стопку собранных у боевиков
документов. Протянул полиэтиленовый пакет с какими-то бумагами.
- Взгляни.
Полуян взял пакет. Достал из него иностранный паспорт. Открыл. С
фотографии на него глянуло лицо Дауда Арсанукаева. Документ, судя по надписям,
которые скрепляли официальные печати, принадлежал гражданину Турции Исмаилу
Гюпгюпоглу, 1953 года рождения, уроженцу города Измира. Вместе с паспортом
хранился оплаченный авиационный билет с открытой датой. Судя по нему, турецкий
подданный Гюпгюпоглу в любое время имел возможность вылететь из Тбилиси в
Анкару.
- Еще у кого-нибудь есть такие? - поинтересовался Полуян и потряс книжкой
авиабилета.
Ярощук покачал головой.
- Нет. Возможность вовремя смыться, судя по всему, предоставлена только
полевым командирам. Аллах акбар и вперед!
На то, чтобы погрузиться в "Урал" команде хватило нескольких минут.
Резванов, отойдя от джипа поднял автомат и выстрелил в бензобак. Пуля пробила
металл, но машина загораться не хотела. Это только в кинобоевиках от любого
столкновения американские машины взрываются и превращаются в пылающие костры. На
деле пришлось потрудиться, чтобы запалить джип.
Сперва Резванов зажигалкой поджег клок соломы, валявшийся на обочине,
бросил её в лужицу бензина, который вытек из пробитого пулей бака, и только
потом огонь быстро побежал к джипу.
Пламя громко охнуло, выбросило вверх высокий желтый язык. Пары бензина,
заполнявшие машину изнутри, вспыхнули с громким взрывом и огонь забушевал со
всех сторон, превратив джип в пылающий факел.
- Поехали! - крикнул Полуян, отбегая к машине.
Все бросились за ним.
Столяров с неудовольствием посмотрел на огонь, пожиравший металл.
- Зря, командир. Я бы мог такой сюрприз замастырить...
- Не надо, - отрезал Полуян. - Где попало сюрпризы мастырить не надо. Мы
оба не гуманисты, верно? Но думать, что к машине первым мог подойти пастух или
мальчика...
- Ага, - буркнул Столяров, мальчишка вроде Саду Шовлахова. Да здесь в
каждой сакле ребенку сначала дают подержать автомат, потом уже в рот пихают
соску...
Дымный факел скрылся за поворотом и разговор окончился сам собой.
В глухой теснине они обогнали беженцев. Несколько женщин, два старика и
дети, нагруженные мешками с каким-то скарбом, шли в сторону границы с Грузией.
При виде грузовика они пугливо сошли с проезжей части, освобождая дорогу. Никто
не остановился, не поднял руки, просясь подвезти. По опыту беженцы знали: война
- дело серьезное. Джигитам, ведущим джихад, нет никакого дела до тех, кто не
держит в руках оружия. Самое большое, на что нужны старики и женщины на войне,
это послужить живым щитом, когда джигитам потребуется прорваться сквозь
окружение федералов и уйти в леса.
С дороги, тянувшейся вдоль Аргуна, они свернули в узкое ущелье реки Бара и
укрыли машину в лесу. Здесь, судя по многим признакам, часто останавливались
вооруженные группы боевиков. Удобные для стоянки места были забросаны ржавыми
консервными банками, полиэтиленовыми пакетами, в некоторых местах лежали груды
стреляных гильз, а на стволах берез и грабов виднелись пулевые отметины: джигиты
проверяли меткость...
На отсутствие или недостаток боеприпасов жаловаться они не могли. То, что
было израсходовано, группа восполнила за счет вооружения, которое они забрали
вместе с машиной Даги Берсаева. А вот с продуктами оказалось труднее. Последние
дни они питались впроголодь, экономя остатки консервов и галет. Зато в "Урале"
Дауда Арсанукаева, они обнаружили запасы продуктов, которые позволили им
закатить настоящий пир.
Переходы, которые они совершали, с точки зрения жителя равнины могли бы
показаться смешными - десять-пятнадцать километров в день, но в горах это
требовало немалой затраты сил. К концу дня ноги у всех гудели и каждый шаг
давался им с огромным трудом. За ночь усталость не проходила, потому что всем
выпадала обязанность нести караульную службу, отрывая время от полноценного
отдыха. Днями каждый беспрестанно боролся с отупляющим желанием сна.
Утомление накапливалось, преодолевать его становилось все труднее. Чтобы
избавиться от него требовалось несколько полноценных дней беспрерывного отдыха,
полного расслабления и регулярного питания. Но такой возможности у них не
имелось и приходилось продолжать движение, изматывая себя. Полуян слишком хорошо
усвоил тактику диверсионных подразделений. Он знал, что группа, перестав
двигаться или позволив себе длительный отдых на одном месте, потеряет все
преимущества, которые удалось сохранить благодаря перенапряжению сил.
Моральный дух - материя трудно уловимая, но он у всех уже на исходе.
Поставь вопрос о прекращении операции на тайное голосование, большинство бы
подали голос "за", против одного миллиона долларов, который оставался в
одиночестве и требовал продолжения. Однако никто из офицеров своих сомнений не
высказывал.
В тот вечер они пировали. Печеная картошка с подогретой на костре
тушенкой, лучок, нарезанный кружками, казались всем лучшим из того, что могла
предложить суровым усталым мужикам самая изысканная кухня.
Ночью над ними, невидимые во тьме, без аэронавигационных огней пролетели
двадцать пятые "сушки". После их пролета издалека то с севера, то с юга
доносились тяжелые удары взрывов. Шла плановая бомбежка горных баз боевиков.
Все ещё сидели у костра, допивая чай, когда из кустов с автоматом, который
вольно висел на шее, вышел человек и подошел к костру.
- Салам!
Полуян поднял голову, стараясь понять, как мог Бритвин, несший караул, не
заметить неожиданного гостя. Но тут же успокоился. За спиной чеченца в двух
шагах с пистолетом в руке стоял Таран.
- Салам! - за всех отозвался Резванов. Остальные напряглись, готовые в
любой момент пустить ход оружие.
Чеченец поднял обе руки вверх открытыми ладонями вперед. Сказал по-русски:
- Здравствуйте, люди.
Ни по виду, ни по форме отличить от боевиков никого из сидевших у костра
было нельзя. Тем не менее, Полуян не стал темнить.
- Здравствуй, человек. Почему ты решил говорить с нами по-русски?
- Не удивляйтесь. Я за вами наблюдаю второй день.
Полуян сжал кулаки. Значит, на самом последнем этапе операции они начали
утрачивать настороженность. Конечно, чувство опасности, когда с ней имеешь дело
долгое время, неизбежно притупляется. Тем более, что в какой-то момент они
перестали чувствовать себя дичью и полностью освоились с ролью охотников. Но
даже это не извиняло утраты бдительности.
