Жанр: Триллер
Ангелы-хранители
...ругу серьезные подарки: драгоценности, свитера и книги.
Но Нора, как и Тревис, чувствовала: этот день принадлежит прежде всего Эйнштейну.
Она подарила ему портрет, над которым работала целый месяц, и ретривер, казалось, был
ошеломлен, польщен и очень доволен тем, что она навечно запечатлела его на холсте. Пес
также получил три новые видеокассеты с Микки Маусом, пару красивых металлических
плошек для воды и еды, на которых было выгравировано его имя, собственный небольшой
электронный будильник на батарейках, который он мог таскать за собой по всем комнатам (он
выказывал всевозрастающий интерес ко времени), и еще несколько подарков; но его постоянно
тянуло к портрету, который они прислонили к стене для обозрения. Позже, когда его повесили
в гостиной над камином, Эйнштейн, явно очень довольный и гордый, стоял у очага и, задрав
голову, смотрел на картину.
Как все дети, ретривер играл с пустыми коробками, скомканной оберточной бумагой и
лентами с не меньшим удовольствием, чем с самими подарками. Особенно ему приглянулась
подаренная ими в шутку красная шапочка Санта-Клауса с белым помпоном, которая держалась
на его голове с помощью эластичной завязки. Нора надела ее на собаку просто так, чтобы
посмеяться. Когда пес увидел себя в зеркале, собственное отражение так понравилось ему, что,
когда несколько минут спустя Нора попыталась снять с него шапку, он запротестовал и
оставался в ней почти до самого вечера.
Днем приехали Джим Кин с Пукой, и Эйнштейн сразу же потащил их в гостиную
полюбоваться на его портрет над камином. Целый час Джим и Тревис смотрели, как собаки
играют на заднем дворе. Эта возня, которой предшествовало возбуждение от утреннего обмена
подарками, утомила ретривера, и он захотел вздремнуть, поэтому они все вернулись в дом, где
Джим и Тревис принялись помогать Норе готовить праздничный обед.
После отдыха Эйнштейн попытался пробудить в Пуке интерес к видеофильмам с Микки
Маусом, но Нора заметила, что ему это не слишком удалось. У Пуки не хватало терпения
досмотреть даже до того момента, где с помощью Дональда, Гуфи или Плуто Микки попадает в
какую-нибудь передрягу. Проявляя уважение к своему товарищу, чей интеллект был явно ниже,
и совершенно очевидно не скучая в его обществе, Эйнштейн выключил телевизор и занялся
чисто собачьими играми: они немного поборолись в комнате, а затем долго лежали нос к носу,
молчаливо поверяя друг другу свои заботы.
К вечеру дом наполнился ароматами индейки, вареной кукурузы, ямса и других
вкусностей. Играла рождественская музыка, и, несмотря на запертые из предосторожности
внутренние ставни, на лежащие под рукой ружья, несмотря на демоническую фигуру
Аутсайдера, незримо присутствующую в ее мыслях, Нора никогда еще не была так счастлива.
За обедом разговор зашел о ребенке, и Джим спросил, как они думают его назвать.
Эйнштейн, устроившись вместе с Пукой в углу, где для них был накрыт обед, сразу же выразил
живейшее желание принять участие в выборе имени для их первенца. Он немедленно ринулся в
кладовку, чтобы сообщить им свои предложения.
Нора вышла из-за стола, чтобы взглянуть, какое имя выберет пес.
"МИККИ".
- Исключается! - сказала она. - Я не собираюсь называть моего ребенка в честь
какой-то мыши из мультфильма.
"ДОНАЛЬД".
- И в честь утки тоже.
"ПЛУТО".
- Плуто? Будь серьезным, мохнатая морда.
"ГУФИ".
Нора твердо воспротивилась тому, чтобы он продолжал нажимать на педали, собрала
использованные карточки, положила их на место, выключила в кладовке свет и вернулась к
столу.
- Вы, наверное, думаете, Эйнштейн шутит, - сказала Нора покатывающимся со смеху
Тревису и Джиму, - но он совершенно серьезен.
После обеда все сидели в гостиной вокруг елки и разговаривали о разных вещах, среди
них и о намерении Джима завести еще одну собаку.
- Пуке нужен друг, - сказал ветеринар. - Ему скоро полтора года, и я думаю, что
собакам, когда они перестают быть щенками, человеческого общества недостаточно. Им, как и
нам, становится одиноко. И поскольку я собираюсь взять ему товарища, я могу с таким же
успехом завести чистопородную девочку-лабрадора, а потом, может быть, у меня появятся
щенки на продажу. Таким образом, у него будет не просто приятель, но и пара.
