Жанр: Боевик
День джихада. Зарево над Аргуном.
...мне нельзя. - Салах прижал ладонь к животу. Он выпил бы и не
опьянел, но в компании с незнакомыми людьми пить не считал возможным.
- Тогда посидите с нами, послушайте. Может, сами примете участие.
Салах никогда не был разговорчивым. Особенно не любил беседовать с
учителями. Прежде всего из-за их искренней убежденности в праве изрекать
абсолютные истины.
Возникла эта неприязнь давно, ещё в советские годы.
Салах ехал в служебную командировку из Ферганы в Ташкент. В купе рядом с
ним оказалась черноволосая, ещё не старая женщина с запоминавшимся лицом.
Природа с ней сыграла злую шутку: сперва слепила красавицу, потом смяла первую
лепку, изуродовав только что созданную красоту. То есть все черты лица были как
бы шаржированными: нос сбит набок, к тому же приплюснут с кончика; нижняя губа
залезла на верхнюю; под носом чернела щеточка усов.
- Злата Марковна Шин. - Дама представилась без церемоний. - Учительница
рисования. А вы?
Она сразу взяла на себя обязанности судьи, которому поручено вынести
вердикт.
- И какое у вас звание? Я в звездочках не разбираюсь.
- Старший лейтенант.
- Смотрите, даже старший? - Это Злата Марковна пошутила. - Между прочим, я
так и думала. Крошечные звездочки обычно у лейтенантов. Верно?
Она словно изучала жука неведомой породы и запоминала его видовые
признаки.
- И что же вы кончали?
- Высшее командное военное училище.
- Даже высшее?! - Удивление было искренним и неподдельным. - И зачем же?
Разве для войны требуется высшее образование?
Салах смолчал. Собеседница это поняла по-своему.
- Вы обиделись? Но у меня не было желания вас задеть. Я демократка и не
привыкла менять свои взгляды только потому, что они кому-то не нравятся. Я бы
ещё и не то могла сказать о военных...
Разговор с учительницей доставлял Салаху мало удовольствия. С одной
стороны, дама вроде бы показывала широту своих взглядов и их самостоятельность,
но с другой - явно старалась уколоть собеседника посильнее. Потому он счел
нужным сказать:
- Я не обидчивый. Можете говорить. Всегда лучше знать о себе правду, какой
бы она ни была. Разве не так?
Дама приняла вид гордого обличителя.
- Вы, военные, а точнее офицеры, должно быть, относите себя к
интеллигенции...
Салах никогда не задумывался над тем, куда относить себя. Он считал, что у
профессиональных военных особый статус в обществе, вот и все. А интеллигенты они
или нет - определять не пытался. Понимал: только начни уточнять - утонешь в
определениях.
Коли причислить себя к интеллигенции, придется выяснять - к какой? К
творческой или научно-технической? Какие там ещё градации имеются? Поэтому он
считал: социальное положение - военнослужащий-профессионал. А в порядке
уточнения мог добавить: младший офицер. Уже не рядовой Швейк, но пока ещё и не
полковник Шредер. Однако свою точку зрения излагать не стал и только кивнул: да,
мол, причисляю себя...
- А вот этого делать не стоит. Интеллигентность означает гуманность
профессии. Интеллигент - гуманист в высоком смысле слова. А ваше военное дело -
антигуманно... Ни один военный не может быть отнесен...
Поскольку Салах полемистом не был и опыта споров такого рода не имел, ему
пришлось туго. Все же возразил:
- Вы отказываете в праве на интеллигентность таким людям, как Лермонтов,
Пржевальский, Арсеньев? Все они, как известно, были офицерами.
- Я думаю, они стыдились своих погонов.
- А вы не стыдитесь считать себя демократкой?
- Нисколько. Я горжусь этим и делаю все, чтобы в моих учениках не
проявлялись агрессивные наклонности. Вся эта милитаризация, весь ваш патриотизм,
увлечение блеском формы - это не для умных людей...