Чеченец должно быть понял, что думает командир и тут же постарался
смягчить удар:
- Вы работаете классно. Я держался от вас на большом расстоянии и потому
вы меня не смогли заметить.
- Хорошо, - сказал Полуян жестко. - Если тебе известно кто мы, то должен
понимать, на какой риск шел, подходя к нам. Зачем?
- Пришел потому, что вам не враг. Я абрек.
- Как это понять?
- Понять просто. Я ушел с оружием в горы из мест, где мне угрожает
опасность. Вы знаете, что такое "чир"?
- Кровная месть, - подсказал Резванов. - Может есть другое значение?
- Верно, - согласился чеченец. - Чтобы все было честно, скажу, я Виса из
рода Загаевых. И мой кровник - Шамиль Басаев. Этот гнилой мочевой пузырь в
горской папахе. Победитель стариков и больных, которые лежат на больничных
койках.
- Если вы родственник Амира Загаева, - сказал Резванов, - я знаю в чем
дело.
Действительно, он был осведомлен об этой истории достаточно полно.
Создав себе на крови Буденновска славу безжалостного и смелого борца с
русскими, Басаев стал добиваться реальной власти в Чечне. Роль странствующего
рыцаря ислама его не устраивала. Взгляд террориста упал на родной Веденский
район, где главой администрации был некто Амир Загаев. Для передела полномочий
Басаев избрал обычный для него кровавый метод. Однажды в дом Загаева ворвалась
группа боевиков, которые увезли Амира в другой аул. Там состоялся военно-полевой
суд, на котором Загаева обвинили в пособничестве федеральным властям,
приговорили к расстрелу и публично казнили. Обвинение было предельно абсурдным.
Престарелый Загаев якобы закладывал в нужных местах радиомаяки, чтобы наводить
на чеченские военные объекты российскую авиацию. Пост главы администрации
Веденского района занял родной брат Шамиля - Ширвани Басаев.
Трудно сказать, что подтолкнуло Басаева на столь очевидное нарушение
обычаев гор, но родственники казненного тут же этим воспользовались и объявили
Басаева своим кровником. Чтобы исполнить приговор и кровью смыть позор
оскорбления рода, им пришлось уйти в горы и вести жизнь абреков - бродячих
разбойников. Басаев обладал немалыми возможностями для того, чтобы противостоять
кровникам.
- Хорошо, Виса, - сказал Резванов, - постарайся коротко объяснить: чем мы
можем тебе помочь и почему должны тебе верить?
- За тем и пришел, но говорить коротко не буду. Чтобы вы поняли и
поверили.
- Говори, - согласился Полуян.
- Совсем недавно я был рабочий. Нефтяник. Работал поначалу в Сургуте,
получал хорошие деньги. Потом меня послали в Арабские эмираты. Никто не
спрашивал чеченец я или русский. Смотрели на то, как вкалывал, как дело знал. Я
его знал хорошо. Потом вдруг меня вызвали по телефону из Грозного. Виса,
приезжай. У нас, чеченцев, свобода. Свое государство. Нужны специалисты. Зачем
тебе пропадать на чужбине ради денег? Денег и здесь навалом.
- И ты соблазнился? - спросил Резванов.
- Что поделаешь, у слова "свобода" крепкие градусы. Как у водки. Когда это
слово слышишь, никто не догадывается спросить: от чего свобода? От закона? От
морали? От уважения человека человеком? От работы? Свобода стрелять, грабить,
умыкать людей? Я тоже этих вопросов не задал. Прилетел как на крыльях. А зачем,
объясните, дураку крылья? Что получилось на деле? Промысел, на который меня
пригласили, уже принадлежал новому владыке Удугову. Если мой денежный интерес в
эмиратах защищал договор, за которым стоял советский авторитет, то на чеченском
промысле за меня никто заступиться не мог и не хотел. Кидали мне в месяц сотню
долларов как собаке и заставляли ишачить на Удугова день и ночь. Ему была нужна
нефть. Не хочешь, Виса? Уходи, держать не будем. Вернуться в эмираты я уже не
мог. Как это говорят? "Святое место пустым не бывает"?
- Свято место пусто не бывает, - подсказал Резванов.
- Вот, вот. Нефть, которую мы качали, от господина чеченца Удугова шла
русским господам Резовскому и Бадришвили. Они получали денежки и богатели. Так
что мне дала свобода и новая чеченская власть? Если на то пошло, сколько помню,
власть в Чечне всегда правили чеченцы. Председатель аулсовета - вайнах,
председатель исполкома в районе - наш, секретарь райкома - тоже. Военком - наш.
Были русские. Были. Геологи, учителя, врачи. Кого ни спроси из специалистов,
всех их выучили русские. А теперь оказалось - они враги... Так я потерял честь
своего рода, свое лицо, потерял все. И вот решил вернуть хотя бы главное -
честь.
- Я понял, - сказал Полуян. - Теперь о деле.
- Дело простое. Мне нужны патроны и гранаты. У вас их много. Поделитесь со
мной. Мне они пригодятся, когда Басаев появится здесь. А он появится
обязательно...
- Добро, поделимся.
- Тогда я вам помогу в вашем деле.
- В каком?
- Добраться до араба.
Полуян буквально опешил. Взглянул на Резванова. Тот удивленно вскинул
брови.
- Почему ты решил, что мы собираемся добраться до араба? И кто он?
- Командир, это несложно.
- Все же объясни.
- Целый день вы наблюдали за аулом Керой. Военных объектов там нет. Зато
есть три дома, которые могли заинтересовать вас. Два принадлежат полевым
командирам, которые связаны с Басаевым. Один - богатому арабскому шейху Абу
Бакру. Полевых командиров я отбросил сразу...
- Почему?
- Они только актеры на сцене войны. Араб по меньшей мере режиссер. Скорее
даже главный. Чтобы сорвать спектакль, можно устранить актера. Чтобы погубить
весь театр, лучше всего убрать известного режиссера. То, как вы работаете,
говорит, что на мелкое дело вас не послали бы. Значит главная цель - араб...
Полуян не стал возражать.
- Ты считаешь, что араб режиссер?
- Можно сказать больше: продюсер. Кровавый спектакль здесь разыгрывают на
деньги, которые отсчитывают арабы.
- Допустим, ты прав, Виса. Насколько реальны наши шансы прикрыть театр?
- Не буду гадать. Скажу только, что это трудно. Подходы к дому со стороны
фасада можно спокойно вычеркивать из всех планов. Здесь защита мощная и даже
танкам придется нести потери.
- Значит, по твоему, в дом прорваться нельзя?
- Этого я не сказал. У каждого дома четыре стороны, даже если он круглый.
- Что посоветуешь?
- Бумага есть? Начертить схему.
Полуян достал план, полученный от Бен Ари. Расправил на колене. Передал
Висе.
- Такая устроит?
