Жанр: Триллер
Ангелы-хранители
...цветного крохотного бутона. Тебе просто надо было помочь...
вырасти и расцвести.
Она не решалась поднять на него глаза. Ей казалось, что у нее на шее висит огромный
камень и заставляет ее еще ниже опускать голову; Нора покраснела. Но все же нашла в себе
смелость сказать:
- Это так тяжело - расцвести... измениться. Даже когда хочешь измениться, хочешь
больше всего на свете, одного желания недостаточно. И отчаяния то же. Это нельзя сделать
без... любви. - Она перешла на шепот: - Любовь - это как вода и солнце, благодаря которым
прорастает семя.
Тревис сказал:
- Нора, посмотри на меня.
Камень на ее шее весил, наверное, сто фунтов, нет, тысячу.
- Нора?
Он весил уже тонну.
- Нора, я тебя тоже люблю.
Каким-то чудом ей удалось поднять голову и посмотреть на Тревиса. Его карие глаза,
такие темные, что казались почти черными, были теплыми, добрыми и красивыми. Она любила
эти глаза. Любила высокую переносицу и узкую линию носа. Любила каждую черточку на
худом и аскетическом лице.
- Мне надо было первому признаться тебе в любви, потому что мне это легче сделать,
чем тебе. Мне необходимо было сказать тебе много дней, много недель назад: "Нора, Боже мой,
я люблю тебя". Но я не говорил этого из-за боязни. Каждый раз, когда я позволяю себе
полюбить кого-то, я его теряю, но сейчас, я думаю, будет по-другому. Может быть, ты
изменишь все для меня, как я помог все переменить для тебя, и, вероятно, на этот раз мне
повезет.
Ее сердце часто-часто забилось. Она с трудом дышала, но все же смогла выговорить:
- Я тебя люблю.
- Ты выйдешь за меня замуж?
Нора была ошеломлена. Она ожидала чего угодно, но только не этого. Одно то, что
Тревис признался ей в любви и она смогла открыть ему свое сердце, делало ее счастливой на
многие недели, месяцы. Нора надеялась, что у нее будет время для изучения внешней стороны
любви, как если бы это было какое-то огромное таинственное сооружение вроде пирамиды,
которую предстоит узнать и рассматривать во всех деталях, прежде чем осмелиться заглянуть
внутрь.
- Ты выйдешь за меня замуж? - повторил Тревис вопрос. .
Это было слишком скоро, ужасно скоро, и, сидя на кухонном стуле, Нора почувствовала
головокружение, как на карнавале, и ей стало страшно. Ей хотелось сказать, чтобы он так не
торопился, объяснить, что у них много времени и надо все как следует обдумать, но, к своему
удивлению, услышала:
- Да. О да.
Тревис потянулся к ней и взял ее руки в свои.
Нора заплакала, но это были слезы радости.
Эйнштейн, хотя и был поглощен своей книгой, все же заметил: что-то происходит. Он
подошел к столу, потерся об их ноги, довольно ворча что-то.
Тревис спросил:
- На следующей неделе?
- Поженимся? Но ведь нужно время, чтобы получить разрешение и все прочее.
- Только не в Лас-Вегасе. Я позвоню в церковь в Вегасе и обо всем договорюсь. Мы
можем поехать туда на будущей неделе и обвенчаться.
Плача и смеясь одновременно, она сказала:
- Хорошо.
- Потрясающе, - проговорил улыбаясь Тревис.
Эйнштейн яростно вилял хвостом:
Да, да, да, да, да.
5
В среду четвертого августа по заказу клана Тетранья из Сан-Франциско Винс Наско
отправил на тот свет одного стукача по имени Лу Пантанджела. Этот человек выложил на
следствии все, что знал, и должен был в сентябре давать показания в суде против членов
организации Тетранья.
Джонни Сантини Струна, выполняя поручение клана, проник в компьютерные файлы
федеральных властей и выяснил, где обитает Пантанджела. Предатель проживал под защитой
двух агентов в безопасном месте в Редондо-Бич, к югу от Лос-Анджелеса. После выступления в
суде этой осенью он должен был получить новые документы и переехать в Коннектикут, но его
собирались убрать гораздо раньше.