Кончилось тем, что Салах встал и вышел из купе. Спорить, когда тебя не
слушают, противно. На душе сделалось муторно. Он представил, какое "доброе,
вечное, разумное" сеет такая наставница в умах ребятишек в своей школе: "Учись,
Ванечка, инженером станешь. Не будешь учиться - в офицеры возьмут".
- Садитесь-садитесь, - просил Родион Павлович, чуть ли не умолял.
Салах возражать не стал. Присел.
- Так на чем мы остановились? Ах, да... Вы, Федор Федорович, сказали, что
стоите за Советский Союз.
Географ утвердительно кивнул.
- Жаль, но концептуально я не согласен с вами. - Родион Павлович
разочарованно развел руками. - Лично я категорически против всяких новых
объединений.
- Почему?
- Слава богу, Россия перестала быть провинцией Армении и колонией Грузии.
Теперь пусть поживут сами. Главное, пусть не лезут в наши дела.
- А они лезут? - Географ скептически усмехался.
- Федор Федорович, вы что?! Лезут - и ещё как. Мне лично, к примеру,
безразлично, кого армяне в очередной раз выберут президентом. Это их армянское
дело. Но когда перед нашими выборами приезжает в Москву их нынешний главный...
пейджер... как его? Вроде бы Петросян, верно? Так вот, он приезжает и дает нам,
избирателям, указание, за кого надо голосовать. Тут уж извините, лично я - во! -
этому пейджеру!
Родион Павлович ударил ребром ладони по локтевому сгибу, изображая нечто
телесное, у мужчин прикрываемое брюками. Этот жест учитель истории либо пронес с
собой через всю жизнь из детства, либо высмотрел и перенял у своих учеников.
- А как вы на все это смотрите, Денис Дорофеевич?
Доктор встрепенулся и выплыл из состояния легкого обалдения после
выпитого.
- Беда в том, Родион Павлович, что подобные проблемы далеко не всех
сегодня тревожат. Мы до сих пор не проснулись, не чувствуем себя народом. Каждый
из нас думает только о себе: надо мной не каплет, и ладно. А то, что тысячи
русских в Чухландии или в Латвии держат за публику второго сорта, нас не
волнует. "Не колышет", как теперь говорят. Евреи бы на нашем месте орали во весь
свет: холокост! Немцы взялись бы за оружие. Американцы послали бы в Балтику
корабли. А мы? Не народ, а одно слово - электорат! Где глашатаи русского духа? И
чей дух в Кремле?
- Зря вы так, Денис Дорофеевич. - Географ укоризненно покачал головой.
- Совсем не зря! - вскипел доктор. - Даже Булгаков заметил: шариковы! А
нам хоть бы хны!
- Тут вы не правы! - Родион Павлович аж взвился. - Говоря о шариковых,
Булгаков прямо указывал, кто их воспитывает. А вы этого в упор не заметили.
Вспомните, Шарик сам по себе был добрым, хотя и забитым. Он хорошо относился к
людям, боялся дворников и швейцаров. Теперь скажите, кто трудился над
воспитанием Полиграф Полиграфовича? Некий Швондер. Фигура зловещая и
символическая. Вроде Якова Свердлова. Это их идеи вдохновляли Шарикова на
агрессию. И ещё обратите внимание: русский интеллигент, создав живое существо,
отдал право лепить его дух и мораль именно Швондеру. Почему? Да потому, что это
в стиле русской интеллигенции отдавать свои творения в руки настырных швондеров.
И не надо мне говорить о шариковых. Обратите первое внимание на швондеров! Вот
тогда и определимся! Все Горбачев... его маму! Из-за него Россия угасает как
объект истории. На наших глазах... Ты куда, Степа? - Супруг заметил, что его жена
поднялась с места.
- Пойду в коридор, подышу.
- Иди. Так на чем мы замерли? Географ бесстрастно напомнил:
- Вы начали о Горбачеве. А я хотел по этому поводу возразить. У него не
было намерений губить страну. В этом я убежден.
- Простите, Федор Федорович, но историки судят по результатам, а не по
намерениям. Если хирург решил удалить аппендикс, разрезал мне брюхо и сказал, не
знаю, мол, что делать дальше, - так это не врач, а дерьмо. Мне плевать, что
замышлял Горбачев, о чем ему шептала по ночам его благоверная супруга Раечка,
потому что результаты его дел куда страшнее, чем нашествие Мамая.