Виса бросил на чертеж быстрый взгляд. Спросил с интересом:
- Космос? Классная работа. Вот, - он провел ногтем черту. - Если начать
здесь...
- Почему именно?
- За тыл охрана шейха опасается мало. Он прикрыт скалой. Между ней и
высоким забором узкое пространство. Оно хорошо простреливается. Считается, что
подойти сюда нельзя.
- А если отбросить слово "считается"?
- Тогда будет можно. На схеме не видно, но тут стоит мачта антенны.
Космическая связь...
- И что? - Резванов не сразу понял мысль Висы.
- А ничего, - ответил тот отрешенно. - Вспомнил детство. У нашего соседа
большой забор окружал сад, где были сладкие яблоки. Но рядом с забором росло
тутовое дерево. Ох, какие мы ели яблоки!
- Все же, что-то не вяжется, - сказал Полуян. - Мачта меня пока не
волнует. А вот в то, откуда простреливается пространство между скалой и забором
понять не могу.
- Вот здесь, - Виса воткнул палец в схему, - расположен блокпост. Он
прикрывает ущелье реки Мешехи. Одновременно перекрывает огнем пространство, о
котором мы говорим.
- Откуда ты все знаешь? - с острой подозрительностью задал вопрос
Столяров.
- Я долго ждал, что здесь может появиться Басаев. Пока все ещё не
дождался.
- Хорошо, два цинка патронов ты заслужил, - Полуян разом отмел подозрения
Столярова.
- И два десятка ручных гранат, - добавил Виса смиренно и посмотрел на
небо.
- Над этим стоит подумать.
- Лучше, если недолго. Мне пора уходить.
На подготовку завершающей операции Полуян отвел два дня.
Первый ушел на проверку наводок, которые дал кровник Басаева Виса Загаев.
Шаг за шагом группа отрабатывала маршруты подхода к объекту. Полуян убеждался,
что абрек не лукавил, указывая слабые места в охране и обороне усадьбы шейха.
Ночевали в лесу. С утра уходили в горы на разведку.
В результате бомбежки бомбы, сброшенные в темное время "сушками" - одна к
одной - легли на дорогу, испортив и без того неровное полотно проезжей части.
Чуть свет чеченцы выгнали для ремонта военнопленных. С лопатами в руках у каждой
воронки работало по одному солдату. Все трое были одеты в заношенную, рваную на
коленях и рукавах армейскую форму. Их стерегли три охранника - бородатые
чеченцы, уверовавшие, что благополучие и достаток в их жизнь способно привнести
только оружие. Они расположились на склоне, чтобы легче контролировать труд
пленных и изредка перебрасывались гортанными фразами.
Пленный, работавший ближе других к месту, куда подобрался Полуян, был
рыжим. В лучах низкого солнца, которые пробивались через его шевелюру, волосы
казались сияющим нимбом, возложенным на голову христианского великомученика.
- Рыжий, - негромко произнес Полуян, - только не оборачивайся. Здесь свои...
Рыжий с хрустом врубил лопату в щебенку и отпустил черенок. Потом склонил
голову и из под мышки бросил взгляд в сторону, откуда послышался голос.
- Чё тебе? - спросил он и кашлянул, чтобы утопить вопрос в кашле.
- Сделай так, чтобы чеч подошел к тебе. Я его сниму.
Рыжий снова взялся за лопату и тут же повернулся к охраннику.
- Э, усатый, посмотри, что я нашел.
- Гиде? - спросил стражник и лениво поднялся с камня, на котором сидел.
Неторопливо пошел к рыжему.
Когда он поравнялся с расселиной, в которой затаился Полуян, тот выбросил
руку вперед и ударил ножом под левую лопатку боевика.
В тот же момент Таран и Бритвин сделали по выстрелу из винтовок.
Еще два боевика свалились сраженные пулями.
- Ребята! - крикнул рыжий товарищам. - Бросай работу! Здесь наши!
- Стоп, стоп! - перебивая его, подал команду Полуян. - Столяров! Заложи в
воронки по мине. И надо их засыпать по быстрому!
Только после закладки фугасов команда, захватив с собой трех солдат,
отошла в гору.
- Откуда вы здесь? - задал вопрос Полуян, когда все отошли от дороги на
безопасное расстояние.
- Всех взяли в разных местах, - начал объяснение рыжий.
- Не надо, - перебил его Полуян. - Как и где вас взяли в плен, расскажете
дома. Меня интересует другое. Где вас содержат?
Худой парень лет двадцати с лицом, перемазанным сажей, сказал:
- Тут недалеко в ущелье блокпост. Рядом каменный сарай. В нем яма...
- Сколько вас там?
- Все здесь.
- Тебя как зовут?
- Ленчик.
- Хорошо, Ленчик. Сколько боевиков на блокпосту?
- Шестеро. Иногда приезжают ещё двое. Сейчас их там нет.
- В усадьбе приходилось бывать?
- У шейха? Приходилось, ети его в бороду! Дрова пилили.
- Охрана там большая?
- Человек восемь, не больше.
- Вояки?
Ленчик понял вопрос правильно.
- Как из говна пули. Одно слово - арабы, - он замолчал и вдруг добавил, -
Я им однажды гембель учинил.
- Что, что? - Полуян не понял, о чем собирался сказать солдат.
- Шухер устроил. Они у меня до утра бегали, как ошпаренные.
- Ты скажи, что сделал?
- Пригнал в усадьбу баранов. Тогда у них сработала сигнализация, и арабы
очумели. Хай до утра стоял.
- Ну, молоток!
Полуян сразу понял, сколько возможностей таит в себе сообщение Ленчика.
- Откуда появились бараны?
- У шейха своя отара. Ночью она в кошаре. Овцы и три коня.
- Охрана?
- Один чабан. Мухаммад. Днем держится, вечером ширяется. И до утра балдеет
под кайфом.
- Спасибо, орлы. Теперь вы свободны. До границы с Грузией здесь не более
десяти километров. Их можно проползти даже на пузе. Так что ноги в руки и -
вперед! Оружие возьмите с собой. На границе сдайте его грузинам и сразу, ничего
не ожидая, заявите, что требуете убежища.
- Нет, - сказал Ленчик. - мы с вами.
- Мы от вас не уйдем, - поддержал товарища рыжий.
Полуян понимал, что предложение сделано отнюдь не из вежливости или в
порыве показать героизм. Плен влияет на людей двояко. Слабых душой он ломает,
закрепляет в их характерах потребность беспрекословного подчинения победителям.
У сильных укрепляет ненависть, стремление сопротивляться, порождает нестерпимое
желание рассчитаться за перенесенные унижения, боль и лишения. Все трое без
сомнения горели жаждой мщения. Такие обычно дерутся яростно и в бою оказываются
безрассудно храбрыми: страх смерти в них бывает мертв..
Но принять на себя ответственность за судьбу трех ребят Полуян не мог.
