Жанр: Боевик
День джихада. Зарево над Аргуном.
...юда.
С нижней полки сполз пузатенький лысый мужичок с бегающими мышиными
глазками.
- Юрист, что такое двести тридцать восьмая? - Вадуд приставил к груди
лысого палец. - Объясни толково.
- Неповиновение. Отказ выполнять военный приказ.
- Ты какой приказ не выполнил?
- Военный, - улыбнулся Полуян. - Не все ли равно, какой именно?
- Ладно, мы все узнаем. Теперь пошли, покажу тебе место. Хорошее, как у
меня.
Когда полковник Балясин предположил, что Кагарлицкая чует запах жареного
за сутки вперед, он почти не ошибся. Галина Яковлевна уходила от полковника
Кутина, а мысль крутилась вокруг одной фразы: "Рыбкина посылайте в
"Трансперелет". Что это могло значить? Почему не на вокзал, не на автостанцию
направлял своего подчиненного полковник? И потом - что за странный разговор об
обеде по полной программе? Что-то во всем этом было не так, и стоило проверить,
не случилось ли в городе нечто необычное.
Из телефона-автомата Кагарлицкая позвонила в управление внутренних дел. В
недрах этого учреждения у неё имелся надежный "источник" - молоденький лейтенант
Костя Кузовков. Вел он в управлении канцелярские дела, был хорошо осведомлен обо
всем, что происходило в городе, и делился информацией с Кагарлицкой.
Дружба их началась после одной из пресс-конференций в УВД, откуда
Кагарлицкая предложила Косте подвезти его до дома. В пути планы обоих
изменились, и лейтенант задержался в гостях у журналистки до утра. Теперь он был
её верным рыцарем и бардом и хоть и не сочинял песен, но точно излагал все, что
знал.
- Костя? - Голос Кагарлицкой плыл мягким обволакивающим облаком. - Что там
у вас? Я думаю, что-то новое?
- Есть, Только не для телефона.
- Сейчас подъеду. Выйди к гастроному на две-три минуты.
Сияющий Костя в ладной, отутюженной форме ждал в условленном месте.
Долгого разговора не было.
- Захват самолета в аэропорту, - сообщил, лейтенант. - Все начальство там.
Кагарлицкая, обрадованная открытием, чмокнула Костю в щеку, оставив на ней
яркий след губной помады. Костя же вытирать щеку не стал, подумал: вот сейчас он
войдет в управление, поговорит с дежурным, тот заметит красный след и скажет:
"Ну, лейтенант, тебя медом намазали, что ли? Девки так и липнут". Нравилось
Косте слыть сердцеедом.
Кагарлицкая же села за руль, полная надежд и радости: ну и конспиратор
этот Кутин. Сегодня она ему фитиль подпалит.
Шоссе казалось пустынным. Стрелка спидометра прилипла к цифре "сто".
Только в километре от поста ГАИ Кагарлицкая сбавила скорость. И все равно, к её
удивлению, на проезжую часть вышел инспектор. Поднял полосатый свой жезл, махнул
им, приказывая остановиться. Ленивым перевальчатым шагом двинулся к
притормозившим "Жигулям". Не торопился.
Хлопнула дверца. Изящно спустив на асфальт ногу в капроновом золотистом
чулке и в блестящей красной туфельке на низком каблуке, на дорогу вышла
Кагарлицкая. Столь же изящным движением поправила прическу.
- В чем дело, инспектор?
Иван Фомич Толкач был широко известен в шоферском мире своей строгостью и
упрямством. Встречу с ним лихие водители видели в кошмарных снах. Взяток Толкач
не брал, оттого мог проявлять свою требовательность на полную катушку. Он
обладал удивительной памятью и хорошо знал самые хитрые закавыки правил
дорожного движения. Уйти, ускользнуть от придирок Толкача не мог никто.
Постукивая жезлом по голенищу пыльного сапога. Толкач подошел к
Кагарлицкой. Вскинул руку к шлему с золотой кокардой, галантно представился:
- Инспектор ГАИ капитан Толкач. Попрошу документы.
- Я что-то нарушила?
Со стражами порядка Кагарлицкая умела говорить вроде бы и вежливо, но с
явным пренебрежением. Знала: собеседники сперва обижаются, начинают
"заводиться", но редакционное удостоверение с золотой тисненой надписью "ПРЕССА"
мгновенно приводит их в чувство. Кому хочется конфликтовать с газетой, которая
может ославить и тем наделать неприятностей простому смертному постовому?