- Не надо его судить, Родион Павлович. - Географ добивался примирения. -
Всех по местам расставит сама история.
- Мне плевать на то, кого и на какие места она поставит. Мне сегодня куда
важнее другое. С момента, когда Горбачев нацепил комсомольский значок, и до
последнего своего президентского дня он пил и жрал, отдыхал за границами со
своей сраной Раечкой за мой счет. За счет моих товарищей, с которых регулярно
драли партийные взносы. Драли, чтобы профессиональные борцы за идею социальной
справедливости - всякие горбачевы, яковлевы, лигачевы - жировали за кремлевской
стеной, не зная трудностей. Я по убеждениям был и остаюсь коммунистом. И по гроб
жизни буду эту сволочь считать своими должниками.
- Вы их ненавидите? - Федор Федорович говорил укоризненно. - Для
интеллигента это недостойно.
- Да, ненавижу. Как глистов, которые сосут соки и постепенно губят те
организмы, в которых обосновались...
В купе вернулась Степанида Сергеевна, выходившая в коридор. Тихо прикрыла
дверь. Свистящим полушепотом сказала:
- Мужчины, вы все о политике, а тут такие дела...
- Что тебе натрещали сороки? - Родион Павлович встретил сообщение с
насмешкой.
- Два дня назад в поезде черные... - Она встретилась глазами с Салахом,
смутилась, но не умолкла: - Ну, лица кавказской национальности...
Салах молча встал и вышел из купе. Тут же поднялся со своего места и
последовал за ним Родион Павлович. Подошел к Салаху.
- Вы уж извините... Баба есть баба. Могла бы, конечно, и поумней быть. Какникак
- учительница.
- Не надо извиняться. Ваша жена сказала, что думает...
- И все же... поймите, не одна она виновата. Нас тащат к диктатуре. Если
быть точнее, уже неё затащили. А у диктатуры особенность - она не может обойтись
без врагов. Если врага нет, его выдумывают. А как иначе? Как можно допустить,
чтобы народ спрашивал власть: "Врагов нет, а, почему живем плохо?" Враг должен
быть. Он был у Сталина, у Мао Цзедуна. Есть у Ельцина. У Саддама Хуссейна.
Только у дурака Горбачева врагов не было. И его сжевали собственные друзья. Вы
думаете, Джохар Дудаев не нужен Ельцину? Нужен! И ещё как! Есть враг, есть
война. Ты в ней либо победитель, либо миротворец. Во всех случаях - человек
великий, незаменимый. Ишаков на переправе не меняют. Так можно сказать?
Приехав в Ковыльную, Полуян на другой же день пошел в милицию. Надо было
оформить и получить общегражданский паспорт вместо офицерского удостоверения
личности. Затем следовало прописаться, хотя в демократической России этот акт
элегантно именуют "регистрацией проживания".
В предбаннике райотдела милиции, где за стеклянной стеной, словно в
аквариуме, сидел дежурный, Полуян столкнулся с подполковником в старой, но
хорошо отглаженной милицейской форме.
Подполковник пристально вгляделся в вошедшего, стараясь угадать, почему
ему показались знакомыми черты этого человека. И вдруг спросил растерянно:
- Полуян?! Игорек, неужто ты?
- Сурмило! - Полуян развел в стороны руки. - Степан!
Они обнялись, тиская друг друга, похлопывая по плечу. Пять лет,
проведенные в школе за одной партой, списывание контрольных, один комплект
шпаргалок на двоих - такое что-то да значит в жизни.
- Пошли. - Сурмило взял Полуяна под руку и повел в кабинет на второй этаж.
- Ты в Ковыли совсем или так, наездом?
- Похоже, совсем. У меня... неприятности...
- Не надо, Игорь. Мы здесь тоже газеты читаем. Пойдешь ко мне в милицию?
Большой должности не обещаю - сам не велик кулик, но место найду. Гарантирую
полную самостоятельность.
