Жанр: Боевик
День джихада. Зарево над Аргуном.
Александр Щелоков
ЧЕЧЕНСКИЙ РАЗЛОМ
Дилогия:
1. День джихада.
2. Зарево над Аргуном.
Книга первая
ДЕНЬ ДЖИХАДА
Офицерам и солдатам, их матерям и отцам,
живым и мертвым, всем, кого опалила своим
огнем война, посвящается эта книга.
"Читать Щелокова - наслаждение. Потому что
взгляд не замутнен совершенно. Нет
оголтелости, полемичности, а патриотизм - в
лучшем и единственном смысле этого слова".
"Книжное обозрение" 18 марта 2002 г.
Над землей Чечни вставало яркое солнце нового дня. На фоне неба, отмытого
до голубизны недавним дождем, темнели плечи могучих вершин, поросшие лесом.
На зелени горных лугов алым пламенем горели красные маки.
Над землей Чечни клубами вздымался бурый дым, горько вонявший тротилом.
Чистое небо крестили грязные росчерки ракет. По невидимым целям "работали"
вертолеты.
На зелени горных лугов бурыми пятнами ржавела кровь, пролитая людьми.
Все шло "путем", все было как всегда на протяжении многих дней в мире,
стонавшем и убивавшем, сочившемся соками насилия и демократии.
Все как всегда...
Штаб мотострелкового полка расположился в подвале разрушенного
трехэтажного дома, некогда бывшего школой-интернатом. Под низкими сводами тускло
светила лампочка, подключенная к танковому аккумулятору. Разило помоями и
хлоркой.
Полковник Панасенко с раздражением смотрел на комбата майора Носова.
- Ты бы хоть брился регулярно.
Майор, высокий и грузный, чтобы не упираться макушкой в сырой потолок,
стоял перед командиром полка, втянув голову в плечи.
- Так точно. - Носов провел по щеке ладонью. - Тока нет, а у меня -
электробритва.
- Уйдешь от меня, побрейся, иначе за чеченца примут.
- Так точно. - И уже менее бодро: - Если ток будет.
- Ладно, ты меня понял. Теперь докладывай, как дела?
- На букву "х", но не значит, что хорошо. Вроде у меня и батальон, а
воевать некому.
- Терпи, казак. Самое большее через три дня обещали подослать батальон
морской пехоты. Сменим тебя.
- Давно бы пора, товарищ полковник.
- Ты позавтракал?
- Так точно. - Сказать командиру правду Носов не смог бы даже под пыткой:
офицер обязан быть сытым всегда.
- Тогда займемся топографией. Что угодно, а топографию майор Николай
Терентьевич Носов не любил. Не любил, потому что не знал её. Не знал, поскольку
не мог её терпеть.
Карты, попадавшие в руки майора, ничего ему не говорили: змеящиеся линии
горизонталей сбивали с толку, и он никак не мог понять, где обозначен гребень
кряжа, а где - долина. Правда, с приобретением опыта Носов заметил: долины надо
искать там, где протекают реки. Хуже, если на карте рек не оказывалось. Тогда
линии водоразделов и водостоков сразу же путались и "хренота" в планировании боя
начиналась с замысла.
Впрочем, не только в топографии, но и в других военных делах Носов
представлялся человеком серым, как сукно солдатской шинели. Комбатом в Чечню он
попал лишь в силу великого российского правила: "На тебе, Боже, что нам не
гоже". За три месяца до событий описываемого дня командиру мотострелковой двух
бывших советских орденов дивизии генерал-майору Дубовику под его личную
ответственность было предложено сформировать батальон и укомплектовать его
"наиболее подготовленными солдатами, сержантами и офицерами". Батальон
предназначался для отправки в Чечню.
Отдавая такой приказ, в Москве будто не думали, что ни один командир, если
он не круглый дурак, отправит кому-то "наиболее подготовленных солдат, сержантов
и офицеров", и оставит себе тех, кто похуже. Может быть, в самом деле в столице
не знали, что личная ответственность полковников и генералов кончается в момент,
когда они передают своих подчиненных в другие руки?
