Жанр: Триллер
Дикие карты 02. Козырные тузы
...о сводчатыми потолками, компьютерными банками данных и верным дворецким,
который протирал пыль со всех его трофеев и готовил ему разнообразные яства. Писаки из
"Кош Комикс" придумали куда более лучшую жизнь, чем ему удалось создать для себя.
Он прошел мимо двух старых панцирей к самому последнему варианту, ввел код и открыл
люк. Очутившись внутри, Том закрыл за собой люк и отыскал кресло. Затем на ощупь нашел
ремни безопасности и пристегнулся. Кресло было широкое и удобное, с толстыми мягкими
подлокотниками и вкусным запахом кожи. Пульты управления для удобства доступа были
вмонтированы в оба подлокотника. Его пальцы с легкостью - давняя привычка - пощелкали
клавишами, включили вентиляторы, обогрев и освещение. Внутреннее убранство панциря было
по-домашнему уютным, пол и стены покрывал мохнатый зеленый ковер. В стены были
вмонтированы четыре двадцатитрехдюймовых телевизора, окруженных рядами экранов
поменьше и прочей аппаратуры.
Указательный палец левой руки нажал кнопку, и внешние камеры ожили, заполняя
экраны расплывчатыми серыми силуэтами. Том, проверяя изображение, тестировал фары,
убеждаясь, что все действует как положено. Порывшись в коробке с кассетами, вытащил
Спрингстина. До чего хороший мальчик Брюс! После того как кассета оказалась в магнитофоне,
помещение заполнила песня "Славные деньки".
Губы Тома тронула скупая тусклая улыбка. Он наклонился и рванул переключатель.
Откуда-то снаружи послышалось натужное гудение. Судя по шуму, открывающий дверь гаража
механизм требовал замены. На экранах он увидел, как в бункер сверху хлынул свет. На голый
земляной пол обрушился водопад снега и льда. Он сделал мысленное усилие; бронированный
панцирь оторвался от земли и начал подниматься к свету. Значит, Барбара Каско выходит
замуж за этого негодяя Стива Брудера. Ну и плевать. Великая и Могучая Черепаха собирался
задать перцу какому-нибудь чудищу.
Томас Тадбери давным-давно уяснил, что человеку нечасто дается второй шанс. Ему
посчастливилось - судьба еще раз свела его с Барбарой Каско.
Это произошло в тысяча девятьсот семьдесят втором, десять лет спустя после того, как он
видел девушку в последний раз. Тогда их мастерская все еще звалась "Телевизоры и
электроника на Бродвее", а Том служил там помощником управляющего. Он стоял за стойкой,
спиной ко входу, и поправлял какие-то полки, когда женский голос произнес:
- Прошу прощения.
- Да-да, - сказал он, оборачиваясь, - и остолбенел.
Ее темно-русые волосы стали намного длиннее - теперь они достигали середины спины
- и она носила затемненные очки в огромной пластиковой оправе, но глаза за дымчатыми
линзами остались все такими же голубыми. На ней был пестрый свитер и потертые джинсы, а
фигура ее к двадцати семи годам стала даже еще лучше, чем была в семнадцать. Он бросил
взгляд на ее руку и увидел на пальце только кольцо выпускницы колледжа.
- Барбара, - сказал он.
Она явно удивилась.
- Мы знакомы?
Том указал на значок колледжа имени Макговерна на ее свитере.
- Однажды ты даже выдвинула меня на пост президента, - сказал он.
- Я не... - На ее лице появилось недоумение.
Самое прекрасное лицо из всех, что он видел в своей жизни!
- Я тогда был стрижен под ежик, - продолжал Том. - И носил двубортный
вельветовый пиджак. Черный. - Он коснулся пальцами модных очков. - Оправа тогда была
другой. Весил я примерно столько же, сколько сейчас, но был на дюйм поменьше ростом. И
еще я так сходил по тебе с ума!
Барбара Каско улыбнулась. На миг ему показалось, что она так и не вспомнила его. Но их
взгляды встретились, и он поверил.
- Как поживаешь, Том? Сколько лет прошло, а?