В генетических корнях Сурмило было нечто калмыцкое: приплюснутый нос с
широкими крыльями, лицо круглое, будто очерченное по ободку тарелки, редкие
брови, жиденькая щетина на щеках, которую он старательно выбривал, толстые губы...
Можно сказать, весь он походил на барсучка: узкие глаза, короткие пухленькие
руки... И только встречаясь с ним напрямую взглядом, можно было почувствовать, что
в этом маленьком округлом теле скрыта изрядная доля хищности. Из-под прищуренных
век Сурмило глядел на мир так, словно постоянно высматривал добычу, а его белые,
ровные и острые зубы готовы были вонзиться в неё в любой момент.
Существуют выражения: "иметь два лица", "жить двойной жизнью". Они
достаточно образны и недостаточно точны в количественном отношении, чтобы
охарактеризовать жизнь начальника отдела милиции подполковника Степана Сурмило
(в милицейском обиходе "подполковника СС"). Сурмило имел четыре лица сразу и вел
четыре жизни одновременно. И все это тесно соприкасалось, сплеталось воедино в
одном и том же человеке.
Появляясь пред очи начальства, СС подтягивался и становился предельно
послушным: "Да, здесь мы не доработали. Виноват. Постараюсь исправить положение.
Доверие оправдаю. Так точно. Будет исполнено".
В такие моменты СС расширял грудь и втягивал живот, обычно круглый, как у
сытого паучка. От этого в фигуре появлялась подтянутость и возникало некое
подобие талии. Начальству показное послушание нравилось, и оно относилось к
Сурмило благосклонно.
Перед подчиненными СС появлялся в другом обличии. Это был не столько отецкомандир,
сколько суровый и строгий "дядя со стороны", считавший, что во всех
недоработках, недоделках и промахах виноваты все, кроме него. И речи его
соответственно звучали по-иному: "Я это разгильдяйство выжгу каленым железом!
Ходите тут, как сонные мухи! Хватит протирать штаны, больше старания, больше
движения! Больше выдумки, наконец!"
Выдумку СС ценил высоко. В его отчетах она была видна даже невооруженным
глазом.
"Достигнут новый этап, - докладывал он на совещании руководителей органов
внутренних дел в УВД края, - в дальнейшем укреплении законности и правопорядка
на территории района. Особенно это заметно в области сокращения тяжелых
правонарушений. Истекший период характеризуется следующими показателями.
Заказных убийств - ноль. Умышленных убийств - ноль. Всего убийств - четыре.
Заметно повысились дисциплина и организованность личного состава подразделений..."
Правда, именно в этом месте начальник УВД перебил выступавшего.
- А вот мне, Степан Ильич, контрольно-оперативная служба докладывает, что
через пикет ГАИ в Ковыльной можно спокойно провезти и пушку, и танк. Прапорщик...
- полковник заглянул в свои записи, - прапорщик Турченко берет на лапу...
- Признаю вашу правоту, товарищ полковник. Здесь мы недорабатываем. Но об
этом я доложу чуть позже. - Сурмило сокрушенно вздыхал и продолжал докладывать:
- Изнасилований - ноль...
- На кой ты про эти нули сообщаешь? - задал ему однажды вопрос
недогадливый коллега из соседнего района. - Ноль - он и есть ноль. Пусто,
значит.
Сурмило пожал плечами, и на круглом лице появилось недоумение, мол,
неужели такие пустяки требуют объяснения?
- Если чего-то нет, значит, об этом надо говорить вслух и прямо. Нельзя
весь анализ сводить к двухзначным цифрам. - Он хотел добавить:
"Да, ноль - это ноль, но начальству приятно слышать, что где-то эти ноли
украшают статистику". Однако посчитал, что откровение не лучшее служебное
качество офицера милиции, потому и умолчал о самом главном.