- Нет, мужики. Я признателен вам за готовность помочь, но ваша помощь нам
не нужна. Мы здесь свое дело сделали и уходим в горы. А у вас ни одежки, ни
обуви...
Он протянул ребятам открытую ладонь.
- Вот моя рука, и вперед!
Решающие действия группа начала на второй день.
Сперва в полном составе они вышли на южные склоны горы Цузункорт. Боевики,
занимавшие блокпост, судя по всему, после взрыва базы были готовы к появлению
диверсионной группы, но никак не ожидали, что она подойдет к ним с юга со
стороны крутых склонов высоты, господствовавшей над местностью в этих местах.
Федералы не любят тратить силы и взбираться на кручи. Они скорее всего должны
подойти с севера, спустившись с хребта Кюрелам. Поэтому позиция для их встречи
была избрана и подготовлена неверно. Деревья, росшие на склонах за спинами
боевиков, не позволяли им видеть цели. Сектора обстрела оказались не
расчищенными.
Полуян махнул рукой, подавая команду группе рассредоточиться влево.
Пять минут спустя стрелки заняли прекрасную позицию, с которой
просматривались стрелковые ячейки боевиков, выложенные полукругом брустверами из
камней. Со стороны, где расположилась группа, ячейки были полностью открыты. В
устье потока, впадавшего в речку Мешехи, виднелся бетонный колпак. Его чеченцы
даже не пытались замаскировать, поскольку появление артиллерийских орудий в этих
местах вряд ли стоило ожидать. Зато под обстрелом пулеметчика или
гранатометчика, находившегося в укрытии, оказывалась вся узкая щель, по которой
текла Мешехи до самого места её впадения в Аргун.
У центральной ячейки на склоне собрались в кружок пятеро бородачей. Шестой
безвылазно сидел у пулемета в бетонном укрытии. Здесь в глубоком тылу, надежно
прикрытые горами со всех сторон, никто из них не чувствовал опасности. Изредка
прилетавшие сюда штурмовики и вертолеты федеральных войск мелким оборонительным
позициям боевиков не угрожали. Для бомбежки они выбирали крупные объекты и
дорогу, проложенную по ущелью Аргуна в сторону дружественной Грузии.
Боевики о чем-то оживленно беседовали. Двое из них курили.
Стрелять в людей, спокойно сидевших и дымивших сигаретами, по канонам
рыцарства и гражданской морали неудобно. Однако война в двадцатом веке не
придерживалась добродетелей, не руководствовалась велениями чести и совести.
"Иду на Вы!" - это история. Более того, история сомнительная. Все, кто взял на
прицел беззаботно куривших боевиков, знали: промахнись ты, они не промахнутся.
Все ждали одного: выстрела Тарана, которым тот должен был снять боевика,
укрывшегося в колпаке. Даже оставшись один, он мог сорвать хорошо продуманную
акцию.
Таран, заняв позицию, первым делом расчистил сектор обстрела. Он знал, как
нервируют стрелка казалось бы незначительные мелочи - сучья, мотающиеся перед
глазами, камни, оказавшиеся на линии прицеливания и отвлекающие взгляд. Чистая
линия визирования цели - одно из важных условий меткого выстрела.
Таран напряженно всматривался в прицел. Пулеметчик был надежно прикрыт
толстым слоем железобетона и в амбразуре лишь изредка появлялась его спина,
обтянутая бронежилетом. Конечно, лучше всего было бы подловить его, когда он
выглянет в амбразуру, но время шло, а этого не происходило.
Солнце близилось к полудню. Боевики, исправно соблюдая обряды, уже дважды
совершали намаз. Три раза в колпаке сменялись пулеметчики, но ни разу при смене
оба одновременно не выходили из укрытия.
Приходилось терпеливо ждать.
Любая война состоит из боев и сражений. Любой бой связан с кровопролитием.
Первая чеченская война стала для истории эталоном бездарности нового
поколения молодых российских военачальников. К этому времени они уже успели
провести радикальные военные реформы. Разворовали и разбазарили вооружение и
боеприпасы Советских вооруженных сил. Военные академии преобразовали в
университеты. Потрясая мир лицемерием, создали первый в мире "Гуманитарный
военный университет".
На поле боя, придавая взаимоистреблению вид гуманности выплеснулась волна
словоблудия.
Война против регулярной армии самопровозглашенной республики Ичкерии,
обладавшей современным вооружением и собственной тактикой, была названа
"антитеррористической операцией". Бои против формирований сепаратистов получили
названия "операций по вытеснению" и "зачисток местности". Одного не могли и не
могут объяснить наши военные "гуманитарии", почему такие жертвы понесла и несет
российская армия, если велась всего лишь операция против лиц, похожих на
террористов.
В группе Полуяна никто не обманывал себя. В бою огнем и ударом дается
ответ на один вопрос: кто кого. Если врага не убьешь ты, враг убьет тебя. И
никакие гуманные прокладки с крылышками или памперсы не скроют этой жестокой
истины.
В один из моментов пулеметчик в бронеколпаке чуть нагнулся. Таран в прицел
увидел его горло, не прикрытое защитным жилетом.
Пять боевиков, коротавших время за разговорами, выстрела не услышали и
потому не поняли, что произошло. А возможности выяснить в чем дело им не дали.
Это не было двусторонним боем. Это был расстрел, исполненный с типичным
для чеченцев-боевиков коварством и жестокостью. Действо кровавое, но
необходимое, отработанное в смертельных стычках с противником, а не в аудиториях
гуманитарного военного вуза. Не даром же говорят: с волками жить...
Бритвин попал точно в ложбинку на затылке араба, который направился к
бронеколпаку на смену пулеметчику. Моджахед умер раньше, чем успел взмахнуть
руками. Он рухнул как подрубленный на камни лицом.
Полуян срезал третьего моджахеда, который первым среагировал на падение
товарища. Он вскочил, чтобы броситься на помощь упавшему, когда пуля ударила ему
в позвоночник.
По одному выстрелу затратили на свои цели Резванов и Столяров.
Только Ярощук сделал два выстрела. Его моджахед в момент первого нагнулся
за автоматом, и пуля прошла мимо. Вторая попала в цель.
Главное, чего добивался Полуян, было сделано: над ущельем не прозвучало ни
одного выстрела. Оружие, которым пользовалась группа, имело надежные заводского
производства глушители. В этом была острая необходимость. Догадайся хоть один из
моджахедов пальнуть хотя бы в воздух, звуки стрельбы долетели бы до усадьбы
шейха и там на них обязательно обратили бы внимание. А это усложнило бы задачу.
Нет, никто не пальнул.
Над полем боя, над ущельем царила тишина, а в поднебесье, никем не
потревоженный, раскинув крылья, широкими кругами парил орел.
Убрав трупы, группа разделилась на две части.
Полуян, Столяров и Ярощук остались на блокпосту, чтобы к ночи выйти в тыл
усадьбы шейха.