Кагарлицкая расстегнула сумочку, достала заветные красные корочки, двумя
пальчиками протянула капитану.
Тот удивленно посмотрел на удостоверение, словно ему пытались вложить в
руку лягушку, и, сделав отталкивающее движение, сказал:
- Я просил документы. Это значит удостоверение водителя и техпаспорт на
транспортное средство.
Кагарлицкая растерялась. Подобного нахала, который не оценил её женского
обаяния, подкрепленного красной книжечкой прессы, она ещё не встречала. Другие
брали удостоверение в руки из одного любопытства - узнать, что там записано.
- Я тороплюсь, инспектор, - сказала елейно. Толкач, однако, не дрогнул.
- Документы!
Сверкнув глазами, она все же удержалась - не сказала нечто едкое, разящее
мужиков наповал, достала требуемое.
- Благодарю вас. - Толкач держался предельно корректно.
Раскрыл корочки. Глянул на фотографию. Потом на лицо хозяйки. Сравнил.
Молвил холодно, официально:
- Документ не в порядке.
Кагарлицкая так и взвилась.
- Я каждый день езжу. Меня знают многие инспекторы.
- А я не знаю. - Толкач был хмур, говорил как бы с сожалением.
- Я знакома с вашим начальством, и никто никогда не говорил мне, что права
у меня не такие, как надо.
Инспектор не перебивал. Ответил спокойно, монотонно - так терпеливые отцы
поучают несмышленых чад:
- Права у вас, гражданка Кагарлицкая, такие же, как у всех у нас -
демократические. На них ГАИ не посягает. Я говорю об удостоверении на право
вождения.
- Что с ним?
- Вот здесь, - толстый палец с широким ногтем тронул фотографию, - печать
разорвана, то есть с зазором. Непорядок. Лично у меня документ вызывает
сомнение.
- Да что вы в самом деле! - Толкач "разогрел" Кагарлицкую до предела. - Я
из газеты! Можете позвонить полковнику Балясину. Он подтвердит. У меня срочное
задание в аэропорту. Я из-за вас опаздываю.
Толкач проявлял чудеса выдержки и терпения.
- Простите, Галина Яковлевна, у нас существует субординация. Звонить
полковнику Балясину мне не по чину. Не знаю, как у вас, но меня за такой звонок
загонят в тридевятое царство, а мне и на этом пикете неплохо. И потом, на дороге
главное не знакомство с полковником Балясиным, а правильный документ. У вас он
неисправен. - Не ожидая ответа, Толкач сказал: - Откройте, пожалуйста, капот.
Пришлось подчиниться. Инспектор ГАИ на дороге и прокурор, и судья, а при
некоторых других обстоятельствах - и рэкетир, и вот попробуй угадай, в какой он
ипостаси явился перед тобой сейчас.
Толкач ходил вокруг машины мягкими пружинистыми шагами, как кот ходит
вокруг фарша, который хозяйка оставила на столе без присмотра.
- Так, Галина Яковлевна, люфт руля... Недопустимый люфт. А педалька тормоза...
тонет под ногой. Боже мой! Колесо-то заднее "лысое"... И вы так ездите? Не
замечали? Кагарлицкая поняла: прорваться в аэропорт на машине мимо этого
мастодонта в милицейской форме ей нынче не суждено. Дернулась нервно.
- Я могу вернуться в город? - Она была готова перейти на мат и перешла бы,
почувствуй со стороны инспектора малейший намек на грубость. Но тот был паточно
вежлив.
- Советую немного подождать. Скоро, - Толкач взглянул на часы, - ровно
через тридцать минут в город пойдет оперативная машина. Вас довезут.
Кагарлицкая задохнулась от злости.
- У меня своя машина!..
Толкач смотрел на гневливую женщину с неподдельным недоумением.
- То, что вы называете своей машиной, в данный момент - просто колесница
смерти. Вам хочется свести счеты с жизнью? Пожалуйста... но без участия ГАИ...
- Мне что, так и бросить машину здесь? На разграбление?
Толкач не обиделся.