Дома СС был тихим и покорным семьянином, его жена Антонина Матвеевна, бойбаба
огромных габаритов - сто шестьдесят сантиметров в талии, сто десять
килограммов живого веса на сто семьдесят пять сантиметров роста, - держала
полковника в твердой руке, иногда даже поколачивала его. Не так, чтобы
замордовать окончательно, а лишь для науки - не оставляя синяков и шишек. Любые
денежки, которые появлялись у супруга, она тут же выгребала из тайных
загашников, и они уже даже маленькой толикой не возвращались в руки хозяина.
Устраивали СС в отношениях с женой её полная фригидность и отсутствие
ревности. Дома Сурмило мог появляться два-три раза в неделю, и единственное, о
чем спрашивала милейшая Антонина Матвеевна мужа на пороге, было:
- Деньги принес?
Домашние отношения СС хранил от всех в большой тайне: есть ли дурак,
который пожалуется на жену за то, что та его поколачивает? Держал он в тайне и
то, что в трех разных станицах имел любовниц - пылких и добрых вдов, чьи сердца
отзывались на его ласку.
И все же все эти мелкие шероховатости личности Сурмило искупало главное:
он был служака и землю рыл, когда дело касалось службы. Вот только толковых
кадров не хватало - в милицию шли либо юнцы, прямиком из армии, либо те, кому
совсем уж деваться было некуда. Активность Сурмило и его войска была известна в
криминальном мире, и даже "залетные" предпочитали обходить район стороной. В
степных просторах совершать наезды на фермерские и колхозные хозяйства было
возможно, но уходить от преследования оказывалось крайне трудно.
В последнее время Сурмило беспокоила опасная, хотя и относительная
близость к Чечне. Трагедии Буденовска и Кизляра, в которых боевики по всем
статьям переиграли правоохранителей во главе с их министрами и директорами,
заставляли задуматься. Ковыльная была удобным местом для набега какого-нибудь
отчаянного чеченского диверсанта. Боевиков могло привлечь сюда отсутствие в
станице военного гарнизона и близость расположения вертолетного полка. К
авиаторам чеченцы испытывали особую ненависть.
Единственным прикрытием Ковыльной с юга был пикет ГАИ на въезде в станицу.
Но особых надежд на него Сурмило не возлагал по двум причинам.
Прежде всего потому, что начальник пикета прапорщик Турченко превратил
точку в место сбора дани с проезжавших Ковыльную иногородних машин. Пресечь
поборы раз и навсегда СС не рисковал - Турченко приходился роднёй, вернее,
свояком. Тронь его - и домашней войны не избежать.
Неожиданная встреча с Полуяном подвигла Сурмило предложить старому
приятелю место. Какую ещё тот найдет работу в Ковыльной, где уже и сейчас многие
ходят без дела?
Создать на месте пикета ГАИ полноценный блокпост мог только человек
энергичный, самостоятельный, имевший серьезный боевой опыт. Таких людей у
Сурмило не имелось.
- Насчет самостоятельности ты всерьез? - Полуяна заинтересовала именно эта
сторона предложения.
- Игорь, мое слово. Есть возможность, даже больше того - необходимость
создать крепкий заслон на въезде в Ковыльную.
- Разве его у вас нет?
- Есть обычный пикет, но он не выдерживает никакой критики. Туда нужен
хороший командир. С твердой рукой и ясным пониманием дела. Такой, как ты.
- Кто там сейчас начальник?
- Хорошо, Игорь. Говорю как на духу: мой свояк Турченко. Дерьмо мужик. Его
гнать сраной метлой...
- Так в чем дело?
- Откровенно? Мне моя баба глотку порвет. Турченко - муж её родной сестры.
Мне скажут, что его не топить, а спасать надо.
- Как же его уберу я?
- Придешь и прогонишь. Я дам тебе все факты. Ты с меня снимешь груз. Бабам
я скажу, что тебя рекомендовали из края...
- Хитер ты, Степан.
- Ничего не поделаешь. В наше время простота - хуже воровства.
- Какой штат?
- Десять человек. Вместе с тобой. Сейчас их там - семеро.
- Могу я сам подбирать мужиков?
- Даю карт-бланш. Только не откладывай. Раз, два - и за дело.
- Я ещё паспорт не получил.
- Беда-вода! Дам команду, тебе его домой принесут.