Резванов, Таран и Бритвин кружным путем направились через горы к кошаре,
куда на ночь пастух Мухаммад пригонял отару.
В сумерках чабан Мухаммед Рахим загнал овец в загон и сам сел на плоский
камень, чтобы растереть болевшую ногу. В последнее время судороги все чаще
сводили икры даже в состоянии покоя. Боль при этом случалась такая, что темнело
в глазах и хотелось завыть по-волчьи тоскливо во весь голос. Чтобы смягчить
страдания, приходилось вскакивать с ложа и вставать, перенося вес тела на
болевшую ногу. Тогда судорога медленно уходила, но икра в том месте, которое
только что нестерпимо болело, ещё некоторое время ныла, как потревоженный зуб.
Стараясь предупредить рецидивы болезни, Мухаммед Рахим, находясь на посту,
периодически присаживался и массировал икры, крепко сжимая, растирая и
поглаживая их.
Вот и сейчас он устроился у стены овечьего загона, положив на колени
автомат и накинув на плечи развернутый спальный мешок. Из-за зазубренных скал
далеко на востоке медленно поднималась луна. Небо, темное и холодное, опоясывала
серебристая лента Млечного пути. Глубоко внизу лежала тихая долина. Над ней,
выползая из щели, по которой протекала река, стлалась серая пелена тумана.
Мир, свободный от людей, от суеты, которая наполняет их жизнь, казался
удивительно спокойным и умиротворенным.
Внезапный шум, послышавшийся за спиной, заставил чабана вздрогнуть. Но он
не успел даже встать: чужие крепкие руки повалили его, прижали к земле.
Чабан - пролетарий отгонного скотоводства - был единственным, кто остался
живым после встречи с группой. Связав, его оставили ночевать в кошаре. И он
лежал до утра, мучаясь оттого, что не принял дозу, ставшую для него необходимой...
Ровно в двадцать три пятьдесят обе части группы вышли на исходные позиции.
Полуян включил рацию.
- Мы готовы, - сообщал он и подал команду. - Первый, гони!
- Пошли! Пошли!
Таран ожег плетью гнедого коня, которого держал в поводу, затем стегнул
рыжего.
Кони помчались в сторону дома.
Проследив за ними несколько мгновений, Бритвин бросился вправо, добежал до
тутового дерева, упал за него и приготовился к стрельбе.
Со стороны дома послышался топот нескольких пар ног. Это к стрелковым
ячейкам устремилась охрана. Значит, сигнализация сработала четко.
- Второй, гони!
Резванов взмахнул палкой и начал лупить по спинам баранов, сбившихся в
тесную кучку. Бараны беспорядочно заметались, но Резванов как опытный чабан
управился с ними, сгрудил и направил в сторону дома.
- Гэй, гэ-гэй! Пошли! Пошли!
Еще несколько взмахов палкой, и бараны поняли, что от них требовалось.
Дробно стуча копытцами по каменистому грунту они гурьбой побежали к дому.
И опять из особняка выбежала группа охранников. Она спешила к ячейкам
северного сектора.
Резванов швырнул в их сторону гранату и укрылся за камнями развалин.
Полуян, Столяров и Ярощук уже были у забора, ограждавшего участок со
стороны гор.
Столяров осмотрел мачту антенны.
- Бетон, армированный сталью. Такую можно повалить бампером грузовика, но
мы это сделаем взрывом.
- Ой, Константин! - тяжело вздохнул Полуян. - Что если эта бандура рухнет,
но не в ту сторону? Тогда наше дело - труба!
- Мы эту заразу положим как надо.
Столяров раскатал колбаску из пластида и старательно, что-то бурча себе
под нос, прилепил её к столбу. Осмотрел работу и спросил:
- Даю?
- Давай!
Столяров поднес зажигалку к срезу шнура и выбил пламя. Пороховая
сердцевина вспыхнула. Огонек с треском рассыпал искры в сторону и побежал к
заряду.
Расчет Столярова оказался верным. Бухнул взрыв. Столб качнулся.
"Зараза, - подумал Полуян с тревогой, - сейчас по закону подлости рухнет в
сторону".
Но закон подлости против расчетов подрывника не выстоял.
Мачта, как сломленная ветка, с тугим стоном обрушилась в сторону усадьбы.
Ее макушка с тарелкой упали на хозяйственную пристройку. Громко затрещала
лопнувшая от удара черепица, но выстрелы, гремевшие со стороны фасада, отвлекали
внимание от непонятного хруста.
- Командир, так сойдет?
Столяров понимал, что дело сделано ювелирно, но ему хотелось услышать
оценку.
- Круто! - Полуян поднял вверх большой палец. - Пошли!
Он первый лег грудью на мачту, оплел её ногами и пополз вверх.
С пристройки Полуян дотянулся до нижнего края балкона. Ухватился за
деревянные резные балясины, отжался на руках и перемахнул через перила.
Дверь в комнату была закрыта изнутри. Подпрыгнув, Полуян выбросил вперед
правую ногу и, прицелившись чуть ниже дверной ручки, всем весом тела впечатал
ботинок в филенку.
Дверь распахнулась. Верхнее стекло, зазвенев, вылетело из гнезда и
рассыпалось осколками по полу. Полуян, стеганув очередью по потолку, внутрь.
Это была большая просторная комната с полами и стенами, которые сплошь
покрывали дорогие ковры. Низкая софа помещалась у стены слева от двери. Над
софой висели две сабли, положенные крест накрест остриями вниз. У софы стоял
маленький резной столик, на котором возвышался серебряный кувшин кальяна. Ни
полок с книгами, ни картин, ни фотографий на стенах.
За дверью, которая вела в коридор, раздался шум. Полуян быстрым движением
снял с ковра одну из сабель и прижался к стене.
Дверь распахнулась и в комнату ворвался охранник с большой черной бородой,
из под которой от подбородка к носу тянулся кривой, похожий на полумесяц шрам. В
руках он держал изготовленный к стрельбе автомат.
Увидев Полуяна, он на миг замешкался на пороге. Этого Полуяну хватило для
принятия решения.
Сперва, едва эфес шашки оказался в руке, его подмывало желание рубануть
духа по голове, как это делают лихие кавалеристы в кинофильмах о войнах далеких
лет. Однако он избежал соблазна.
Удар саблей, сделанный неумелой рукой, можно сравнить с ударом тяжелой
палкой. Еще в военном училище Полуян пробовал рубить шашкой лозу, но самое
большее, что ему удалось - согнуть и надломить её. А ведь после удара настоящего
сабельного бойца на обеих частях срубленного прутика обнаруживаются ровные
срезы.
Поэтому Полуян не занес клинок над головой. Он просто отвел руку назад до
упора и со всей силой выбросил острие шашки вперед, целясь духу в пупок.
Удар оказался сокрушающим. Клинок пробил ткань и вонзился в живот.