Много, подумал он тогда, много. Целый век.
- Я - отлично.
В его словах была по меньшей мере половина правды. Головокружительнейшее
десятилетие Черепахи подходило к концу. Жизнь Тома стремительно катилась в никуда -
после того как застрелили Джона Кеннеди, он бросил колледж и с тех самых пор жил в
обшарпанной полуподвальной квартирке на 31-й улице. Том Тадбери с его убогой работой и не
менее убогой квартиркой ничего не значил в сравнении с его настоящей жизнью; все это было
той ценой, которую он платил за ночи и выходные, проведенные внутри бронированного
панциря. В школе он был угрюмым одиночкой со стрижкой "ежиком", уймой комплексов и
тайной силой, о которой знал один лишь Джоуи. А теперь он стал Великой и Могучей
Черепахой. Загадочным героем, знаменитостью, тузом из тузов и еще черт знает чем.
Разумеется, ей он ни о чем не рассказал.
Но почему-то это не имело никакого значения. Пребывание в панцире Черепахи изменило
Тома Тадбери, придало ему уверенности в себе. Десять лет он мечтал о Барбаре Каско, десять
лет он видел ее в своих горячечных снах, сожалел о своей трусости, воображал выпускной, на
котором так и не появился. Десятилетие спустя Том Тадбери все-таки преодолел робость.
- Ты потрясающе выглядишь! - горячо воскликнул он. - Я заканчиваю в пять. Давай
пообедаем где-нибудь?
- Давай, - кивнула Барбара и засмеялась. - А я-то все гадала, сколько времени тебе
понадобится, чтобы решиться позвать меня на свидание. Десять лет! Ты, наверное, только что
установил новый школьный рекорд.
Чудища ничем не лучше полицейских, решил Том: когда они нужны, как назло, ни одного
нет поблизости.
Вот в декабре было совсем другое дело. Когда он впервые увидел их? Долгое
сюрреалистическое путешествие по Джерсийскому шоссе в Филадельфию. Позади него
грохотала колонна бронетехники, впереди дорога была пустынна. Все словно застыло, лишь
ветер гонял газетные листы по асфальту. Вдоль обочин, словно призрачные города, тянулись
свалки ядовитых отходов и нефтехимические заводы. Время от времени они проезжали мимо
очередной кучки изнуренных беженцев, спасавшихся от Роя, и это были единственные люди,
которых они видели.
Все как в кино, Том даже не до конца верил в происходящее.
Пока они не встретились.
По спине у него побежали колючие мурашки, когда колонну нагнал андроид с вестью, что
враг совсем рядом и движется на Филадельфию.
- Вот так, - сказал Том Соколице, которая ехала на его панцире, чтобы дать отдых
крыльям.
Он успел только найти кассету "Криденс Голд" и вставить ее в магнитофон, как на
горизонте показалась черная волна инопланетных существ. В воздухе, насколько достигали его
камеры, кишели летуны - облако тьмы, похожее на стремительно надвигающийся бескрайний
грозовой фронт. Он вспомнил смерч из "Волшебника страны Оз" - как же ему было страшно,
когда он впервые смотрел это кино!
Под этой темной крылатой тучей двигались другие существа: ползли вперед на членистых
животах, ковыляли на метровых паучьих ногах, вязко перетекали с места на место, как Капля из
одноименного фильма, вот только героического Стива Маккуина что-то поблизости не
наблюдалось. Они покрывали дорогу от обочины до обочины и переливались через край - и
двигались быстрее, чем он мог вообразить.
Соколица взмыла в воздух, андроид набросился на врага, а с небес устремилась Мистраль
- голубая вспышка меж прозрачных холодных облаков. Том сглотнул, до упора вывернул
ручку громкости, и "Восход зловещей луны" рванулся к темному небу. Жизнь никогда больше
не будет такой, как прежде, - ему почти хотелось поверить в это. Может быть, этот новый мир
будет лучше старого.
Как стая перелетных голубей, Рой грозил затмить солнце и, как стая перелетных голубей,
исчез в мгновение ока. После этого первого незабываемого мгновения даже война миров стала
для него просто очередной задачей. То было скорее истребление, чем сражение, нечто сродни
уничтожению особенно жирных и мерзких тараканов.