К пикету Полуян поехал на велосипеде. Еще издалека он увидел Могилу -
огромный курган, который лежал посреди степи. Он тянулся на полкилометра с
севера на юг и круто вздымал свои бока метров на тридцать в высоту.
В Ковыльной испокон веков ходила байка, будто в Могиле зарыты несметные
сокровища кипчакского хана. Даже имя его называли - Ахмад. О том, что кто-то не
раз пытался искать клад, свидетельствовало множество ям, нарытых в разных местах
по склонам. Однако для себя ещё в детстве Полуян сделал вывод: насыпать такую
гору, чтобы спрятать под ней богатства, люди не могли. Могилу создала природа.
Поэтому он ни разу не участвовал в экспедициях приятелей, которые искали на
Могиле удачи с лопатами в руках.
Дороги обтекали Могилу с двух сторон. Одна шла с юго-запада, другая - с
юго-востока. Неподалеку от пикета они сливались в тракт, который пересекал
Ковыльную и через степи вел в центральные области России.
Пикет стоял примерно в ста метрах от развилки ближе к станице. Домик из
глинобитного кирпича давно не белили, и он стал пегим: на грязно-белом фоне
желтели пятна разных размеров. В стороне от домика на кирпичном основании лежала
цистерна, снятая с автомобильного шасси. На ржавом боку виднелись остатки
надписи "огнеопасно", поверх которых черным печным лаком вывели слово "Вода".
Ближе к станице дорогу с обеих сторон поджимали крутобокие балки -
естественные впадины, рожденные дождями и подвижками почвы. В нормальном
государстве и в нормальных условиях наличие такого рода препятствий на
расположение блокпоста не повлияло бы. Но в стране, где шла война и были
возможны нападения террористов на населенные пункты, точку, которая могла стать
рубежом обороны, стоило бы перенести за балки.
Подъехав к пикету, Полуян положил велосипед в кювет и двинулся к домику
пешком. У деревянного столика под примитивным навесом, который создавал некое
подобие тени, сидели два милиционера, голые до пояса. Их рубахи и бронежилеты
лежали рядом на скамейке. На крючке, вбитом в угловой столб навеса, виднелись
два подвешенных за ремни автомата.
Тракт, насколько хватал глаз, выглядел пустынно.
Заметив незнакомого человека, один из стражей порядка встал, поддернул
сползавшие брюки и пошел навстречу Полуяну. Рослый, крепкий, загорелый, он был
полон уверенности и властной силы.
- Тебе кого?
- Да вот пришел взглянуть на это хозяйство.
- Посмотрел? - Милиционер не выказал ни капли любезности. - Теперь гуляй
мимо.
Заметив, что Полуян не внял его совету, милиционер повысил голос:
- Что, не ясно сказано?
- Прапорщик Турченко, я угадал?
Озадаченный страж порядка растерянно вгляделся в гостя - не узнал и
спросил с подозрением:
- Чего надо-ть?
- Хожу, ищу работу. - Полуян поддержал нагловатый тон, предложенный
прапорщиком. - Говорят, вам здесь нужен начальник. Некий Турченко бездельничает.
Пора менять.
Штучки подобного рода не проходят даже в столицах. Офицеры контрольнооперативной
службы, выезжая на задержание мздоимцев в милицейских мундирах,
заранее готовятся встретить сопротивление вплоть до вооруженного. Встав на путь
незаконного промысла, стражи порядка перенимают худшие привычки криминального
мира и становятся не менее опасными, нежели рецидивисты-преступники.
А если говорить о провинции, да ещё глухой, вроде станицы Ковыльной, то
здесь вообще мало кто вспоминает о законе, предпочитая решать спорные вопросы
силой. А почему нет? Тем более, если за твоей спиной такая сила, как начальник
милиции?
- Не знаю, кто ты, - Турченко надвинулся на Полуяна, сильный и злой, - но
пошел ты отсюда, пока тебе не обломали ребра. - Подумал и добавил: - Здесь
блокпост, и я вправе все... вплоть до оружия...