- Не стоит волноваться. На штрафной площадке ваша "девятка" простоит, как
в сейфе. Через три часа я сменяюсь. И уж ради такой красивой женщины, как вы,
сам устраню недостатки. Чтобы вы не пожаловались на меня полковнику Балясину. На
мою нечуткость. Вы ведь с ним хорошие знакомые, а я - нет. С "лысым" колесиком,
пока нет дождя, до города вы доберетесь. А там и смените в гараже.
В словах инспектора Кагарлицкая уловила ту же степень насмешливости,
которую сама пыталась вкладывать в свои вопросы. Впрочем, у неё уже созрело
решение.
- Хорошо, я ухожу. - Взглянула на часы: - Буду здесь часа через четыре.
Надеюсь, вы тогда позволите мне забрать машину?
Кагарлицкая круто повернулась и, широко шагая ("Конь-баба", - подумал
Толкач, провожая её взглядом), двинулась по шоссе в сторону города.
Опытная в делах, подобных ныне приключившемуся с ней, журналистка уже
поняла, что под пустяковыми предлогами ей просто закрыли дорогу в аэропорт. Ко
всему ни туда, ни оттуда не прошел ни один рейсовый автобус, а поперек дорожного
полотна стоял самосвал. Значит, там действительно происходило нечто такое, что
ФСБ и МВД пытались скрыть от посторонних глаз. Но именно поэтому туда и нужно
попасть. Приключение обещало стать сенсационным. А это, помимо признания её
репортерской настырности, сулило и материальные выгоды. Тореадор, смелее в бой!
План проникновения на аэродром родился мгновенно.
Пройдя с километр, Кагарлицкая свернула в лесопосадку. Идти было непросто,
но, слава Богу, - низкие каблуки. Еще километр - и налево, по полю, вдоль
колючей проволоки, отгораживавшей аэродром от лугов. Вдали в жарком мареве
дрожали контуры строений. Чуть ближе, на бетонных постаментах, стояли
серебристые цистерны с горючим.
Пригнувшись, Кагарлицкая поднырнула под единственную сохранившуюся на
столбах нитку колючки и сразу оказалась на летной территории. На полосатом
столбике болталась покосившаяся табличка. На ней - облезлая надпись:
"Проход воспрещен".
Раз есть такое уведомление, значит, можно спокойно идти дальше.
За цистернами Кагарлицкая обнаружила домик красного цвета - заправочную
станцию. У домика стоял бензовоз - длинный, задрипанный, с надписью "Огнеопасно"
вдоль бока.
У бензовоза возился с толстым гофрированным шлангом водитель - занюханный
работяга в спецовке.
Кагарлицкая подошла к нему.
- Слушай, парень. Что у вас тут творится? Захват?
- А ты кто такая?
- Пресса.
- А что же ты тута, а не там?
- Там начальства хватает, а оно уже читателям надоело. Надо ведь когданибудь
услыхать мнение простого человека.
Однако занюханный мужичишко был не так прост, как показалось журналистке.
- Ты, мать, петли не скидывай. Если что нужно, так прямо и говори.
Деловая хватка мужика понравилась Кагарлицкой. С такими просто ладить.
- Нужна информация.
- Понял.
- Где террористы?
- Интересует? В вертолете они.
- Как туда добраться?
- Не знаю, не знаю. А вообще-то, я туда сейчас еду. Заправлять "стрекозу".
- Подвезешь меня к вертолету? Кагарлицкая раскрыла сумочку, вынула
стотысячную купюру. Протянула водителю.
- Сто?! - Мужичок не скрыл возмущения: - Ты что, мать, взбесилась? За сто
я могу бабу, конечно, если она попросит... Ну, ты понимаешь... Но убить её - ни за
что!
- Да не прошу я меня убивать! - Кагарлицкая начинала злиться. Два упрямых
мужика в один день даже для очень терпеливой женщины слишком много. - Мне нужно
добраться до вертолета. Разве сто - мало?
- Ты все же дура. Эти чечены там тебя уконтропупят, а я потом всю
оставшуюся жизнь твой синенький трупик вспоминать? Так?
Кагарлицкая сдержалась.
- За сколько ты согласен меня...
Водитель оказался нахалом. Оглядел её, осклабился.
- Тебя? Да за бесплатно.
- Пошел ты, кобель бесхвостый. За сколько готов убить?