Когти, клешни и отравленные клыки не причиняли его панцирю никакого вреда; кислота,
которую выделяли летуны, заляпала ему все объективы, но это была скорее досадная
неприятность, чем реальная опасность. Он вдруг поймал себя на том, что выдумывает новые,
изощренные способы убийства этих тварей, чтобы развеять скуку. Он подбрасывал их высоко в
воздух, разрывал пополам, сжимал в незримых кулаках до тех пор, пока они не превращались в
кашу. Раз за разом, день за днем, безостановочно - пока эта волна не остановилась.
Впоследствии, вернувшись домой, он поражался, как быстро "Война с Роем" исчезла из
заголовков газет и с какой легкостью жизнь вернулась обратно в прежнее русло. В Перу, в
Чаде, в горах Тибета еще продолжали свирепствовать группы пришельцев; в Турции и Нигерии
кое-где давали о себе знать недобитые остатки, но известия из стран третьего мира занимали
лишь последние страницы американских газет. А жизнь тем временем продолжалась. Люди
расплачивались с кредитами за жилье и ходили на работу; те же, кто благодаря Рою остались
без жилья и без работы, послушно подавали страховые требования и обращались за пособиями
по безработице. Люди сетовали на плохую погоду, рассказывали анекдоты, ходили в кино,
спорили о спорте, собирались выходить замуж и жениться.
Рой, разумеется, не был полностью уничтожен. Немногочисленные уцелевшие твари
рыскали в труднодоступных местах, а иногда и не в столь труднодоступных. Сегодня Том
отчаянно жаждал встречи с одним из таких чудовищ. Его устроило бы даже не очень большое:
летучее, ползучее - не суть важно. Он готов был согласиться и на обыкновенного
преступника, на пожар, на автомобильную аварию - на что угодно, лишь бы не думать о
Барбаре.
Не тут-то было. Стоял хмурый, холодный, безрадостный, скучный день - даже в
Джокертауне. Приемник, работавший на полицейской частоте, сообщал лишь о нескольких
семейных ссорах, а Том взял за правило никогда не вмешиваться в подобные дела. За многие
годы он пришел к выводу, что даже самая разобиженная жена приходит в ужас, когда
бронированный панцирь размером с "Линкольн-Континенталь" вламывается сквозь стену в ее
спальню и приказывает ее мужу немедленно прекратить распускать руки.
Он покружил над Боуэри, держась над самыми крышами и отбрасывая на землю длинную
черную тень, которая плыла вслед за ним по мостовой. Машины внизу продолжали ехать, как
ехали, даже не притормаживали. Все его камеры работали, давая ему обзор со всех сторон. Том
беспрестанно перескакивал взглядом с экрана на экран, наблюдая за прохожими. Его почти
перестали замечать. Бросят мимолетный взгляд наверх, на панцирь, маячащий где-то на краю
периферического зрения, безразлично кивнут, узнавая, - и бегут себе по своим делам, не
обращая на него никакого внимания. "Это всего лишь Черепаха". Ничего нового. Так проходит
мирская слава.
Двадцать лет назад все было по-иному. Он стал первым тузом, который открыто показался
на публике после долгих десяти лет гонений, и все, что бы он ни сказал или ни сделал,
мгновенно обретало известность. Газеты посвящали Черепахе целые полосы, а когда он
пролетал наверху, ребятишки кричали и показывали на него пальцами, и все глаза устремлялись
в его направлении. Восторженные толпы бурным ликованием встречали его на пожарах,
парадах и в общественных местах. В Джокертауне мужчины срывали с себя маски, приветствуя
его, а женщины посылали воздушные поцелуи, когда он пролетал мимо.