Конечно, в приказе по дивизии, отданном командирам полков, генерал-майор
Дубовик дважды повторил слова "наиболее подготовленные солдаты, сержанты и
офицеры", но командиры полков - мужики себе на уме. В батальон, отправлявшийся
на Кавказ, они сплавили всех, кто изнурял их терпение своей непригодностью,
разгильдяйством и неумением.
Именно так майор Носов, которого командир полка собирался при первом
подходящем случае уволить в запас, вдруг получил возможность продолжить службу.
Полковник Панасенко, уже в Чечне получивший в подчинение свежий батальон,
поначалу возрадовался: как-никак - пополнение. Но уже через десять дней
Панасенко хватался за голову:
Носов и его "шарага" - теперь полковник переданный ему сброд иначе
называть не решался - показали, что ровным счетом ничего не стоят ни в одной из
форм боя.
Пятерых носовских солдат за первые три ночи чеченцы умыкнули из боевого
охранения. Еще трое вояк, погнавшихся за бесхозной коровой - то ли решили
молочка попить, то ли мясца отведать, - напоролись на минное поле и остались на
нем до прибытия саперов и похоронной команды. Корова, естественно, убежала
невредимой, помахивая хвостом.
Сам майор Носов, решая элементарную для командира задачу передислоцировать
батальон из пункта "А" в пункт "Б", свернул на марше не на ту дорогу и попал в
пункт "В". Здесь его атаковали боевики, и Носов, неся потери, вынужден был
отступить, не дойдя до места назначения.
Нет, не любил майор топографии. И полковник Панасенко с надеждой ждал,
когда же пришлют обещанный батальон "морпехов" - боевое, слаженное
подразделение, способное воевать по-настоящему.
А пока... пока приходилось обходиться тем, что имелось в его распоряжении.
- Носов, ты что, не проснулся?
- Так точно, проснулся.
Носов с утра был голоден и зол. Голоден потому, что комполка вызвал его,
не дав позавтракать. А Носову всю ночь снилось мясо. Много мяса - свежего,
красного. Он отрезал куски от большой груды и насаживал на шампуры. Отрезал и
насаживал. Шампуров было много, и выглядели они аппетитно. Солдаты натаскали
огромную кучу хвороста, но никак не могли её поджечь. А Носов все резал и резал
мясо...
Он проснулся, чувствуя, что желудок сжимает и давит жесткая рука голода.
Едва встал - и вдруг посыльный.
- Товарищ майор, к полковнику!
На столе перед командиром полка расстелена столь нелюбимая карта.
- Носов, ты знаешь, где мы находимся?
Полковник задал вопрос с подначкой, как его задают ученикам десятого
класса, когда хотят подчеркнуть их слабину: "Петров, сколько будет дважды два,
ты знаешь?"
Носов ответил с полной серьезностью:
- Так точно.
Полковник взял со стола красный карандаш, постучал им по карте.
- Так где мы находимся?
- Здесь.
Носов смело ткнул пальцем в нужное место, благо оно было обведено красным.
Командир полка всегда тщательно вел боевую документацию.
- Верно.
Красный карандаш, оставляя на бумаге тонкий след, прошелся по карте.
- Через полчаса пятая рота должна быть готова к маршу. Поведешь её сам.
Сюда. - Карандаш вывел на зеленом фоне лесного массива фигуру, похожую на
фасолину. - Готовится войсковая операция по ликвидации отряда Нахаева. Твоя рота
должна оседлать дорогу, ведущую в горы. Нельзя допустить отхода и распыления
банды.
- Так точно.
- Маршрут твоего продвижения проконтролирует авиация. Сам прими меры.
Время следования в район назначения - два часа. Связь по радио.
- Так точно.
- Вопросы?
- Во взводах нет офицеров, двое в госпитале, один в командировке. В строю
только лейтенант Колышкин из запаса. Боевого опыта нет.
Хотел спросить Панасенко: "А у тебя он богатый?" - но сдержался. Лишь
осадил майора:
- Носов, кончай. Придут "морпехи", тебя заменим. А пока действуй. У меня
офицерского резерва нет.