Поскольку Винсу скорее всего пришлось бы ликвидировать одного или обоих агентов,
чтобы добраться до Пантанджелы, и дело обещало быть жарким, Тетранья предложили ему
очень высокое вознаграждение в шестьдесят тысяч долларов. Откуда ему было знать, что
убийство нескольких человек для Винса подарок: это делало работу более - а не менее -
привлекательной.
Почти неделю он следил за Пантанджелой, каждый день меняя машины, чтобы его не
засекли телохранители. Они нечасто позволяли Пантанджеле выходить из дома, но все же были
более уверены в своем убежище, чем следовало бы, поскольку три или четыре раза в неделю
разрешали ему позавтракать на людях, выбрав для этого небольшую тратторию в четырех
кварталах от дома.
Пантанджела насколько мог изменил свою внешность. Раньше у него были густые темные
почти до плеч волосы. Сейчас они были коротко острижены и выкрашены в светло-каштановый
цвет. Он носил усы, но теперь сбрил их. Весил на шестьдесят фунтов больше нормы, но за два
месяца, проведенных под присмотром телохранителей, похудел почти на сорок фунтов. И все
же Винс узнал его.
В среду четвертого августа агенты, как обычно, в час дня привели Пантанджелу в
тратторию. В десять минут второго туда же вошел Винс.
В центре зала ресторана стояло восемь столиков, а вдоль боковых стен было по шесть
кабинок. Траттория выглядела чистой, но, на вкус Винса, слишком уж итальянской:
красно-белые клетчатые скатерти; кричащие стены с изображениями римских развалин; пустые
винные бутылки в качестве подсвечников; тысяча пластмассовых виноградных гроздей,
свисающих, Бог ты мой, с прикрепленной к потолку решетки и призванных создать атмосферу
беседки. Поскольку калифорнийцы обедают рано, по крайней мере по восточным меркам, они и
завтракают тоже рано, и к половине одиннадцатого пик посетителей уже схлынул. Вероятно, к
двум часам дня единственными посетителями здесь будут Пантанджела, его два телохранителя
и Винс, что делало это заведение подходящим местом для убийства.
Ресторан был совсем небольшим, и в это время не работала распорядительница;
специальная табличка предлагала посетителям самим занимать места. Винс прошел через зал
мимо Пантанджелы с агентами и расположился в соседней кабинке.
Винс тщательно продумал свой туалет. На нем были веревочные сандалии, красные
хлопчатобумажные шорты и белая майка с изображением голубых волн, желтого солнца и
надписью "Человек из Калифорнии", очки с зеркальным покрытием. В руках он нес открытую
брезентовую пляжную сумку с надписью "Мое барахло". Проходя мимо и заглянув в сумку,
можно было увидеть туго свернутое полотенце, флакон с лосьоном для загара, небольшой
приемник и расческу, но никто бы не заметил спрятанной на дне автоматической винтовки
"узи" с глушителем и магазином на сорок патронов. Темный загар помогал ему добиться
нужного впечатления: очень крепкого, но стареющего любителя серфинга, свободного,
бесхитростного и, возможно, бездумного малого, целые дни проводящего на пляже, из тех
мужчин, которые в шестьдесят лет стараются казаться молодыми и пребывают в полном
упоении от собственной персоны.
Винс равнодушно скользнул глазами по Пантанджеле и его телохранителям, заметив, что
они внимательно посмотрели на него и сочли незаслуживающим внимания и безобидным.
Отлично.
В кабинках были высокие обитые материей стенки, и со своего места ему было не видно
Пантанджелу. Зато хорошо слышно, как он и его сотрапезники время от времени
перебрасываются словами, в основном о бейсболе и женщинах.
После недельной слежки Винс знал: Пантанджела никогда не уходит из траттории раньше
половины третьего, обычно это бывало в три часа, очевидно, потому, что он настаивал на
закуске, салате, основном блюде и десерте - полном наборе. Значит, у Винса оставалось время
на салат и лингвини с соусом из моллюсков.