Том был настоящем героем Джокертауна. Он скрывался в бронированном панцире и
никогда никому не показывал своего лица, поэтому многие джокеры считали его одним из них
и любили его за это. Эта любовь зиждилась на лжи или по меньшей мере на заблуждении, и
временами его мучила совесть, но в ту пору джокеры отчаянно нуждались именно в таком -
своем - герое, и потому он не стал пресекать эти слухи. Том так и не вышел из своего панциря,
чтобы поведать публике, что в действительности он туз, и в какой-то момент - он не мог бы
сказать точно, когда именно, - миру стало безразлично, кто или что скрывается внутри
панциря Черепахи.
В настоящее время в одном только Нью-Йорке насчитывалось семьдесят-восемьдесят
тузов, а возможно, даже и все сто, а он так и остался все тем же старым Черепахой. Теперь у
Джокертауна появились настоящие герои-джокеры: Странность, Тролль, Квазичеловек,
Сплетенные Сестрички и многие другие тузы, которые не страшились открыть свое лицо миру.
Долгие годы Том мучился угрызениями совести за то, что принимал поклонение джокеров
незаслуженно, но стоило ему лишиться этого поклонения, как он осознал, что скучает по нему.
Пролетая над парком Сары Рузвельт, Том заметил джокера с козлиной головой, который
сидел на корточках у постамента красной стальной абстракции, возведенной в память о
погибших в Великом джокертаунском восстании тысяча девятьсот семьдесят шестого года.
Джокер поднял голову и уставился на панцирь с явным восторгом. Может быть, его все-таки не
совсем еще позабыли? Том увеличил изображение на экране, чтобы получше разглядеть своего
почитателя. И только тогда заметил струйку слюны, стекающую изо рта джокера, и
отсутствующее выражение в маленьких черных глазках.
Он включил микрофон.
- Эй, приятель, - позвал он через громкоговорители. - С тобой все в порядке?
Человек-козел бесшумно зашевелил губами.
Том вздохнул. Он потянулся своим сознанием и без усилий поднял джокера в воздух.
Человек-козел даже не сопротивлялся. Он просто смотрел куда-то вдаль, а изо рта у него все
так же текла слюна. Том перенес его к себе под брюхо и полетел к Саус-стрит.
Когда они долетели, он осторожно опустил человека-козла между двумя выщербленными
каменными львами, которые охраняли крыльцо джокертаунской клиники, и повысил громкость.
- Тахион!
"ТАХИОН!" - разнеслось над улицей громогласное эхо, от которого задрожали стекла в
окнах и начали оглядываться автомобилисты на Франклин-Делано-Рузвельт-драйв. Из двери
выскочила грозного вида медсестра и сердито уставилась на него.
- Я привез вам пациента, - сказал Том потише.
- Кто он такой?
- Президент клуба почитателей Черепахи! Откуда мне знать, кто он такой? Но ему нужна
помощь. Неужели не видишь?
Медсестра бегло осмотрела джокера и позвала двух санитаров, которые повели его
внутрь.
- А Тахион где? - спросил Том.
- Ушел обедать, - ответила медсестра. - Должен вернуться в половине второго. Он,
наверное, у Волосатика.
- Ладно.
Он мысленно оттолкнулся, и панцирь взмыл прямо в небо. Шумная улица, река и крыши
Джокертауна остались далеко внизу.
Как ни странно, чем выше ты поднимался, тем более прекрасным казался Манхэттен.
Величественные каменные арки Бруклинского моста, извилистые переулки у Уолл-стрит,
статуя Свободы на своем островке, корабли на реке и паромы на заливе, монументальные
башни Крайслер-билдинг и Эмпайр-стейт-билдинг, бескрайнее бело-зеленое море
Центрального парка - все это Черепаха видел со своей высоты. Разветвленный поток машин,
движущийся по городским улицам, зачаровывал, если смотреть на него достаточно долго. С
высоты холодного зимнего неба Нью-Йорк казался волшебно-пугающим, как никакой другой
город в мире. Нужно было опуститься на дно этих каменных каньонов, чтобы увидеть грязь,
ощутить вонь отбросов, гниющих в миллионе мятых бачков, услышать брань и крики и понять
всю глубину страха и убожества.
Он летел высоко над городом, и холодный ветер выл за броней его панциря. Приемник,
работавший на полицейской частоте, потрескивал, передавая всякую чепуху. Том
переключился на морской диапазон в надежде, что какая-нибудь лодка терпит бедствие.