Водитель плюнул на ладонь, пригладил вихор, вылезший из-под кепки.
- Сто. И не наших. Этих. Короче, сама знаешь...
- Поехали.
Кагарлицкая выскочила из кабины заправщика, когда машина собиралась
отъехать от вертолета. Она видела, что полковник Мацепуро - легендарный по
местным масштабам спецназовец, которого она знала в лицо, - уже уходит.
Пригибаясь, пробежала к открытой двери. Размахивая удостоверением крикнула:
- Я пресса! Пресса!
- Давай! - Дудар Индербиев, стоявший у открытой двери, наклонился и подал
женщине обе руки. - Пресса - хорошо!
Кагарлицкая протянула ему навстречу пальцы, на которых алым лаком полыхали
ухоженные ногти.
- Ай, пресса! Ай, молодец! Как удачно пришел!
Дудар поднял её, как пушинку, рванул вверх и втянул в вертолет.
Крикнул громко:
- Э, Рахман, к нам баба пришла. Очень хочет!
Мацепуро уже отошел от машины шагов на пять. Когда обернулся, поделать уже
ничего не мог: ноги журналистки исчезли внутри вертолета.
Лопасти винта медленно раскручивались. Легкая зыбь бежала по щетине сухой
травы.
Мацепуро пытался вернуться, но Рахман расставил в стороны руки. Опираясь о
раму дверного проема, стоял и улыбался.
- Отпустите женщину! - Мацепуро старался перекричать нараставший грохот
двигателя.
Рахман хохотал. Выставив вперед руку, согнутую в локте, ударил по сгибу
ребром ладони.
- Во! Она сама к нам пришла!
И захлопнул дверь.
Несущий винт, сверкая клинками лопастей, со звоном рубил горячий воздух.
Пригнувшись, Мацепуро отбежал в сторону. Вертолет медленно оторвался и
завис над землей.
- Все, поехали! - Дудар подошел к Кагарлицкой вплотную. Рывком сдернул с
её плеча сумку. Кинул, не глядя, Язиду.
- Проверь! Может, она шпион.
А сам, засунув палец-крючок за ворот полупрозрачной модной блузки, что
было сил дернул вниз. На пол посыпались перламутровые пуговки. Упали и,
сотрясаемые вибрацией, запрыгали к правому борту.
Глазам Дудара открылся стильный бюстгальтер белого цвета, красиво
облегавший грудь.
- Гь-ы!.. - промычал из-за спины Дудара Юсуп Гехаев. - Хорош баба!
- Раздевайся! - Голос Дудара дрожал от возбуждения.
Схватившись за горло, Кагарлицкая отшатнулась.
- Отстаньте! Я пресса!
Дудар схватил её за волосы - тут же врезал звонкую оплеуху по правой щеке.
- Прессу нам что, делать нельзя?! Давай! А то убью!
Он ещё раз дернул за блузку, разрывая в клочья тонкую ткань.
От летчика вышел и прошел в глубь машины Рахман. Увидел Дудара, уже
успевшего сорвать с Кагарлицкой одежду.
- Что делаешь?
- Интервью. Хочу взять интервью, командир! - Дудар говорил так, чтобы
женщина его поняла. - Она очень согласна. Дает. Всем дает. Правда, пресса?
Он замахнулся. Предчувствуя новый удар, Кагарлицкая испуганно сжалась.
- Видишь, Рахман, она хочет. Даже дрожит. Горячая...
- Ладно. - Рахман отодвинул плечом Дудара. - Первый я. Мне около летчика
быть надо.
- Смотри, Рахман, осторожно.
- Что так?
- Может, у неё сипилис.
- Почему так думаешь?
- Смотри, какие прыщи.
- Это у неё грудь! Без номера.
Грудь у Кагарлицкой была красивая, развитая, упругая. Но поиздеваться над
полонянкой - разве не забава для настоящего джигита?
Боевики загоготали, довольные своим уменьем шутить, довольные добычей.
Первая - самая трудная - часть их плана прошла успешно. Даже с плюсом. А плюс -
это дармовая баба к миллиону захваченных долларов.
Надолго возле дамы Рахман не задержался. Вернулся в кабину, поддергивая
брюки.
- Это что?
Рахман взял двухлитровую бутылку "пепси".
- Поставь на место! - сказал Чигирик отрывисто, будто команду подавал.