Официантке исполнилось лет двадцать, она была яркой блондинкой, хорошенькой и такой
же загорелой, как и Винс. У нее были внешность и голос пляжной девочки, и она, принимая
заказ, сразу же начала заигрывать с Винсом. Он решил, что она принадлежит к числу тех
пляжных нимф, мозги которых так же зажарились на солнце, как и их тело. Вероятно, все
летние вечера девчонка проводила на пляже, балуясь всевозможными наркотиками и раздвигая
ноги для каждого, кто ее заинтересует, - а таких, должно быть, большинство, - а это значило,
что, несмотря на свой цветущий внешний вид, она поражена болезнью. Сама мысль о том,
чтобы переспать с ней, вызывала у Винса тошноту, но ему надо было сыграть свою роль, и он
начал с ней флиртовать, стараясь показать, что у него текут слюнки при одной мысли о ее
обнаженном извивающемся под ним теле.
В пять минут третьего Винс покончил с ленчем. Кроме него, в траттории остались только
Пантанджела с двумя телохранителями. Одна из официанток ушла совсем, а две другие были на
кухне. Лучше и не придумать.
Пляжная сумка стояла на скамье рядом с Винсом. Он залез внутрь и вынул автомат.
Пантанджела с агентами обсуждали шансы Доджерса попасть на чемпионат мира.
Винс встал, подошел к их кабинке и уложил всех очередью из двадцати-тридцати
выстрелов. Короткий, высокого класса глушитель сработал изумительно: выстрелы напоминали
речь заикающегося человека, с трудом произносящего слово, начинающееся с шипящей. Все
произошло так стремительно, что телохранители не успели достать оружие. Они даже не
успели удивиться.
"Сссснап".
"Сссснап".
"Сссснап".
Пантанджела и его охранники испустили дух за три секунды.
Винса передернуло от огромного удовольствия, его захлестнула жизненная энергия
чрезвычайной мощи, которую он только что поглотил. Он не мог вымолвить ни слова. Затем
дрожащим и трепетным голосом произнес:
- Спасибо.
Отвернувшись от кабинки, Винс увидел официантку, в шоке замершую в центре зала.
Широко раскрытыми голубыми глазами она смотрела на убитых, затем медленно перевела взор
на Винса.
Прежде чем девушка успела закричать, Винс разрядил в нее оставшиеся в магазине пули
- что-то около десяти, - и она упала, истекая кровью.
"Сссснап".
- Спасибо, - сказал он и еще раз повторил это, потому что она была молода и полна
жизненной энергии, а следовательно, была ему еще полезнее. Опасаясь, как бы кто-нибудь не
вышел из кухни или, проходя мимо траттории, не заглянул внутрь и не увидел распростертую
на полу официантку, Винс быстро прошел в свою кабинку, схватил пляжную сумку и засунул
винтовку под полотенце. Затем надел зеркальные очки и покинул ресторан.
Его не заботили отпечатки пальцев. Винс покрыл подушечки пальцев эльмеровским
клеем. Высохнув, он становился прочти прозрачным, и его можно было разглядеть, только если
бы он повернул руки ладонями вверх и специально привлек к ним внимание. Слой клея был
достаточно толстым и, заполняя все мельчайшие складочки кожи, оставлял абсолютно гладкие
отпечатки.
На улице Винс прошел до конца квартала, свернул за угол и сел в свой фургон. Насколько
он мог судить, никто не обратил на него внимания.
Винс двинулся в сторону океана, с удовольствием предвкушая отдых на солнце и купание.
Поехать на Редондо-Бич в двух кварталах от того места, где он находился, показалось ему
слишком рискованным, поэтому Винс повернул по "Коаст Хайвей" на юг к Болса-Чика, чуть
севернее его дома в Гастингтон-Бич.
По дороге он думал о собаке. Винс продолжал платить Джонни Струне за проверку
пунктов сбора животных, полицейских участков и всех тех, кто может участвовать в поисках
ретривера. Ему стало известно о бюллетене, распространенном Управлением национальной
безопасности среди ветеринаров и агентств по охране животных в трех штатах, а также и то,
что до сих пор у УНБ не было никакой информации.