- Это блокпост?! - Полуян пнул пивную банку, оказавшуюся под ногами. Та с
грохотом отлетела к куче мусора, набросанной рядом с домиком пикета. - Вот что,
мужики, или мы будем с вами служить, или заранее собирайте котомки. Я пришел
дать вам волю...
- Шукшин! - Прапорщик изобразил восхищение. - Поэма!
Он ещё ближе подвинулся к Полуяну. Тот не отступил ни на полшага.
- Это проза, Турченко. И не надо делать ошибок.
- Не пора ли тебе, гость дорогой, канать отсюда? Пока не случились
неприятности. Несчастный случай, к примеру. Кирпич упадет на голову?
- Что еще?
- А вот...
Глаза Турченко полыхнули огнем злости. Он схватил и сжал запястье левой
руки Полуяна железным хватом.
Это уже совсем не походило на шутку.
Полуян перехватил руку Турченко правой, крутанул её против часовой
стрелки, отставил левую ногу и, усиливая рывок всем телом, согнул прапорщика в
пояснице. Наращивая давление, заставил его вскрикнуть.
- Отпусти!
- Погоди, Турченко. Постой рачком и послушай. Мне кирпич на голову ещё не
упал, а над твоей уже повис. Контрольно-оперативная служба в краевом УВД на тебя
уже накопала кучу картошки. Года на три. Я пытался тебя вразумить. Сказал, что
пришел дать волю. Ты начал крутить хвостом, задухарился. Все. Между тобой и УВД
я вставать не буду. Меня прислали сюда из края, хотел тебе помочь, теперь не
буду. Разбирайся сам.
Полуян толкнул Турченко. Тот упал на колени в густую, как цемент, пыль.
Бросив побежденного, Полуян подошел к навесу. Снял с крюка автомат.
Отсоединил рожок магазина. Щелкнул затвором. Приложил дуло к глазу, посмотрел на
свет через канал ствола.
- Когда в последний раз чистили?
Полураздетый напарник Турченко внимательно следил за действиями гостя, без
сопротивления признав в нем будущего начальника.
- Фамилия?
- Сержант Тараненко.
- Почему в стволе ужи ползают?
Не понявший командирского юмора сержант растерянно хлопал глазами.
Полуян осмотрел автомат снаружи. На крышке ствольной коробки краснели
мелкие пятна ржавчины.
- В руки такое оружие брать противно. У него корь. Видите сыпь и не
лечите... Вой-йяки хреновы!
Турченко встал с колен, отряхнул брюки от пыли и начал одеваться. Натянул
на плечи рубаху. Накинул на голову кепи. Вынес из помещения оружейные
принадлежности. Подошел к столу. Взял автомат. При этом он все время бурчал
нечто невразумительное, перейдя от открытого сопротивления к демократическому
оппозиционному ворчанию.
Наведя на пикете шорох, обратив строптивого Турченко в христианскую веру,
Полуян вернулся в станицу только в сумерки. Шел к дому, ведя велосипед в руках.
На станичном стадионе - большом и пустом - заметил череду военных грузовиков под
тентами. Понял - на привал остановилась воинская часть, следующая в Чечню.
От полевой кухни тянуло дымком. То и дело громко фыркали моторы: водители
проверяли готовность машин.
Полуян подошел поближе и остановился в тени кустов сирени. Рядом звучала
гитара. На лавочке возле ограды сидели солдаты. Невидимый со стороны гитарист
щипал струны и пел нечто незамысловатое и меланхоличное. Полуян прислушался.
Конрад Блох оберфюрер СС,
Ковыряя в отбитом на фронте носу,
Опустился на землю с московских небес
И застыл на Арбатском широком мосту...
Полуяна поразили и настроение певца, и песня, которую он выбрал. Из уст
солдата было не привычно слышать подобное. Песня никогда не была шлягером,
звучащим как заклинание, вроде: "Я твой, я твой, а ты - моя, моя". И все же
певца слушали со вниманием. А гитарист задумчиво выводил:
Здесь фашисту ничто не бывало знакомо:
До Москвы он в войну не дошел.
Тем не менее остов Сгоревшего дома
Без большого труда он г
...Закладка в соц.сетях