Рахман засмеялся.
- Частная собственность, да? Уважаю.
- Да, частная собственность. Сыну купил, не тебе.
Рахман поставил бутылку на место и сходил к чемодану с деньгами. Открыл,
небрежно выдернул из пачки сотенную бумажку. Вернулся к пилоту. Протянул купюру.
- Возьми. Купишь сыну сто бутылок. Эту я забираю.
Он крутанул пробку. Жидкость зашипела, обостряя жажду. Рахман приложил
горлышко ко рту. Сделал несколько жадных глотков. Вытер губы ладонью. Вышел к
своим.
- Кто хочет пить?
Пить хотели все. Игры с женщиной выжали из их тел много влаги. Один за
другим боевики прикладывались к бутылке. Кагарлицкая сидела на полу у борта,
растерзанная, жалкая...
Чигирик сосредоточенно держал курс на северо-восток Чечни, к озеру Будары.
Он понимал, что направление полета неизбежно будет меняться. И вводные станут
поступать неожиданно. А противиться он не должен. Об этом его предупредил
полковник спецназа. "Выполняй все, что прикажут. Не играй с опасностью!"
Вспомнив совет, Чигирик горько усмехнулся: будто весь этот полет от начала
и до конца, которого пока не видно, не есть игра с опасностью.
Неожиданно кто-то коснулся его плеча. Чигирик обернулся. За спиной стояла
женщина. Она стыдливо прикрывала тело остатками порванной одежды. Лицо с
опухшими глазами было перемазано краской - черной от ресниц, красной от помады.
Откуда появилась мадам на борту? Как её протащили с собой террористы? Почему её
не освободили в момент выдачи заложников?
- Там! - Женщина кричала, будто опасалась, что пилот её не услышит. - Все
они... Лежат... упали...
Чигирик кивнул и утопил кнопку на ручке управления. Вышел на радиообмен с
вертолетами сопровождения.
- "Рапира", "Рапира", я "Щит". Как слышите?
- "Щит", я "Рапира". Слышу отлично. Что у вас?
- "Рапира", не могу сказать точно. Но веселые ребята успокоились.
И тут же голос "Рапиры", бывший по-официальному холодным, наполнился
эмоциями:
- "Щит", срочное приземление. Срочное! Мы тут же подсядем к вам. "Щит",
как понял? Иди на приземление.
Ровно три минуты ушло на то, чтобы возле севшего в степи вертолета
опустились два других винтокрыла.
Крепкие мужики в круглых шлемах-"глобусах", в тяжелых бронежилетах, с
автоматами "вал", удобными и скорострельными, выскакивали на землю и бежали к
"Мишке" Чигирика.
Последним высадившимся вместе с группой захвата был полковник Мацепуро.
Рахман открыл глаза и увидел склонившегося над ним человека, то и дело
терявшего четкость очертаний. Лицо его показалось знакомым. Облизал сухие губы.
Вздохнул горестно.
- Ты нехороший человек, переговорщик. Нехороший. Ты меня обманул.
Мацепуро встряхнул боевика за плечо, помогая ему вернуться к жизни.
- Нет, Мадуев, я тебя не обманывал. Перехитрил - другое дело.
- Обманул. - Рахман уныло твердил свое.
Мацепуро ещё раз встряхнул его.
- Давай-давай, просыпайся. Я тебя не обманывал. Деньги ты получил? -
Крепкая рука приподняла Рахмана, посадила на землю. - Получил. Один миллион,
верно? Ты их даже тратить начал. Вертолет я тебе дал? Дал. А вот дальше - твоя
глупость. Я тебя просил отбирать воду у вертолетчика? Просил?
Рахман сидел и теперь уже сам потряхивал головой, стараясь выгнать из
мозгов балдеж.
- Нет, я тебя этого делать не просил. - Мацепуро продолжал: - Стояла у
человека бутылка, ты её даже купил. И не я вам лил воду в глотки. Не я. А вот
ты, Рахман, ко всему, что было, стал ещё худшим подонком. Мы договорились:
отпустишь всех. Всех! Вместо этого ты захватил дуру-бабу. Верно?