- Так точно.
Для непривычного уха словосочетание "так точно", которое усердно повторял
Носов, может показаться бессмысленным. Но для военных эти два слова часто
становятся палочкой-выручалочкой. Сколько раз, бывало, вспыхивало начальство
гневом и уже казалось, на сей раз не устоять майору Носову, но все обходилось.
- Ты понимаешь, что наделал?! - гремел командирский голос. - Тебя судить
за это мало!
- Так точно!
И вибрировали невидимые струны в душе полковника, и думал он: "Все
осознает человек. Зачем же его казнить?"
Да и кто другой, кроме Носова, на вопрос:
"Ты понял задачу?" - ответит столь быстро, уверенно и лихо: "Так точно!".
Математики утверждают, что между двумя точками можно провести только одну
прямую.
Тактики знают ещё одно правило: на любой прямой или кривой линии,
соединяющей две точки, может разместиться третья - засада.
Рахман Мадуев. не любил топографии. Не любил, потому что не знал. Не знал
в силу того, что не кончал военных училищ. Впрочем, в картах Рахман не нуждался.
Он был типичный горец - гордый, отчаянно храбрый, дерзкий, вступавший в драку,
не заботясь о последствиях. Во всяком случае, себя щадить Рахман не умел и
учиться этому не собирался. Как истинный сын своей земли, Рахман знал в родном
краю все - горы с их складками, родники с их водой - кристально чистой, с
запахом сернистого газа, грунтовые дороги и вьючные тропы, скалы, на которые
можно взойти, несмотря на их кажущуюся неприступность, и откосы, на которые даже
не стоит пытаться взобраться. Рахман держал в памяти все кошары и станы,
разбросанные по горным пастбищам, развалины населенных пунктов и все пещеры, мог
наперечет назвать места, удобные для засад и скрытых отходов с поля боя.
Эти качества позволили Рахману очень быстро выдвинуться в командиры группы
боевиков и прослыть удачливым воякой.
Еще славился Рахман тем, что в его отряде хорошо действовала разведка,
которой командир занимался самолично. Сам же налаживал каналы оповещения и
связи.
Когда федералы оттеснили отряд Мадуева в горы, а самого Рахмана объявили
находящимся во всероссийском розыске, дела боевиков не пошли хуже.
Рахман Мадуев жил на земле, на которой знал все и всех. В удобный день и
нужный час он лично приехал в районный отдел милиции.
Постоял у стенда, на котором висела листовка с его портретом и значился
заголовок: "РАЗЫСКИВАЕТСЯ". Усмехнулся снисходительно и пошел прямо к начальнику
- Султану Тарамову. Заговорил, не подавая руки:
- Э, Султан, ты меня знаешь?
Тарамову тридцать пять, Мадуеву - двадцать восемь. Тем не менее Тарамов
встал.
Кто он на чеченской земле, этот Тарамов? Пес Москвы, слуга ненавистного
ельцинского режима.
Кто Мадуев? Национальный герой, борец за свободу гор и горцев. Что там ни
пишут, что ни говорят в столицах, жизнь есть жизнь, и цену ей узнают не по
ценникам в магазинах.
- Рахман, дорогой, садитесь!
Широким жестом гостеприимного хозяина начальник милиции указал на стул. На
самый почетный, потому что в кабинете только этот стул был целый - со всеми
четырьмя ножками и сиденьем, не продавленным задами посетителей или сапогами
солдат.
- Это хорошо. Султан, что ты меня знаешь. И хорошо, что тебя знаю я.
Можешь поверить, у тебя нет лучшего заступника, чем Мадуев. Аллах свидетель. Я -
червяк, ты - начальник милиции. Разве не так? Но я тебе предан...
Что означали эти комплименты, чем они ему грозили, Тарамов не знал и
потому возмущенно замахал руками:
- Зачем вы так, уважаемый Рахман?
- Можешь поверить, Султан, дураки уже давно предлагали тебя...