Возможно, пса сбила машина или его загрызло существо, которое Хадстон назвал
Аутсайдером, или растерзала стая койотов там, в горах. Но Винсу не хотелось верить, что
собака мертва. Это означало бы конец его мечте осуществить крупную финансовую сделку при
помощи ретривера, потребовав за него выкуп у властей или продав какому-нибудь богачу из
шоу-бизнеса, который придумает, как использовать скрытый в псе интеллект, чтобы извлекать
надежный и хороший доход из ничего не подозревающих простаков.
Винсу хотелось верить, что собаку кто-то нашел и взял к себе домой. Если он узнает, у
кого она, то сможет купить ее - или просто убить хозяина и забрать ретривера.
Но где, черт возьми, искать пса или его хозяина? Если их можно найти, УНБ, конечно,
разыщет их первым.
Скорее всего собакой легче будет завладеть, найдя сначала Аутсайдера, который выведет
Винса на ретривера, как полагал доктор Хадстон. Но это тоже нелегко.
Джонни Струна снабжал его информацией об особенно зверских убийствах людей и
животных по всей Южной Калифорнии. Винсу было известно о бойне в зоосаде Ирвин-парка,
убийстве Вэса Далберга и людей в Бордо Ридж. Джонни предоставил ему данные об
изувеченных домашних животных в районе Даэмонд Бар, и Винс своими глазами видел по
телевизору передачу о молодой паре, которая повстречалась с внеземным существом в диких
местах южнее пика Джонстона. Три недели назад в Анджелесском национальном заповеднике
были обнаружены страшно изуродованные трупы двух туристов, и, проникнув в компьютерные
данные УНБ, Джонни подтвердил, что управление также взяло это дело под свою юрисдикцию,
а это означало: убийства - дело рук Аутсайдера.
С тех пор ничего не произошло.
Но Винс не собирался сдаваться. Не так быстро. Он был терпеливым человеком. Это
качество стало частью его профессии. Винс подождет, будет по-прежнему следить за всеми
событиями и продолжать платить Джонни Струне за информацию и рано или поздно получит
то, что ему нужно. В этом он был уверен. Винс решил, что собака, так же как и бессмертие, -
часть его великой судьбы.
На общественном пляже в Болса-Чика он постоял некоторое время, не отрывая глаз от
огромных темных масс поднимающейся воды, волны бились о его ноги. Винс чувствовал себя
таким же всемогущим, как океан. Его наполняло множество жизней. Он бы не удивился, если
бы из кончиков его пальцев вдруг заструилось электричество, подобно тому, как у мифических
богов из рук вырывались молнии.
В конце концов Винс бросился в воду и поплыл наперерез мощным волнам. Он заплыл
далеко вперед, затем повернулся и поплыл вдоль пляжа сначала на юг, а затем на север, пока
наконец не обессилел и не позволил прибою вынести себя на берег.
Винс подремал немного под жарким полуденным солнцем. Ему приснилась беременная
женщина с большим круглым животом, и он ее задушил.
Винс часто видел сны, в которых убивал детей или еще не появившихся на свет
младенцев, потому что об этом мечтал в реальной жизни. Конечно, убийство детей было очень
рискованным делом; ему приходилось отказывать себе в этом удовольствии, хотя жизненная
энергия ребенка была бы самой богатой, самой чистой и самой стоящей из всех. Но это
слишком опасно. Винс не мог заняться детоубийством, пока не был уверен, что достиг
бессмертия, когда ему уже не надо будет бояться ни полиции, ни кого-либо другого.
Однако сон, от которого Винс проснулся на пляже в Болса-Чика, показался ему значимее
остальных. Он был... другим. Пророческим. Винс сидел, зевая, и смотрел на заходящее на
западе солнце, притворяясь, что не замечает поглядывающих на него девушек в бикини, и
говорил себе, что этот сон - предвестник будущего удовольствия. Однажды его руки
действительно окажутся на шее беременной женщины, как это случилось в сегодняшнем
сновидении, и Винс познает высшее блаженство, получит высший дар, не только ее жизненную
энергию, но и чистую, незамутненную энергию еще не родившегося ребенка в ее чреве.