Однажды он спас шестерых человек с яхты, застигнутой летним шквалом. Ее владелец тогда в
приступе благодарности отвалил ему кругленькую сумму - наличными, шесть чемоданов
мелких потертых купюр, среди которых не оказалось ни одной достоинством больше
двадцатки. Герои, о которых Том читал мальчишкой, всегда благородно отказывались от
награды, но ни один из них не жил в обшарпанной квартирке и не ездил на восьмилетнем
"плимуте". Поэтому он взял деньги, успокоил больную совесть тем, что один чемодан
пожертвовал клинике, а остальные пять вложил в покупку дома. Обзавестись собственным
домом на заработки Тома Тадбери не было никакой надежды. Иногда его пугала возможная
проверка налоговой службы, но пока что никто им не заинтересовался.
Часы показывали 1:03. Можно было перекусить. Он открыл небольшой холодильничек в
полу, где ждали своего часа яблоко, сэндвич с ветчиной и упаковка пива.
Когда он покончил с едой, было 1:17. "Управился меньше чем за сорок пять минут", -
подумал он и вспомнил старый фильм с Джеймсом Когни о Джордже Коэне и песенку "Сорок
пять минут от Бродвея". Автобус, который в эту минуту отходил от здания Портовой
администрации, через сорок пять минут должен был оказаться в Байонне, но по воздуху он
долетит быстрее. Десять минут, максимум пятнадцать, и он дома.
Вот только зачем?
Он выключил радио, опять вставил в магнитофон кассету Спрингстина и перематывал ее
до тех пор, пока снова не нашел "Славные деньки".
Во второй раз дела пошли значительно лучше.
После школы она поступила в "Рутгерс", рассказала ему Барбара в тот вечер за пивом с
мясными сэндвичами в "Хендриксонс". Она получила лицензию на преподавание, два года
прожила с одним приятелем в Калифорнии и вернулась обратно в Байонну, когда они
расстались. Теперь Барбара работала учительницей в детском саду и в бывшей школе Тома, как
это ни забавно.
- Мне нравится, - сказала она. - Ребятишки - это чудо. Особенно пятилетки.
Том чувствовал себя счастливым просто оттого, что сидит рядом с ней и слушает ее голос.
Ему нравилось, как блестели ее глаза, когда она говорила о детях. Когда она наконец закончила,
он задал ей вопрос, который мучил его все эти годы.
- Скажи, Стив Брудер тогда все-таки пригласил тебя на наш выпускной?
Она скорчила гримаску.
- Нет. Этот сукин сын пошел туда с Бетти Мороски. Я проревела целую неделю.
- Он просто идиот. Господи, да она тебе и в подметки не годилась.
- Может, и не годилась, - горько усмехнулась Барбара, - но зато давала всем направо
и налево, а я - нет. Ладно, наплевать. Расскажи лучше о себе. Чем ты занимался все эти десять
лет?
Было бы очень заманчиво рассказать ей о Черепахе, о жизни в холодных небесах и в
городских трущобах, о бесчисленных опасностях, о его славе и заголовках газет. Он мог бы
похвастаться тем, как ловил Большую Обезьяну во время всеобщего отключения электричества
шестьдесят пятого года, рассказать, как спас жизнь и рассудок доктору Тахиону, мог бы с
небрежным видом сыпать громкими именами героев и антигероев, тузов, джокеров и
знаменитостей всех мастей. Но все это было частью той, другой жизни и принадлежало тузу,
который обитал внутри бронированного панциря. Так что он мог предложить Барбаре лишь
Томаса Тадбери. Рассказывая ей о себе, он впервые осознал, как уныла и пуста была его
"настоящая" жизнь.
Первое свидание перетекло во второе, второе - в третье, и вскоре они уже встречались
регулярно. Это ухаживание нельзя было назвать самым захватывающим в мире. В будни они
ходили в кино - в "Де Витте" или в "Ликеум", а иногда просто смотрели вместе телевизор и по
очереди готовили ужин. По выходным они выбирались в Нью-Йорк, смотрели бродвейские
постановки, когда могли себе это позволить, допоздна засиживались в ресторанчиках в
китайском или итальянском квартале. Чем больше времени Том проводил с ней, тем отчетливее
понимал, что без нее уже не сможет жить дальше.