Рахман посмотрел на почетный стул и, опустившись на него, чиркнул ребром
ладони себе по горлу. Жест выразительный, красноречивый. От таких жестов душа
опускается к самому нижнему выходу, и начальнику милиции захотелось выбежать -
помочиться.
- Ты понял, Султан?
Начальник милиции сглотнул загустевшую вдруг слюну: чего уж там не понять?
- А вот я всем говорю: Тарамова вы не тронете. Он такой же борец за
свободу, как вы, только борется по-иному, чем мы. Разве не так, Султан?
- Конечно, конечно...
Тарамов так и стоял, не смея сесть. Мадуев махнул рукой - мол, разрешаю.
Тарамов сел, но вытереть пот со лба не решился.
- Ты большой и нужный начальник, Султан. И помощь твоя велика. Помнишь,
когда федералы прошли через аул на трех транспортерах, а ты позвонил леснику
Ахмаду? Мы ему телефон сохранили специально. И подумай, что потом стало с теми
русскими.
Никому из боевиков ни разу не звонил Тарамов, но догадался - надо теперь
звонить. И решил: он будет это делать.
Прощался Мадуев, пожимая руку начальнику милиции. Попросил:
- Ты мне плакатов с моим портретом дай пачку. Я в лесу расклею. Пусть
этого негодяя Мадуева белки ловят. Верно?
И начальник милиции подарил гостю все, что тот просил. Таков закон гор:
все, что гость пожелает, ему следует подарить, конечно, кроме жены, коня и
винтовки. Против закона гор не попрешь.
Садясь на коня, Рахман подал Тарамову руку.
- Как ты думаешь, Ельцин эти плакаты видел?
- Будь он проклят! - Начальник милиции был суров.
- И то верно. Султан. Но я ему пару штук пошлю по почте. На память.
Ранним утром на стоянку отряда Мадуева в развалинах старой крепости
прибежал сын лесника Ахмада - Салим.
- Они идут! Идут! К Черному ключу.
- Спасибо, Салим, ты - настоящий джигит! - Мадуев потрепал паренька по
лохматой голове. - Лети домой, и больше никому ни слова.
Федералы направлялись к Черному ключу. Это прекрасно. Место знакомое,
давно разведанное и размеченное для засады. На линии, соединявшей две точки,
появилась третья...
Всего на маршруте колонны Рахман разместил четыре группы по два человека.
У каждой пары имелся один противотанковый гранатомет, пулемет и два автомата
АКС-74У. Рахман выбрал для своих боевиков именно это оружие - скорострельное,
безотказное, злое. Все автоматы были куплены у прапорщика-контрактника, который
занимался подвозом снаряжения и боеприпасов в одном из полков федеральных войск.
По предварительной договоренности прапор получил солидную предоплату в
стодолларовых бумажках и тут же сообщил агенту Рахмана - фельдшеру медпункта в
ауле, где располагалось управление полка, - маршрут, которым везет оружие.
Остальное было делом техники. Деньги "под расчет", которые полагались
прапорщику, он получил на следующий день без обмана, цент в цент.
АКС-74У - это младший ребенок в большой семье калашниковского АК-74.
Литера С, прибавленная к индексу автомата-родителя, означала, что у нового
оружия складывающийся приклад. Добавленная же к шифру буква У означала: автомат
имеет укороченный ствол, что делает оружие особо удобным для действий в городе,
в лесу и горах.
Каждой паре боевиков Рахман назначил свою позицию, подготовленную задолго
до появления колонны на маршруте. Это позволяло стрелкам, засевшим в засаде,
заблокировать движение при въезде в теснину в обе стороны. Требовалось всего два
метких выстрела - один в головную машину, другой - в замыкающую. Еще несколько
гранат должны были уничтожить радийную машину и по меньшей мере сбить гусеницу
одного из танков. Подбитая махина автоматически разворачивалась и вставала
поперек дороги. Колонна запиралась в теснине надежно и прочно - как бутылка
пробкой.