Чувствуя себя так, как если бы он только что выиграл миллион, Винс вернулся к своему
фургону и отправился домой. Там он принял душ и поехал обедать в ближайший ресторан
"Стюарт Андерсон", где заказал себе филе миньон.
Эйнштейн пронесся мимо Тревиса из кухни через небольшую столовую и скрылся в
гостиной. Держа в руке поводок, Тревис пошел за ним. Пес прятался за диваном.
Тревис сказал:
- Послушай, это совсем не больно.
Собака устало смотрела на него.
- Нам надо это сделать до отъезда в Вегас. Ветеринар сделает тебе пару прививок против
чумки и бешенства. Это нужно тебе же, и это действительно не страшно. Правда. А потом мы
оформим тебе свидетельство, которое нам давным-давно надо было оформить.
Пес пролаял один раз. Нет.
- Мы это сделаем.
Нет.
Согнувшись и держа в руке замок от поводка, который он собирался пристегнуть к
ошейнику, Тревис шагнул к Эйнштейну.
Ретривер отбежал от него к креслу, вскочил на него и с этой наблюдательной площадки
внимательно смотрел на Тревиса.
Медленно выходя из-за дивана, Тревис сказал:
- Послушай, псина, я - твой хозяин.
Эйнштейн пролаял один раз.
Нахмурившись, Тревис повторил:
- Да, да, я - твой хозяин. Ты, может быть, чертовски умный пес, но ты всего лишь пес, а
я - человек, и говорю тебе, мы идем к ветеринару.
Эйнштейн вновь пролаял один раз. Прислонившись к дверному косяку со скрещенными
на груди руками, Нора проговорила:
- Похоже, он старается тебе показать, как ведут себя дети, чтобы мы знали, на что идем,
если когда-нибудь решим их иметь.
Тревис бросился к собаке.
Эйнштейн сорвался со своего места и пулей вылетел из комнаты; Тревис, не удержавшись
на ногах, свалился на кресло.
Нора рассмеялась.
- Очень забавно.
- Куда он мог удрать? - спросил Тревис.
Она показала на холл, ведущий в две спальни и ванную комнату.
Он нашел ретривера в большой спальне. Пес сидел на постели и смотрел на дверь.
- Ничего у тебя не выйдет, - проговорил Тревис. - Это для твоей же пользы, черт
возьми, и тебе сделают эти прививки независимо от того, нравится это тебе или нет.
Эйнштейн поднял заднюю лапу и стал мочиться на постель.
Тревис ошеломленно спросил:
- Черт побери, что ты себе позволяешь?
Пес перестал мочиться, вышел из лужи, растекавшейся по стеганому покрывалу, и
вызывающе посмотрел на Тревиса.
Тот слышал рассказы о домашних животных, которые таким вот образом выражали свое
неудовольствие. В бытность его владельцем агентства по продаже недвижимости одна из
служащих, уезжая на две недели в отпуск, оставила своего карликового колли в конуре. Когда
она вернулась и выпустила собаку, та в отместку испортила ее любимое кресло и кровать.
Но Эйнштейн - незаурядная собака. Принимая во внимание замечательные умственные
способности пса, его поведение свидетельствовало о более сильной ярости, чем если бы он был
обычной собакой.
Тревис, рассердившись, двинулся вперед.
- Этого я тебе не прощу.
Эйнштейн стал сползать с кровати. Поняв, что он постарается выскользнуть из комнаты
мимо него, Тревис отбежал назад и захлопнул дверь. Видя, что путь отрезан, пес круто
переменил направление и рванулся в дальний конец спальни, где и остановился рядом с
туалетным столиком.
- Больше никаких глупостей, - жестко проговорил Тревис, размахивая поводком.
Эйнштейн ретировался в угол.
Нагнувшись и раздвинув в стороны руки, чтобы тот не мог проскользнуть мимо него,
Тревис в конце концов схватил ретривера и пристегнул поводок.