Чигирик, стоявший неподалеку, слушал разговор полковника с боевиком и не
понимал - к чему убеждать бандита? Зачем с ним спорить, что-то доказывать. И
вдруг пришло понимание: полковник старался внушить преступнику, что во всяком
деле есть правила. Во всяком, и договор, который ты с кем-то заключил, не просто
обычный треп. Даже в противоборстве следует различать прямой обман и хитрость.
- Я все равно тебя убью. - Рахман окончательно пришел в себя, и к нему
вернулся его обычный гонор.
- Это потом. Договорились?
Мацепуро отошел от террориста. Приблизился к Глущаку.
- Федя, у тебя есть "горючее"? Надо "растормозиться".
- "Смирновская"; "Жириновка", "Брынцаловка". Что тебе?
- Только не политическое. Лучше уж самопальной, что твой батя гонит.
Глущак принес заветный чемоданчик, достал алюминиевую фляжку и налил до
краев граненый стакан. Мацепуро осторожно принял его и выпил легко, точно воду.
Глубоко выдохнул и вернул стакан майору.
- Все, ребята! По коням. Поскакали! Три вертолета разом взлетели в воздух.
- Дайте грешнику в юность обратный билет, я сполна заплатил за дорогу...
Тяжеловес, лежавший на верхних нарах у окна, вполголоса тянул незатейливую
песню. Но даже от этого полузвука по камере плыл гул, будто барабан ухал в
бочке.
- Топтыгин! - взмолился кто-то с нижнего яруса, обращаясь к певцу. - Будь
другом, дай поспать.
"А ведь и в тюрьме можно жить, - подумал Полуян. - И потолковать есть с
кем. И суждения у людей здесь по всем вопросам прямые, честные.
Кто что думает, так и глаголет. Баланда - говно. Законы российские -
погань. Менты - шкуры. Прокуроры - цепные псы. И тому, кто говорит такое, ртов
не заткнешь, срок не прибавишь. Это просто чудо. Вольница за решетками! Вольница
потому, что люди уже от всего избавлены и терять им нечего".
Поначалу Полуяну было диковато, если к нему и старцы, набиравшие в
послужной список по пять-шесть ходоков зону, и юнцы, начавшие отсчитывать срок
первой отсидки, обращались на "ты". Потом он понял: обращение на "вы" в
заточении ненужная и даже вредная роскошь. "Вы" - это нормально звучит в месте,
где один числится в законных начальниках, а другой по тому же закону - дурак. В
тюремной камере "ты" - завоевание демократии, загнанное за колючую проволоку, за
бетонные стены и стальные решетки. Здесь даже к паханам не обращались на "вы",
подчеркивая равность сидячего положения.
И ещё одно - свободное время. В камере разговоры велись без перерывов.
Неторопливые, философские. И люди проявлялись в своих словах, в суждениях,
проявлялись интересно и полно. Чаще всего Полуян беседовал с чеченцем Вадудом.
Однажды Полуян задал дурацкий вопрос, который его всерьез интриговал.
- Вадуд, ты вор в законе?
Чеченец весело засмеялся. Вытер слезу, накатившую на глаза.
- Ты веришь, что здесь есть такие? Не обманывай себя. Сегодня воры в
законе - члены правительства, чиновники всякие. Им воровать позволяет закон. А я
просто честный вор.
Полуян усмехнулся. Вадуд поглядел на него обиженно.
- Честный вор, смешно, да? А я ничего не брал у бедных. Я не говорил
никому: "Дайте мне деньги, верну двести процентов". Не я ваучеры придумал. Не я
народное добро распродал под эти дурные бумажки. Настоящий вор в законе в тюрьму
не садится. Потому что законы пишет сам.
- За что же ты сидишь?
- По ошибке. Когда меня сажали, то думали, я не знаю, что такое закон. А я
знаю. Закон - бумажка. Он слов не понимает. Понимают слова люди. Они могут
посадить и выпустить, а закон будет молчать.
- Почему тогда сидишь?
- Хороший вопрос, дорогой. Моя беда - попался плохой прокурор. Дурак. Ему
предлагали деньги - не взял. Разве умный? Очень глупый. Я скоро выхожу, а он уже
не работает. Заменили умным.
- Считаешь, умный тебе поможет?
- Почему считаю? Уже помог. Он умеет считать лимоны. - Вадуд засмеялся,
довольный своим остроумием. - Мы ему привезли целый ящик. Он взял. Теперь сам
придет дверь открывать. - И вдруг неожиданный вопрос: - Слушай, Полковник,
может, тебе деньги нужны? Скажи сколько. Сто тысяч? Двести? Долларов,
дойчемарок? Скажи, в каком банке открыть счет, его откроют.