Операция у Черного ключа напоминала полигонное учение. Подхода колонны
федералов боевики ждали, укрывшись в лесу. Никто не курил, все укрылись под
кронами буков с теневой стороны. До места, где находились заранее намеченные
огневые точки, предстояло пробежать не более шестидесяти метров.
Приближение колонны обозначил вертолет, на малой высоте пролетевший над
дорогой, над бурным потоком горной речушки. Вертолетчик дважды осмотрел теснину,
но не обнаружил ничего подозрительного. Рахман слушал переговоры вертолетчика и
командира колонны, настроившись на волну федералов.
Кто не водил машину в горах, тому трудно представить, как неохотно, как
натужно работают двигатели при подъеме. Ко всему и солдаты, управлявшие
техникой, были далеко не горными асами, а новичками, имевшими небольшой опыт
вождения даже и по равнине.
Не продумал как следует тактику перехода майор Николай Терентьевич Носов.
На пятисотметровом участке, где дорогу с востока поджимала скала, а с запада
крутой откос ниспадал к реке, машины двигались скученно, то и дело наседая одна
на другую.
Не догадался Носов при входе в теснину выслать пеший дозор, который бы
прошел по кромке утеса, нависавшего над дорогой.
В общем, все промахи были один к одному.
Гранатометчики отряда Мадуева открыли огонь одновременно. Казалось,
рухнули горы. Протяжный гул прокатился над рекой, пролетел вдоль ущелья и затих
далеко в чаще леса на склонах гор.
Точный удар Исы Хаваджева поразил левый борт головной машины. Раздался
мощный взрыв. Бронетранспортер загорелся и круто развернулся. С брони посыпались
солдаты, оглушенные, обожженные, забрызганные кровью.
Граната Казбека Цокаева угодила в танк, замыкавший колонну. В боевом
отсеке сдетонировали боеприпасы. Силой взрыва сорвало и отбросило в сторону
башню, которая, неуклюже переворачиваясь, покатилась с крутого обрыва к и
потоку, пенившемуся в тесном каменистом ложе. Из машины вырвались клубы вонючего
черного дыма. Горящий танк загородил колонне путь к отступлению.
Нашли свои цели и другие гранаты. Радийная машина полыхнула багровым
пламенем, загорелась с треском и хрустом. Командир роты капитан Максимов и майор
Носов, ехавшие вместе, погибли одновременно.
Тут же открыли огонь боевики-пулеметчики. Били трассирующими пулями, и
было видно, как огненные стрелы вонзались в солдат, оседлавших броню.
Лейтенант Колышкин - недавний выпускник Московского автодорожного
института, по призыву назначенный в батальон для усиления технической службы, -
в необношенном камуфляже ехал на броне машины, пятой от головы колонны. Ехал,
всей своей необстрелянной шкурой ощущая дыхание смерти. Он не верил тишине леса,
пустынности скал, чистоте голубого прозрачного неба.
Заряженный автомат Колышкин держал на коленях, положив палец на спусковой
крючок. При этом он старался не выдавать своего волнения: в его представлении
именно так - спокойно и выдержанно - должен вести себя офицер в предчувствии
опасности.
Мощный залп, ухнувший на скальной круче, полыхнул в лицо жаром с запахом
взрывчатки. И тут же Колышкин услыхал дробный стук по броне. Это пулеметные пули
сыпанули по колонне, высекая искры рикошетов.
Казалось, лейтенант именно этого момента и ждал всю дорогу. Сбросив одним
движением пальца рычаг предохранителя, он полоснул очередью по откосу. Полоснул
наугад, не целясь. И махнул рукой. Заорал звонко, во всю мощь легких:
- За мной!
Заорал не "За мной, орлы!" или "За мной, ребята!", что было бы красиво и
кинематографично, а просто: "За мной!"
Заорал и слетел с брони в сторону реки. Залег у кромки обрыва, плеснул
струю свинца в том направлении, откуда, заливаясь, стучали пулеметы боевиков.
Увидев справа от себя сержанта, который залег среди камней - и не
вспомнишь, как же его фамилия, да и не в ней дело! - Колышкин крикнул:
- Парень, прикрой!