Бородатый моджахед вытаращил глаза, широко открыл рот, уронил автомат и
схватился обеими руками за лезвие клинка.
Полуян, не выдергивая шашки, толкнул её вперед. Дух потерял равновесие и
рухнул на спину, согнув ноги в коленях.
Полуян отпустил эфес, сменил магазин автомата и выбежал в следующую
комнату.
Там он и увидел шейха.
Абу Бакр - клювоносый, козлобородый недомерок - метр пятьдесят ростом и
сорок пять килограммов весом, не больше - был палачом, никогда не боялся крови,
получал удовольствие от чужих страданий, умел посылать в бой под знаменами
ислама других людей, но сам никогда не был бойцом. При виде Полуяна его выпуклые
рачьи глаза в ужасе застыли. Чего-чего, а увидеть русского в этот час в своем
собственном доме, окруженном мюридами, обустроенном хитроумными системами
сигнализации, огражденном минными заграждениями, он не ожидал.
Шейх Абу Бакр явно относился к тому типу людей, в которых религиозный
фанатизм воспитал подлинное безразличие к смерти. Шейх её не боялся. И чем
больше он рисковал собой, тем, как ему казалось, Аллах все дальше отводил от
него угрозы. Большинство людей в самых разных обстоятельствах думают о кончине,
боятся её, в самых сложных ситуациях следуют инстинкту самосохранения. Абу Бакр
настолько пренебрегал опасностями, что многие из тех, с кем он имел дело,
считали его заговоренным.
Ярощук уже стоял рядом: он знал - потребуется перевод.
- Мне кажется вы не дурак, - Абу Бакр подумал, как ему лучше назвать
русского: мистер, амер или эфенди. Остановился на втором. - Вы не дурак, амер.
Вокруг мои люди. Вам отсюда не уйти.
- Не беспокойтесь, шейх. Сколько бы правоверных ни оказалось рядом, они не
смогут удержать грешную душу, если она рванется к Аллаху.
- Я не боюсь этой встречи, - гордо сказал Абу Бакр. - Поистине мы
принадлежим Аллаху и к нему возвращаемся! - Инна ли-Ллахи ва инна иляй-и раджи
уна!
- Воистину гордыня порождает заблуждения, - Ярощук сокрушенно вздохнул. -
Я постараюсь сделать так, чтобы Аллах, увидев вас, сплюнул и отвернулся.
Ярощук набросил сыромятный ремешок на шею Абу Бакра.
- Вот так мы и пойдем дальше.
Он затянул ремешок. Руки шейха, скованные наручниками, не могли найти
опоры и Абу Бакр закрутил головой, пытаясь хоть немного ослабить давление на
горло. Но это не удавалось. Он захрипел, глаза и без того выпуклые, стали
вылезать из орбит. Мир тускнел и цвета его быстро блекли. В кишечнике вдруг
противно заурчало. Обильная пища, которую шейх уже в достаточной мере переварил,
рванулась вниз в поисках выхода.
Ярощук ослабил петлю.
- Так вот, эфенди, дышите. Пока. А если те, кем вы нас пугаете, попробуют
вас выручить, я выпущу вашу бессмертную душу через обделанные штаны. Уверен,
Аллаху она не понравится и он отвернется.
Вжимая в затылок шейху ствол пистолета, левым локтевым сгибом притягивая
его за шею к себе, Ярощук вывел Абу Бакра в гараж.
Полуян открыл дверцу "Мерседеса", сел за руль, вставил ключ в замок
зажигания. Распахнул заднюю дверь. Ярощук забрался внутрь и втянул за собой
шейха. Стартер тонко запел и тут же бесшумно заработал двигатель.
Машина вырвалась из гаража в темную ночь. На выезде из ворот гаража Полуян
включил фары. Из под колес в разные стороны сразу шарахнулось несколько человек.
Но вдогонку не прозвучало ни одного выстрела: охрана знала, что налетчики
захватили шейха с собой.
Как и предполагалось, погоня за ними увязалась сразу. Из-за дома на дорогу
вырвался "Камаз", который при начале атаки было решено не сжигать, чтобы не
освещать поле боя.
Полосуя фарами темноту ночи, свет которых отражался в зеркале заднего вида
и сильно слепил, грузовик несся за легковушкой, словно забыв об опасности горной
дороги. Полуян, выстрелил из пистолета и расшиб слепившее его зеркало:
протягивать руку наружу не было времени.
Проскочили круглый валун, нависавший слева на руслом реки. Значит в ста
метрах впереди лежала первая мина.
Полуян притормозил.
- Всем в гору! Шейха с собой! Хвост беру на себя.
Ярощук крюком правой руки сжал шею Абу Бакра, вытолкнул его из машины и
волоком потащил в расселину.
За ним бросился Столяров. Держа автомат наизготовку, он двинулся за
Ярощуком.
Дверцы "Мерседеса" тут же захлопнулись. Двигатель взревел во всю
сумасшедшую мощь. Расшвыряв колесами каменную крошку, машина сорвалась с места.
Секундами позже из-за поворота на бешенной скорости вырвался "Камаз".
Боевики, стоявшие в кузове плотной кучкой, палили в воздух из автоматов.
Огненные струи трассеров расчерчивали небо прямыми линиями.
Дальше по дороге ехать было нельзя. Полуян сгруппировался и повернул руль
влево.
"Мерседес" резко накренился и некоторое время бежал, прижимаясь левыми
колесами к каменному завалу вдоль края дороги. Стальные колпаки скрежетали и
сыпали в стороны пучки искр. Потом машина резко дернулась и, опрокидываясь на
бок, в свете фар "Камаза" показала свое грязное брюхо, под которым бешено
вращался карданный вал.
Глухо охнув при ударе о камни, "мерс" перевернулся и, вращаясь через
крышу, переваливаясь с боку на бок, покатился по крутому склону к шумевшей внизу
реке.
Мир за лобовым стеклом закрутился в бешеном ритме, все вокруг стало
одноцветно черным. Изредка машина врывалась в кустарники, и стебли с хрустом
хлестали её по бокам и стеклам.
Временами, налетая на препятствие, которое становилось трамплином,
"Мерседес" подскакивал, пролетал какое-то расстояние по воздуху и снова гулко
грохался на камни. При одном из таких ударов сила инерции вырвала лобовое стекло
из гнезда, свернула его и отбросила в сторону. В салон ворвался свежий ветер,
пахший рекой, а по лицу хлестанула колючая каменная крошка.
Машина рухнула в воду. Поток, встретив неожиданное препятствие, забурлил,
вода вспенилась и поволокла "мерс" вниз по течению.
"Камаз" остановился. Боевики выпрыгнули на дорогу и с обрывчика смотрели
как бурлящие струи тащат за собой, перехлестывают и заливают машину...
"Камаз" проехал вперед и начал разворачиваться.