Нора не заметила, чтобы Эйнштейн к этой части беседы проявил больший интерес, чем к
остальным. Однако после ухода Джима и Пуки Тревис обнаружил в кладовке послание и позвал
Нору взглянуть на него.
"ПАРА. ТОВАРИЩ, ПАРТНЕР, ОДИН ИЗ ДВУХ".
Ретривер явно ждал, пока они обратят внимание на аккуратно разложенные карточки. Он
стоял у них за спиной и вопросительно смотрел на них.
Нора спросила:
- Ты думаешь, тебе нужна пара?
Эйнштейн проскользнул мимо них в кладовку, разбросал карточки и выложил ответ: "ОБ
ЭТОМ СТОИТ ПОДУМАТЬ".
- Но послушай, мохнатая морда, - сказал Тревис. - Ты ведь единственный в своем
роде. Собак с таким интеллектом на свете больше нет.
Ретривер задумался, но разубедить его им не удалось.
"ЖИЗНЬ ЭТО НЕЧТО БОЛЬШЕЕ, ЧЕМ ПРОСТО ИНТЕЛЛЕКТ".
- Справедливо, - заметил Тревис. - Но полагаю, это надо хорошенько обдумать.
"ЖИЗНЬ - ЭТО ЧУВСТВА".
- Ну хорошо, - сказала Нора. - Мы обсудим это.
"ЖИЗНЬ - ЭТО ДВОЕ, ВМЕСТЕ".
- Обещаем тебе все всесторонне взвесить и еще раз вернуться к этому разговору, -
сказал Тревис. - А сейчас уже поздно.
Эйнштейн быстро составил еще одно послание: "МОЖЕТ, НАЗОВЕМ РЕБЕНОЧКА
МИККИ?"
- Исключено! - ответила Нора.
Ночью, когда они, обессилев от любви, лежали в постели, Нора сказала:
- Могу поспорить, что ему очень одиноко.
- Джиму Кину?
- Ну да, ему тоже. Он такой хороший человек и мог бы стать для кого-нибудь
прекрасным мужем. Но женщины так же привередливы насчет внешности, как и мужчины,
правда? Им не нравятся мужчины с такими лицами. Они выходят замуж за красавцев, которые
часто обращаются с ними как с ничтожествами. Но я имела в виду не Джима. Я говорила об
Эйнштейне. Наверное, временами он чувствует себя очень одиноким.
- Но мы же постоянно с ним?
- Да нет, на самом деле это не так. Я рисую, а ты занимаешься разными делами, в
которых бедняга Эйнштейн не принимает участия. А если ты когда-нибудь снова займешься
недвижимостью, ретриверу придется много времени проводить в одиночестве.
- У него есть книги. Ему нравится читать.
- Может быть, кроме книг, ему еще что-то нужно, - сказала она.
Они молчали так долго, что Нора решила: Тревис заснул. Но он неожиданно спросил:
- Интересно, если Эйнштейн найдет себе подругу и у них появятся щенки, какие они
будут?
- Ты имеешь в виду, будут ли они такими же умными, как он?
- Не знаю... Думаю, тут возможны три варианта. Первый: его интеллект не может
передаваться по наследству, и его потомство будет обыкновенным. Второй: он передается по
наследству, но гены его подруги ослабят интеллект, поэтому щенки родятся умными, но не
такими, как их отец; и каждое последующее поколение будет появляться на свет все более
серым и бесцветным, пока в конце концов его прапрапраправнуки не станут самыми
обыкновенными собаками.
- А третий вариант?
- Интеллект как сохраняющаяся черта может оказаться генетически доминирующим,
крайне доминирующим.
- И тогда щенки Эйнштейна будут такими же умными, как он сам.
- И следующее поколение тоже, и так далее, и так далее, пока со временем у нас не
появится целая колония разумных золотистых ретриверов, тысячи по всему миру.
Они снова замолчали. Потом Нора произнесла:
- Здорово.
Тревис сказал:
- Он прав.
- Что?
- Об этом стоит подумать.
4
Тогда, в ноябре, Винс Наско и предположить не мог, что ему потребуется целый месяц,
чтобы разделаться с Рамоном Веласкесом, этим парнем из Окленда, занозой на теле дона Марио
Тетранья. До тех пор пока он не прикончит Рамона, Винс не получит имен парней в
Сан-Франциско, которые занимались подделкой документов и могли помочь ему выйти на след
Тревиса Корнелла, женщины и собаки. Поэтому он испытывал настоятельную потребность
поскорее сделать из Веласкеса отбивную.