Оба они любили красное вино, пиццу и рок-н-ролл. В прошлом году Барбара побывала в
Вашингтоне вместе с маршем протеста против войны во Вьетнаме, и он тоже был там (внутри
своего панциря, разумеется - броня была разрисована символами мира, а роскошная
блондинка в джинсах и маечке на тоненьких лямках сидела на его панцире и подпевала
антивоенным песням, гремевшим из динамиков). Барбара подружилась с Джиной и Джоуи, а ее
родители, похоже, ничего не имели против него. Она обожала бейсбол и была ярой
противницей "Янкиз" и горячей поклонницей "Бруклин Доджерс" - как и он. В октябре она
сидела рядом с ним на трибуне стадиона "Эббеттс Филд", когда Том Сивер своей подачей
принес "Доджерс" победу над оклендской "Эй" в седьмой, решающей игре серии. А месяц
спустя он разделил с ней горечь сокрушительного поражения "Макговерн". У них было столько
общего!
Но насколько именно - Том понял лишь в День благодарения, когда она пришла к нему
на обед. Он отправился на кухню - открыть вино и помешать томящийся на плите соус для
спагетти, а когда вернулся, увидел, что она стоит у книжного шкафа и листает "День дикой
карты" Джима Бишопа.
- Должно быть, ты очень интересуешься этой темой, - сказала она, кивнув в сторону
книг.
Его подборка, посвященная дикой карте, занимала почти три полки. У него было все: все
жизнеописания Джетбоя, избранные речи Эрла Сэндерсона, мемуары Арчибальда Холмса,
"Шик диких карт" Тома Вольфа, автобиография Циклона, записанная Робином Муром,
"Полный альманах тузов" и еще много всего в том же духе. Включая, разумеется, все
когда-либо выходившие публикации о Черепахе.
- Да, - сказал он, - она меня всегда... э-э... интересовала. И эти люди тоже. Я хотел бы
когда-нибудь познакомиться с человеком с дикой картой.
- Ты уже с ним знаком, - сказала она с улыбкой.
- Как знаком? - Том был смущен и ошарашен. Неужели он чем-нибудь выдал себя? Или
это Джоуи рассказал ей? - Это ты о ком?
- О себе, - проговорила Барбара. Должно быть, в глазах у него промелькнуло
недоверие. - Знаю, по мне этого не скажешь. Я не туз и не кто-нибудь еще. Вирус мне ничего
не сделал, насколько можно судить. Но он у меня есть. Мне тогда было всего два года, так что я
не очень хорошо помню. Мама говорила, что я чуть не умерла. Я, должно быть, была
настоящей страшилой. Наш доктор сначала решил, что у меня свинка, но мое лицо все
продолжало и продолжало распухать, пока я не стала похожа на баскетбольный мяч. Тогда он
направил меня в клинику "Гора Синай". В то время там работал доктор Тахион.
- Угу, - пробормотал Том.
- В общем, я выкарабкалась. Опухоль спала всего через пару дней, но меня продержали
там целый месяц, делая всякие анализы. Это действительно оказалась дикая карта, но с таким
же успехом я могла заразиться и ветрянкой - последствия были бы те же. - Она усмехнулась.
- Папа ушел с работы, и мы переехали в Байонну, где нас никто не знал. Тогда все как с ума
посходили с этой дикой картой. Я и сама узнала об этом только тогда, когда пошла в колледж.
Мама боялась, что я не удержусь и разболтаю о нашем скелете в шкафу.
- Ну и как, разболтала?
- Нет. - Барбара покачала головой. Вид у нее стал странно серьезный. - Я не
рассказывала об этом ни одной живой душе. До сегодняшнего вечера.
- А мне почему рассказала? - спросил Том.
- Потому что я тебе верю, - ответила она спокойно.