Оттолкнулся от земли коленями и руками, перебежал дорогу и полез вверх по
откосу.
Позже, вспоминая события того черного дня, Колышкин сделал открытие: он не
чувствовал ни страха, ни прилива отваги. Так человек, увидевший пламя пожара,
бежит к очагу, чтобы его загасить. Обдирая руки о камни, разбивая колени о
выступы скалы, Колышкин карабкался вверх.
Боевик Идрис Кациев, двадцатилетний бездельник, научившийся добывать
пропитание войной, сидел на откосе, прислонившись к стволу раскидистого береста.
Ноги, натруженные ускоренным переходом, успели уже отдохнуть. Рахман приказал
Идрису прикрывать правый фланг засады. Но кто оттуда мог появиться?
Внезапный шорох справа заставил Идриса вздрогнуть. Такое бывает, когда у
человека вдруг возникает леденящее ощущение опасности, от которой уже никуда не
укрыться. Закусив губу, боевик вскочил, повернулся... Кто же там? В следующее
мгновение штык пробил грудь Идриса. Ствол автомата сломал боевику два ребра.
Завалив боевика, Колышкин ударил огнем по флангу засады. Почти сразу рядом
с ним застучал пулемет. Это сержант, которому лейтенант приказал прикрыть себя,
пришел к нему на подмогу. Внезапный отпор и неожиданные потери заставили Рахмана
дать сигнал к отходу.
Подмога разгромленной колонне подошла только через сорок минут.
Значительно раньше роты спецназа к месту боя подкатили другие.
Как стервятники, почувствовавшие добычу, - иное определение Колышкину в
тот момент в голову не пришло, - на обшарпанной синей "Ниве" приехали
пронырливые телевизионщики. Трое парней в неброских куртках, обвешанные
аппаратурой, выскочили из машины и рванули вверх по откосу, туда, откуда
панорама разгрома выглядела наиболее впечатляюще.
Их появление привело Колышкина в ярость. Внизу, на дороге, чадно догорали
разбитые взрывами остовы боевых машин. От медленно тлевшей резины тянулись в
небо клубы черного дыма. Трупы солдат лежали, раскинув руки, ничком и навзничь,
лежали, свернувшись в предсмертной боли калачиком, и лежали, вытянувшись во весь
рост. Не всех их Колышкин знал в лицо, тем более по именам. Но он ел с ними из
одного котла, пил из той же цистерны, что и они, спал на одной с ними соломе. И
вот теперь, когда они, убитые и недвижимые, не могут себя защитить, их
собираются снимать для показа в очередном выпуске теленовостей.
Мертвые сраму не имут. Так принято говорить, но никто так на самом деле не
думает. Сраму не имут победители. Для тех, кого сбили с ног, опрокинули в грязь,
втоптали в нее, ничего, кроме срама, не остается. Так зачем же этот срам
выносить на люди, раздувать позор, танцевать канкан на чужих костях?
Разве виноваты те, кто убит, а не те, кто их послал на смерть?
Вскинув автомат, Колышкин бросился навстречу телевизионщикам.
- Слушай, парень! - Лейтенант щелкнул затвором. - Встань туда, сука! К
дереву! - Колышкин заводился все больше, и голос его срывался на крик: - Кому
приказано?!
Оператор побледнел так, что даже два красных прыща на левой щеке стали
белыми, словно их припудрили.
- Да ты что, мужик?! - Оператор пытался говорить слова как можно громче,
но язык не слушался его - оператор не говорил, а натужно хрипел.
- Я тебе не мужик! Я здесь лейтенант!
Колышкин понимал, что последняя фраза звучит предельно глупо - не
полковник же, не генерал, но он не мог стерпеть панибратства. Ведь это он сумел
сохранить в живых двадцать солдат. Это он заставил боевиков оставить позицию и
откатиться. И он не дал "чечям" утащить за собой своих троих покойников. А
теперь эти "прыщи" с фотокамерами начнут выбирать ракурс повыразительней, чтобы
на фоне сожженной техники, сожженной не по его вине, снять обуглившиеся трупы
юнцов в погонах. Потом покажут на всю страну, и ляжет весь груз ответственности
за разгром колонны не на погибшего майора Носова, даже не на полковника
Панасенко, а на него, на лейтенанта Колышкина, который если в чем и виноват, так
в том, что не сумел уклониться от призыва.