Но тот был чертовски осторожен. Он и шагу не ступил без двух своих телохранителей,
из-за которых становился более, а не менее заметным. Однако Рамон вел свой картежный и
наркотиковый бизнес - ущемляющий права Тетраньи в Окленде - с хитростью, достойной
Говарда Хугса. Он удирал и ускользал по своим делам, имел в распоряжении целый парк
разных автомобилей, никогда не повторяя дважды один и тот же маршрут, никогда не назначал
встречи в одном и том же месте, пользуясь улицей в качестве своего офиса, никогда нигде не
задерживался подолгу, чтобы его не могли засечь и убрать. Веласкес был безнадежным
параноиком, считающим, что все вокруг хотят его убить. У Винса не было возможности даже
рассмотреть этого человека, чтобы сравнить с фотографией, которую дал ему Тетранья. Рамон
Веласкес был неуловим, как дым.
Винс смог добраться до него только на Рождество, и вышла ужасная заваруха. Рамон
встречал праздник с кучей своих родственников. Винс попал в дом Веласкеса со стороны
соседнего здания: он перелез через высокую каменную ограду, разделяющую два строения.
Очутившись внизу по другую сторону стены, он высмотрел Веласкеса и еще нескольких
человек, которые во внутреннем дворике у бассейна жарили огромную индейку на жаровне -
разве где-нибудь еще, кроме Калифорнии, можно увидеть такое? - и они сразу же заметили
его, хотя Винс и был от них на расстоянии в пол-акра. Телохранители потянулись к заплечным
кобурам за пистолетами, и ему ничего другого не оставалось, как открыть беспорядочный огонь
из своего "узи", обстреливая всю территорию внутреннего дворика и уложив Веласкеса, обоих
телохранителей, какую-то пожилую женщину, вероятно, чью-то жену, и еще одну старую даму,
должно быть, чью-то бабку.
"Сссснап".
"Сссснап".
"Сссснап".
"Сссснап".
"Сссснап".
Все, находящиеся как внутри дома, так и снаружи, отчаянно кричали и пытались
укрыться. Винсу пришлось перелезать обратно через ограду во двор соседнего дома - где,
слава Богу, никого не было - и он уже добрался до самого верха, перетаскивал через стену
свой зад, когда несколько латиноамериканцев в доме Веласкеса открыли по нему огонь. Ему
чудом удалось унести оттуда ноги.
На следующий день Винс пошел в Сан-Франциско в ресторан, принадлежащий дону
Тетранья, чтобы, встретиться там с Фрэнком Дичензиано, доверенным капо Семьи,
подчиняющимся непосредственно самому дону. Он был очень озабочен. В fratellanza
существовал кодекс, касающийся убийств. Черт возьми, у них были правила абсолютно на все
- возможно, даже на посещения сортира, - и они очень серьезно относились к ним, а к
кодексу убийств особенно. Первое правило этого кодекса гласило: нельзя убивать человека в
кругу его семьи, если только он не ушел в подполье и до него нельзя добраться другим
способом. В этом отношении Винс чувствовал себя уверенно. Но второе правило гласило:
нельзя убивать жену, детей или бабушку этого человека, чтобы выйти на него. Любой
исполнитель, нарушивший это правило, рискует тем, что его самого пустят в расход те самые
люди, которые его наняли. Винс надеялся убедить Фрэнка Дичензиано, что инцидент с
Веласкесом - это особый случай: ни одному клиенту еще не удавалось ускользать от Винса в
течение целого месяца - и то, что произошло в Окленде на Рождество, было печальным, но
неизбежным событием.
Если Дичензиано - а может быть, и дон - будет слишком сердит, чтобы прислушаться к
голосу разума, Винс сделал необходимые приготовления помимо пистолета. Ему было
известно: если его захотят убрать, то окружат и отнимут оружие, прежде чем он им
воспользуется. Как только Винс войдет в ресторан и сообразит что к чему. Поэтому он обмотал
себя пластиковой взрывчаткой и приготовился подорвать их и снести весь ресторан, если
только они попытаются примерить на него гроб.
Винс не был уверен в том, что ему удастся выжить после взрыва. За последнее время он
поглотил такое количество жизненной энергии других людей, что полагал, будто уже близок к
бессмертию, к которому стремился - или уже достиг его, - но не знал, насколько силен, пока
не подвергнет себя испытанию. Если бы ему пришлось выбирать: стоять ли в центре взрыва...
или позволить парочке умников разрядить в себя сотню пуль и замуровать в бетон, прежде чем
они сбросят его в воду... Винс решил, что первое нравится ему больше и, возможно, даст ему
больше шансов на спасение.