- Ха!
С поверженным видом Эйнштейн забился в угол, опустил голову и начал трястись.
Чувство триумфа в Тревисе мгновенно угасло. Эйнштейн от страха издавал тихие, почти
неслышные жалобные завывания.
Гладя пса и стараясь его успокоить, Тревис сказал:
- Знаешь, это действительно необходимо для твоего же блага. Тебе ведь не нужны ни
чумка, ни бешенство. И это совсем не больно, дружок. Клянусь тебе.
Ретривер продолжал глядеть в сторону, уговоры Тревиса на него не действовали.
Поглаживая Эйнштейна, Тревис чувствовал, как сильно он дрожит. Он внимательно
смотрел на пса, размышляя обо всем этом, затем спросил:
- Они что, там, в лаборатории... кололи тебя иголками? Они делали тебе больно?
Поэтому ты боишься прививок?
Эйнштейн только заскулил в ответ.
Тревис вытянул сопротивляющегося пса из угла, высвободив его хвост, чтобы тот мог
отвечать на вопросы. Отпустив поводок, он обхватил голову Эйнштейна руками и заставил его
посмотреть ему прямо в глаза.
- Они делали тебе больно иголками в этой лаборатории?
Да.
- И поэтому ты боишься ветеринара?
Не переставая дрожать, пес пролаял один раз. Нет.
- Тебе делали больно иголками, но ты их не боишься?
Нет.
- Тогда почему ты так себя ведешь?
Собака просто смотрела на него и издавала эти ужасные отчаянные звуки.
Нора приоткрыла дверь и заглянула в спальню.
- Тебе удалось надеть на него поводок, Тревис? - Затем она проговорила: - Фу! Что
здесь у вас происходит?
Не выпуская из рук голову пса и глядя ему прямо в глаза, Тревис ответил:
- Он явно выразил свое неудовольствие.
- Явно, - согласилась она, подходя к кровати и сдергивая с нее испорченные
покрывало, одеяло и простыни.
Стараясь разгадать причину такого поведения рет-ривера, Тревис спросил:
- Эйнштейн, если ты не боишься уколов, может, ты боишься ветеринара?
Пес пролаял один раз. Нет.
Тревис в отчаянии обдумывал следующий вопрос, пока Нора стаскивала с кровати матрац.
Ретривер продолжал дрожать.
Вдруг Тревиса осенило, почему пес так себя ведет и так боится. Он проклинал себя за
собственную тупость.
- Черт, ну конечно! Ты боишься не ветеринара - а тех, кому ветеринар может о тебе
сообщить?
Дрожь собаки несколько улеглась, и она вильнула хвостом. Да.
- Если люди из лаборатории охотятся за тобой - а мы знаем наверняка, что они упорно
разыскивают тебя, потому что ты, вероятно, самый важный подопытный пес в истории
человечества, - они должны были связаться со всеми ветеринарными лечебницами штата, да?
Со всеми ветеринарами, со всеми живодерами... и со всеми агентствами по регистрации собак.
Пес вновь неистово замахал хвостом, и дрожь его начала стихать.
Нора обошла вокруг кровати и встала рядом с Тревисом.
- Но ведь золотистые ретриверы - одна из самых распространенных пород. Ветеринары
и регистрирующие агентства постоянно имеют с ними дело. Если наш гениальный пес зароет
свой талант в землю и разыграет из себя глупую собачонку...
- А это у него прекрасно получается.
- ...Тогда они не узнают, что ищут именно его.
Нет, узнают, - настаивал Эйнштейн.
Тревис спросил у ретривера:
- Что ты имеешь в виду? Ты хочешь сказать, что они смогут каким-то образом тебя
опознать?
Да.
- Как? - осведомилась Нора.
Тревис спросил:
- По какой-то отметине?
Да.
- Где-то под шерстью? - спросила Нора.
Пес пролаял один раз. Нет.
- Тогда где? - недоумевал Тревис.
Высвободившись из рук Тревиса, Эйнштейн так яростно замотал головой, что его
длинные уши издали хлопающий звук.