- Товарищ лейтенант, - вмешался напарник оператора, испуганный вспышкой
офицерского гнева и сообразивший, что лейтенант не блефует, что сейчас он
запросто вжарит в пузо оператору весь рожок - и разбирайся потом, кто был прав,
кто виноват: в таком пекле все может случиться, и лучше уж не обострять
отношения, а сглаживать их, смягчать. - Товарищ лейтенант, объясните нам, что
здесь можно снимать? Мы ведь, как и вы, при исполнении. Верно? И шансов
нарваться на пулю у нас здесь ничуть не меньше, чем у солдат. Разве не так?
Скажите, что мы делаем неправильно?
Вежливый и рассудительный телевизионщик сумел успокоить Колышкина, тот
опустил автомат. Тряхнул головой, отгоняя одурь, поставил затвор на
предохранитель и сказал устало:
- Все вы делаете не так...
- Тогда помогите нам делать правильно. Вы знаете, как точнее показать
правду войны?
- На хрена мне эта правда?! На хрена?! Я её придумал, эту сраную поганую
бойню? Я послал сюда солдат? Таких, как я сам, - дурных, необученных? Ко мне в
карман текут денежки, которыми здесь ворочают?
Один из телевизионщиков кивнул оператору, и тот включил камеру. Колышкин
заметил это, но его уже понесло, ему было на все наплевать. Пусть слушают, пусть
снимают, пусть пишут. Он говорит, что думает, и никто не докажет, что он не
прав.
- Нас подставили. Меня, вас - всех русских, кого власти считают дураками.
Сунули в пекло, а теперь пытаются убедить, что эта бойня - в интересах России.
Все ложь! Все грязный обман! Спросите себя: кто организовал эту заварушку? Кто
позволил накопить здесь в горах горы оружия? Кто любовался парадами боевой
техники в Грозном? Кто кричал: "Жрите суверенитет ложками"? И поймете - сам
президент. Его портрет надо показывать вместе с каждым кадром, на котором есть
убитый солдат. А вы подаете все так, будто военные ввалились сюда сами по себе,
а всенародно избранный миротворец теперь пытается прекратить войну. Только вот
мы все ещё упираемся. И потом, почему для одних здесь война, а для других доска
для политических шахмат? Почему из Москвы можно запросто дозвониться до генерала
Дудаева и поговорить с ним? Почему за это до сих пор никому не пообрывали яйца?
Колышкин замолчал, будто уперся в стену и дальше ему не было хода. Он
выговорился. Ему стало легче, и он стоял, сам не в силах объяснить себе, почему
его вдруг так прорвало.
Рядом, полукругом, сжимая в грязных руках автоматы, с лицами, покрытыми
потом и черной копотью боя, стояли солдаты. Они молчали, молчали по-особому,
сосредоточенно. Глядя на них оператор подумал, что это угрюмое молчание выглядит
красноречивее слов, оно ощутимо угрожающее. Он сделал несколько кадров - снял
лица крепко битых, но не побежденных солдат. Сколько злобы и мстительности
остается в них после каждой такой стычки. И трудно сказать, когда и в какой
форме именно эти злоба и мстительность выльются наружу. Одно было несомненно:
непременно выльются... Проявятся как отголосок войны, как чеченский синдром.
С Тихого океана на берег тянуло сырую пелену тумана. Солнце сквозь эту
кисею смотрелось как желток глазуньи на сковородке.
День начинался как обычно.
Две казармы полка морской пехоты располагались в распадке между
безымянными сопками, а рыбацкий поселок с тремя одноэтажными бараками для семей
офицеров гнездился на узкой полосе прибрежной земли.
И днем и ночью в казармах и в поселке звучал голос океана: в тихую погоду
- спок
...Закладка в соц.сетях