Ему очень хотелось признаться ей во всем. Потом, каждый раз, вспоминая о том вечере,
Том ругал себя за то, что так и не посмел. Кто знает, как все могло бы сложиться?..
Но когда он уже открыл рот, чтобы признаться, чтобы рассказать ей о телекинезе, о
Черепахе и о тайне, которую хранила свалка, время словно вдруг повернуло свой бег, и Том
вновь очутился в школьном коридоре - стоял напротив нее и отчаянно хотел пригласить ее на
выпускной, но почему-то не мог. Он слишком долго хранил свой секрет. Язык отказывался ему
подчиняться. Так и не выдавив из себя ни слова, он обнял ее и пробормотал:
- Я рад, что ты сказала мне.
И ушел на кухню собраться с мыслями. Он взглянул на соус, булькающий на плите, и
вдруг выключил газ.
- Одевайся, - сказал он ей, вернувшись в комнату. - Планы изменились. Я приглашаю
тебя на ужин.
- В ресторан? Куда?
- В "Козырные тузы", - сказал он, поднимая трубку, чтобы заказать столик. - Сегодня
вечером мы отправляемся смотреть на тузов.
Они ужинали среди тузов и звезд. Это стоило ему двухнедельного заработка, но он не
пожалел об этом - даже тогда, когда метрдотель, едва взглянув на его вельветовый пиджак,
отвел их к столику у самой кухни. Еда была почти столь же восхитительной, как сияющие глаза
Барбары. Они потягивали аперитив, когда в зале появился доктор Тахион в зеленом бархатном
смокинге и с Лайзой Минелли под руку. Том подошел к их столику и взял у обоих автограф на
салфетке.
В ту ночь они с Барбарой впервые занимались любовью. Потом она задремала, уютно
свернувшись у него под боком, а Том крепко обнимал ее теплое тело, мечтал о том, как они
станут жить вместе, и спрашивал себя, какого черта он тянул так долго.
Он облетал озеро в Центральном парке, слушая Спрингстина и закусывая сырными
доритос из пакета, когда заметил, что его преследует птеродактиль.
Сквозь телеобъектив Том видел, как он кружит над ним, ловя ветер шестифутовыми
крыльями. Том нахмурился, выключил магнитофон и включил динамики.
- ЭЙ! - загремел он. - ТЕБЕ НЕ ЖАРКО, СЫНОК? ТЫ ВЕДЬ РЕПТИЛИЯ, СМОТРИ,
ОТМОРОЗИШЬ СВОЮ ЧЕШУЙЧАТУЮ ЗАДНИЦУ!
Птеродактиль что-то пронзительно крикнул в ответ, сделал широкий разворот и
приземлился на его панцирь, энергично захлопав крыльями, чтобы не кувырнуться через край.
Том со вздохом взглянул на экран, где птеродактиль, дернувшись, превратился в Малыша
Динозавра, который решил оставить последнее слово за собой:
- Смотри, не отморозь свою собственную.
- У меня здесь обогреватели, - сообщил Том.
Мальчишка уже начинал синеть, что было совсем неудивительно: он был в чем мать
родила. И явно с трудом удерживался на панцире, довольно широком, но с явным наклоном, а
человеческие пальцы не могли цепляться за трещины между листами брони, как когти
птеродактиля. Том начал плавный спуск.
- Вот сейчас как сделаю мертвую петлю и сброшу тебя в озеро, будешь знать.
- А я просто превращусь обратно в птеродактиля и улечу, - парировал Малыш
Динозавр. Его била крупная дрожь. - Ну и холодина! А я даже не заметил.
В своем человеческом обличье единственный малолетний туз Нью-Йорка представлял
собой нескладного тринадцатилетнего подростка с маленькой родинкой на лбу. Он был
неловкий и неуклюжий, с взлохмаченными волосами, которые падали на глаза. Безжалостное
око камеры во всех нелицеприятных подробностях показывало черные угри у него на носу и
большой прыщ в ямке подбородка.
- Куда ты подевал свою одежду? - спросил Черепаха. - Если я высажу тебя в
...Поділитися у соцмережах