- Денег не надо.
- Обижаешь. Я от чистого сердца. Как ты, когда не захотел в Чечне воевать.
- Не надо. Подумай сам: я сделал все потому, что иначе не мог. Получу
деньги, станет выглядеть, будто меня купили.
- Никто не узнает.
- Почему никто? Я узнаю, разве этого мало?
- Хорошо. Ты считай, что теперь мой кунак. Попадешь в Чечню, скажи, что
твой друг - Вадуд Закаев. Будь уверен, ни один волос не упадет с твоей головы.
Если кто-то позволит ему упасть, потеряет голову вместе со всеми волосами. Вадуд
дружбу ценит.
Их разговор прервал возмущенный голос с нар у стены.
- Кукуй, гад ползучий! Я тебя удавлю! Опять газуешь?! И без того дышать
нечем!
В камере дружно захохотали. Особенно веселились те, до кого ещё не
докатилась волна удушающей вони.
- Откуда в тебе, подонок, - продолжал возмущаться тот же голос, - столько
отравы? Жрешь, как и все...
В перепалку вмешался Вадуд.
- Завтра попрошу принести пробку. Заткну ему газомет.
- Э, не надо! - теперь уже говорил Тэтэ. - Тогда этот гад всех
перестреляет.
Снова хохот. Нет, и в тюрьме можно жить!
Собственные суждения Вадуд имел и по поводу национального вопроса.
- Если брать русского человека, допустим, тебя, Полковник, то ты хороший.
Но всех русских в целом, - Вадуд развел руками, словно пытался охватить нечто
огромное, - всех русских я не очень люблю.
- Почему? - Полуян никак не проявил обиды, которая невольно возникает у
человека, если задевают его национальные чувства.
- Скажи, Полковник, что главное у кавказцев? - Вадуд решил подойти к теме
издалека.
- У кавказцев? Думаю, умение вести застолье. Тосты, веселость.
Вадуд вскинул обе руки к голове, будто призывал в свидетели небеса.
- Слушай, кто тебе сказал, что грузины - кавказцы? Такие же христиане, как
русские. Столько же среди них евреев. Я спросил о горцах.
Полуян пожал плечами, показывая, что ответить затрудняется.
- Гордость, Полковник. Кавказский человек - гордый человек.
- Согласен. Но разве у меня гордости меньше, чем у тебя? А я - русский.
- Э, - Вадуд укоряюще погрозил пальцем. - Я в самом начале сказал: не о
тебе разговор, о вашем народе.
- И почему ты считаешь, что у н а ш е г о народа нет гордости?
- Такая у вас религия. Почти пролетарский интернационализм. Иудей на вас
плюет. Католик - тоже. А вас попы учат: для православного нет еврея, нет
русского. Все едины перед богом. А ты спроси еврея. Он так думает? Затем ваша
вера учит, что всякая власть от бога. И вы поклоняетесь каждому, кто сел вам на
шею. Царь сел - царю. Сталин - Сталину. Горбачев - Горбачеву. Ура ему! Ельцин? В
ноги ему поклонимся. Все они для вас земные боги. А ваши политики вас презирают.
Ты меня назови бараном - я тебя зарежу. Теперь вспомни, как у вас выбирали
Государственную думу. Кандидат Иван Рыбкин, вроде был русский человек, а для
своей агитации на выборах взял взял быка Ваню и корову Марусю. Они мычали,
изображая голос вашего народа. Смотреть на себя в виде скота и слушать мычание
быка - вот чего вы заслужили!
Вадуд замолчал, посмотрел на Полуяна. Тот молчал.
- Не обижайся. Полковник, ещё раз скажу: я не о тебе. Ты самостоятельный,
умный, сильный. Другие ваши сами очень хотят быть толпой. Стадом. Таким больше
нравится, если государь-батюшка позволит им ему публично ручку пожать. У нас к
себе такого отношения ни один чеченец не позволит. Вы же терпите, когда вас
пасут.
Полуяна подобные рассуждения задевали за живое. Сильно задевали. Только
командирская привычка сдержи
...Закладка в соц.сетях