Оранжевое пламя вырвалось из под его колес. Взрывом тяжелую машину
приподняло вверх, качнуло. Заваливаясь на бок она со скрежетом сорвалась в
Аргун...
Полуян выбрался на берег и первым делом снял каску, в которую как в
котелок набралась вода. Посидел на скользких холодных камнях, потирая колено.
Обо что и когда он его разбил, вспомнить не удавалось.
Некоторое время спустя он выбрался на дорогу.
На месте, где взорвался грузовик, ещё дымила разлившаяся солярка. Со
склона ему поморгали фонариком.
Дальше группа двинулась пешком.
До границы оставалось не более часа пути.
На одной из остановок, которые делались для того, чтобы осмотреться, Абу
Бакр опустился на колени и стал бормотать слова молитвенного проклятия в адрес
врагов. Ярощук прислушался.
- О, Аллах, - бубнил шейх, - ниспославший писание и скорый в расчете,
нанеси поражение этим людям, о Аллах, разбей и потряси их.
Когда он кончил молиться, Ярощук сказал:
- Вряд ли эта молитва дойдет до ушей Милосердного. Аллах стоит на стороне
справедливых.
Абу Бакр посмотрел на Ярощука внимательно.
- Ты мусульманин, - сказал он негромко, даже не спрашивая, а утверждая.
Помоги мне, я помогу тебе.
- Нет, - сказал Ярощук, - помоги себе сам, если сможешь. - И закончил
словами Корана. - "Пришла Истина и Ложь отринута. Лжи суждено было поражение".
Абу Бакр замолчал.
Горы южной Чечни плавно, без видимых отличительных признаков переходили в
горы северной Грузии.
В стороне от торной дороги возвышались старинные сторожевые сооружения,
выложенные из сырого камня - серые монументы войнам прежних времен.
Еще издалека Полуян заметил группу вооруженных людей, стоявших поперек
дороги. Это их встречали грузинские пограничники. В их числе выделялись
несколько штатских лиц. В одном из них Полуян без труда узнал Меира Бен Ари.
Значит, их ждали.
Затормозив на подъеме, Полуян вылез из "Урала" и пошел к встречавшим их
людям пешком. Не доходя метров десяти до них, остановился.
- Где тут линия границы? - спросил Полуян. - Это? Тогда, мистер Бен Ари, я
позволяю вам войти в Россию.
Грузин пограничник в майорских погонах посмотрел на русских с некоторым
недоумением.
- Почему вы не хотите зайти к нам? Мы приготовили угощение. Немного
посидим. Здесь глухие места и мы рады гостям. Проходите.
- Спасибо, майор, - Полуян дружески улыбнулся, - но я вынужден оставаться
в России. Еще в Москве военный атташе Грузии батоно Окропиридзе предупредил, что
на вашей территории нас разоружат и интернируют.
- Дедес шенес проч, могитхан! - Майор явно выругался по-грузински, это
было ясно по выражению его лица и интонации, хотя смысл остался не понятным. -
Тогда разрешите мне ступить на вашу землю.
- Будьте добры, майор! Прошу!
- Майор Долидзе, начальник заставы, - представился грузин и отдал честь
Полуяну. Тут же повернулся в свою сторону и крикнул, - Кукури! Неси вино! Мы
здесь выпьем за дружбу!
К ним подтянулись остальные члены группы. Солдат грузин принес небольшой
деревянный бочонок и глиняные кружки.
Майор сам разлил вино.
- Прошу, товарищи!
- Киндзмараули? - спросил Таран, понюхав кружку.
- Далось вам киндзмараули, - с видом знатока сказал Полуян. - Насколько я
знаю из всей грузинской кислятины генералиссимус Сталин предпочитал "Атенис
мцвани".
- Бог ты мой! - Ахнул Долидзе. - Какие люди! Какое знание вин и вкусов
великих людей! Но это, генацвали, всего только маджари. Прошу, выпить за
знакомство!
Вино понравилось всем.
- Еще по одной? - предложил Долидзе, но Полуян остановил его.
- Знакомство мы закрепили. Теперь нужно закончить деловую часть. Я прав,
мистер...
Бен Ари понял, что Полуян затрудняется назвать его по имени, поскольку не
знает как его именуют в Грузии.
- Бен Ари, - подсказал он. - Здесь я с официальным визитом.
Все сразу встало на свои места.
- Мистер Бен Ари, условия, которые были обговорены при встрече в Москве,
нам удалось выполнить полностью. Мы встретили человека, имя которого было
названо вами и препроводили сюда...
Бен Ари улыбнулся.
- Полковник, можете ставить дипломатию. Майор Долидзе в курсе наших дел.
- Тогда все проще. Я думаю, вам надо принять у нас шейха и побыстрее
отсюда...
Полуян вдруг замялся.
- Уматывать, - закончил за него фразу Долидзе. - Я тоже так думаю,
простите за откровенность. С этим шейхом у нас ещё будут заботы...
Полуян кивнул Тарану.
- Приведите шейха сюда. - посмотрел на Бен Ари. - Прошу прощения, товар с
душком...
- Господин Васильев...
Полуян улыбнулся. Дипломат не забыл, как он представился в Москве Вахтангу
Окропиридзе. И назвал его именно этим именем. - Господин Васильев, - Бен Ари
протянул Полуяну закрытую на молнию барсетку. - Здесь все, что завершает наш
контракт. Простите...
Он взял Полуяна под руку и отвел в сторону.
- Игорь Васильевич, если со мной что-то случится, в сумочке вы найдете
визитку Аарона Гольдберга. Он в курсе всех наших дел и вы доведете с ним до
конца финансовые дела. Теперь еще. Не обижайтесь, но я скажу, что тем, кто
воюете с чеченскими формированиями на фронте, вряд ли доведется увидеть в плену
террористов масштаба, которого взяли вы.
- Хотите сказать, что у Басаева и Хаттаба калибр поменьше?
- Нет, имею в виду другое. Террорист, убивший одного человека, столь же
гнусен, как и убийца ста других. Просто и Басаеву и Хаттабу позволят скрыться, в
крайнем случае просто тихо убьют. До суда, как то сделаем мы, дело не доведут.
Даже Масхадову этого бояться не стоит.
- Вы уверены?
- На девяносто процентов. Чеченский терроризм подготовила, вскормила и
вооружила российская власть. Значит, суд неизбежно дойдет до этой истины. Кто же
ему такое позволит? - Бен Ари пристально посмотрел на Полуяна. - Надеюсь, вы
понимаете, что как дипломат я вам такое говорить не должен. Но как солдат
солдату...
- Я именно так все и понял.
Они вернулись к группе. Долидзе уже вновь наполнил кружки.
- Мистер Бен Ари, - сказал Полуян, - я надеюсь, вы будете моим свидетелем.
- Простите, господин Васильев, в чем?