- Возможно, на подушечках лап, - сказала Нора.
- Нет, - одновременно с лаем ретривера проговорил Тревис. - Когда я нашел его, его
лапы от долгого трудного путешествия были сбиты в кровь, и мне пришлось обработать их
борной кислотой. Я бы заметил отметину на лапе.
Эйнштейн снова яростно мотал головой, тряся ушами.
Тревис сказал:
- Возможно, на губе. Скаковых лошадей иногда помечают такой татуировкой, чтобы
легче было распознавать и чтобы предотвратить их незаконное участие в состязаниях. Дай мне
посмотреть твою губу, малыш.
Эйнштейн пролаял один раз - Нет - и отчаянно замахал ушами.
До Тревиса наконец дошло. Он заглянул в его правое ухо и ничего не обнаружил. Но в
левом он кое-что заметил. Тревис подвел пса к окну, где было светлее, и на
розовато-коричневой коже обнаружил татуировку, состоящую из двух чисел, черточки,
третьего числа и сделанную красными чернилами: 33-9.
Посмотрев через плечо Тревиса, Нора проговорила:
- Вероятно, у них было много подопытных щенков из разных пометов, и их надо было
как-то различать.
- Господи Иисусе. Если бы я отвел его к ветеринару, который получил предупреждение
о розыске ретривера с татуировкой...
- Но ведь ему надо сделать прививки.
- Возможно, их ему уже сделали, - с надеждой в голосе проговорил Тревис.
- Нам нельзя на это полагаться. Он ведь был лабораторным животным и жил в строго
контролируемой среде, где в прививках не было необходимости.
Вероятно, прививки могли помешать их экспериментам.
- Мы не вправе пойти на риск с ветеринаром.
- Если даже они его найдут, - сказала Нора, - мы просто его им не отдадим.
- Они могут нас заставить, - обеспокоенно проговорил Тревис.
- Черта с два!
- А что мы сможем сделать? Скорее всего эти исследования финансируются
правительством, и нас легко раздавят. Нам нельзя рисковать. Больше всего на свете Эйнштейн
боится вернуться в лабораторию.
Да, да, да.
- Но что, если он заразится бешенством или чумкой, или... - сказала Нора.
- Мы сделаем ему прививки позже, - ответил Тревис. - Позже. Когда все немного
успокоится. Сейчас слишком опасно.
Ретривер повизгивал от счастья и в знак благодарности облизывал шею и лицо Тревиса.
Нахмурившись, Нора сказала:
- Эйнштейн - почти самое большое чудо двадцатого века. Ты действительно считаешь,
что они когда-нибудь о нем забудут и прекратят розыск?
- Возможно, они еще многие годы будут его искать, - признал Тревис, поглаживая
пса. - Но современем энтузиазма и веры у них поубавится. И ветеринары начнут забывать, что
им надо заглядывать в уши каждого приведенного к ним ретривера. До тех пор ему придется
обходиться без прививок, так я считаю. Это лучшее из того, что мы можем сделать. Это
единственное, что мы можем сделать.
Одной рукой потрепав Эйнштейна, Нора сказала:
- Хотелось бы надеяться, что ты прав.
- Я прав.
- Надеюсь.
- Я прав.
Тревиса страшно потрясло, что его намерение едва не стоило Эйнштейну свободы, и в
течение нескольких дней он размышлял о проклятии Корнелла. Возможно, все повторяется. Его
жизнь круто изменилась и стала яркой благодаря любви, которую он испытывал к Норе, и
этому невозможному чертову псу. А сейчас, вероятно, судьба, которая всегда вела себя
враждебно по отношению к нему, хочет украсть у него и Нору, и пса.
Тревис понимал: судьба - не более чем мифологическое понятие. Он не верил в
существование пантеона злых богов, глядящих в замочную скважину и замышляющих новые
трагедии для него, - и все же не мог удержаться от того, чтобы время от времени не
поглядывать с тоской на небо. Тревис замечал: стоит ему сказать что-то оптимистичное о
будущем, как он начинает стучать по дереву, чтобы пр
...Закладка в соц.сетях