- Если власти Грузии предъявят России претензии за нарушение нашей группой
государственной границы, я надеюсь, вы подтвердите: девственная чистота
суверенной грузинской земли не была тронута.
- Товарищ Васильев! - майор Долидзе сделал обиженное лицо. - Зачем вы так?
Я, кажется, не давал причин подозревать меня в двойной игре.
- Майор, давай без обиды. Я в первую очередь думаю о тебе. Мы уйдем, а на
тебя доброжелатели накатают телегу, что ты позволил нам здесь бесчинствовать.
Мне бы этого не хотелось.
- За дружбу, - поднял кружку Долидзе. - Жду, когда здесь появятся русские
коллеги. Будет с кем раздавить бутылочку.
Они выпили.
- Ты что-то хотел сказать? - взглянув на майора, спросил Таран.
- Хотел. И скажу. Только для начала отойду на свою территорию. Для
предосторожности.
- Зачем? - Таран не понял необходимости такого отступления.
- Затем, что ты мужик здоровый, с тобой не сладишь. Не дай бог обидишься.
Чего доброго кулаком махнешь. Я на своей территории я под защитой самого
демократического в мире грузинского закона.
- Ты даешь, - усмехнулся Таран. - У нас для таких случаев покупают дамские
прокладки с крылышками. С ними можно чувствовать себя в безопасности в любом
месте. Хотя давай, отходи.
Долидзе и в самом деле сделал несколько шагов и отошел за линию, которую
некоторое время обозначил как границу двух государств.
- Теперь говори, - предложил Таран.
- Говорю, дорогой, говорю. - Долидзе выглядел вполне серьезно. - Чем
больше о вас, русских думаю, тем больше убеждаюсь, что Россию и в самом деле
умом понять нельзя. Каждый из вас, русских, по отдельности человек умный. Но все
вместе вы никогда не понимаете своих интересов, своей выгоды. Вот диктатор
товарищ Сталин бескровно и тихо решил для России проблему Чечни. Вы Иосифа
Виссарионовича за это обгадили. Потом ваши демократические президенты все
поставили на прежние места, опять создали чеченскую проблему и стали её решать
со стрельбой и жертвами. Пустили кровь не только чеченцам, но и своим. А вы в
полном душевном равновесии называете это демократией. Вот и пойми вас умом...
- В чем-то ты прав, майор, - согласился Таран, - но потому что стоишь на
своей территории. На нашей ты бы этого не сказал. Понимаешь, в чем разница?
- Потому я и ушел к себе. В нашу грузинскую демократию. Надо будет сказать
правду о ней, сделаю шаг в вашу сторону...
Они оба засмеялись.
Полуян слушал их беседу вполуха. Он смотрел на горы, в сторону, с которой
они не так давно пришли сюда.
Глубокая щель тектонического разлома разделила монолит каменной тверди гор
на две части. Дна пропасти не было видно. Снизу, поднимаясь вверх, клубился
молочный туман. Луч солнца, уползавшего за зубчатый гребень хребта, окрашивал
испарения в красные цвета, и казалось провал заливала густеющая кровь.
Полуян прикрыл глаза и медленно отвернулся.
Он не боялся ни высоты, ни крови. Его не пугала глубина багрово дымившейся
пропасти. Его пугало другое.
В красноте глубокой щели он увидел образ живой раны земли.
Здесь по горам Чечни пролег разлом, разорвавший на части его страну. Ту,
которую одни называют "этой страной", другие гордо именуют державой, за которую
им обидно, но не делают ничего, чтобы устранить причины этой обиды.
Эту трещину, этот разлом видели все, беспокоили они многих, беспокоили поразному,
но самым страшным было то, что образовали разлом не тектонические силы,
а старания тех людей, которые в великой России считали себя великой властью и
потому для ещё большего собственного возвышения кололи державу на части, чтобы
пролив кровь, соединить осколки воедино и прослыть собирателями земель, великими
президентами, политиками, полководцами.
Однако кровь лишь тогда что-то соединяет, когда она пролита за
справедливое дело. Во всех других случаях кровь делает людей убийцами,
подельниками, врагами-кровниками.
Уйдет солнце и цвет дымящегося тумана в щели изменится, но трещина,
разделившая земли России долго будет кровавой.
Он посмотрел на своих людей. Их было всего шестеро. В руках каждого
находились судьбы свои, товарищей и всей группы. Они прошли через хребты,
преодолели перевалы, пробрались над пропастями и провалами, переправились через
реки, обошли камнепады, выдержали испытания огнем и боями, но остались живы,
обеспечили себе не роскошную жизнь олигархов, но вполне достаточное
существование профессионалов.
Почему же это не могут сделать пятьдесят миллионов граждан, по отдельности
самодеятельные и разумные, которые в толпе становятся стадом и раз в четыре
года, получая избирательное право, перестают понимать то, что понял мудрый
старик с четками на хасавюртовском базаре и с радостью сажают себе на спины
самых властолюбивых, самых лживых и наглых всадников.
Почему? Кто может на это ответить?
Со стороны ледников Тебулосского хребта над землей волнами покатился
рокочущий звук. Он пульсировал, отражался от скал, но сила его нарастала и рев
приближался.
Все повернули головы в сторону, откуда набегала полная угрозы звуковая
волна. И вдруг Бритвин, вскинув руку вверх, указал пальцем в сторону седой
вершины горы Муцо:
- Вертолеты!
И ту же из-за зубчатой кромки хребта, сверкая сабельным блеском несущих
лопастей, словно подброшенные невидимой силой, в голубой простор чистого неба
вырвались сразу три вертолета.
Два Ка-50 - "Черные акулы" - с типично скошенными вниз мордами океанских
хищников, с цилиндрическими кассетами ракет под короткими крыльями, яростно
полосуя соосными винтами горную синь, пронеслись над головами людей и разошлись
в разные стороны.
А из узкого промежутка между двумя скалами с ревом вынеслась тень
"крокодила" - вертушки МИ, трудяги пятого океана.
- Все, - сказал Полуян, протягивая руку Бен Ари. - За нами приехали. Мы
уходим.
Тем временем "Черные акулы", развернувшись над Цузункортом и Кюреламом,
опустили вниз хищные морды и ощетинились иглами серого дыма.
Ракеты, сорвавшись с направляющих, вонзились в невидимые цели в ущелье
реки Мешехи.
Тяжелый грохот взрывов вырвался из-за скал и прокатился над горами.
Едва группа погрузилась, вертолет сорвался с места, круто накренился и
взял курс на восток.
Они улетали.
- Все, мужики, - сказал Полуян, - надоели вы мне все до едерной матери.
Как хотите, а я буду спать.
Он опустился на ходивший ходуном пол, подсунул под голову вещевой мешок и
вытянул ноги.
- Игорь, - тронул его за плечо Ярощук. - Что с тобой?
- Все, все, меня не-е-ет. Я сплю...
Закладка в соц.сетях