К его удивлению, Дичензиано - который был похож на бурундучка с засунутыми за
щеки орехами, - пришел в восторг от того, как был выполнен заказ на Веласкеса. Он сказал,
что дон очень доволен Винсом. Никто не обыскивал Винса при входе в ресторан. Его и Фрэнка,
как самых дорогих гостей, обслуживали в угловом кабинете, где подавали специально
приготовленные для них блюда, которых не было в меню. Они пили "Каберне Совиньи", за
триста долларов бутылка, подарок от Марио Тетранья.
Когда Винс осторожно затронул вопрос об убитых жене и бабушке, Дичензиано сказал:
- Послушай, друг мой, мы знали, что это очень трудное, сложное задание и что тут,
возможно, придется нарушить кое-какие правила. Кроме того, эти люди - не наши люди.
Просто кучка мексиканских нелегалов. Им не место в нашем бизнесе. Если они пытаются
пролезть в него, то не должны ожидать, что мы будем играть с ними по правилам.
Успокоившись, Винс в середине ленча встал и пошел в туалет, где разрядил детонатор.
Теперь, когда опасность миновала, ему не хотелось, чтобы тот случайно сработал.
В конце ленча Фрэнк вручил Винсу список из девяти фамилий.
- Эти люди - кстати, не все члены нашей Семьи - платят дону за право изготовления
поддельных документов на его территории. Еще в ноябре, предвосхищая твой успех в деле
Веласкеса, я разговаривал с ними со всеми, и они знают, что дон хочет, чтобы тебе оказали
всяческое содействие.
В тот же день Винс отправился на поиски кого-то, кто вспомнит Тревиса Корнелла.
Вначале он был разочарован. С двумя из первых четырех человек, включенных в список,
связаться было нельзя. Они прервали на время свои дела и отправились на рождественские
каникулы. Винсу показалось странным, что криминальный мир разъезжается на Рождество и
Новый год, как школьные учителя.
Но пятого человека, Энсона Ван Дайна, Винс застал на рабочем месте в подвале его клуба
"Хот Типе", и в половине шестого двадцать шестого декабря Винс нашел то, что искал. Ван
Дайн взглянул на фотографию Тревиса Корнелла, которую Винс вырезал из старой газеты
Санта-Барбары.
- Да, я его помню. Он не из тех, кого легко забыть. Не какой-нибудь иностранец,
пожелавший стать американцем, как половина моих клиентов. И не простой неудачник,
которому надо изменить фамилию и уйти на дно. Он не здоровяк и ничего из себя не корчит, но
создается впечатление, что он прикончит всякого, кто встанет у него на пути. Держит себя в
руках. Очень осторожен. Я не мог бы его забыть.
- Кого действительно трудно забыть, - сказал один из двух бородатых кудесников за
компьютерами, - так это красотку, с которой он был.
- Да, при виде нее и у мертвого встанет, - сказал второй.
Первый повторил:
- Да, даже у мертвого, это точно.
Винса одновременно покоробили и привели в замешательство их замечания, поэтому он
их проигнорировал. Обращаясь к Ван Дайну, он спросил:
- Есть ли какая-то вероятность, что вы вспомните их новые фамилии?
- Конечно. Они у нас в картотеке, - ответил Ван Дайн.
Винс не верил своим ушам.
- Я считал, что люди вроде вас не держат архивов. Это гораздо безопаснее для вас и
важно для ваших клиентов.
Ван Дайн пожал плечами.
- Плевать я хотел на клиентов. Может, однажды нас застукают федералы или местные
власти и прикроют наше дело. И мне понадобятся деньги, чтобы платить адвокатам. Тогда мне
и пригодится перечень из пары тысяч человек, живущих по фальшивым документам, ребят,
которые предпочтут, чтобы их слегка прижали, чем снова начинать все сначала.
- Шантаж, - произнес Винс.
- Некрасивое слово, - сказал Ван Дайн. - Но, боюсь, точное. В любом случае, все, что
нас волнует, так это наша собственная безопасность, чтобы не было архивов, могущих
скомпрометировать нас. Эти данные мы держим не здесь. Как только клиент получает новую
фамилию, мы, пользуясь безопасной телефонной линией, передаем соответствующую запись с
нашего компьютера на другой, который стоит в другом месте. Тот компьютер
запрограммирован таким образом, что данные из него нельзя затребовать отсюда - это игра в
одни ворота. Так что, если нас накроют, полиция не сможет с этих машин добраться до наших
записей. Черт, они даже не узнают, что такие записи существуют. У Винса голова пошла
кругом от этого высокотехничного криминального мира. Даже дон, человек беспредельного
криминального ума, считал, что эти люди не держат архивов, и не мог предположить, что
компьютеры и эти архивы обезопасили. Винс думал обо всем, что сообщил ему Ван Дайн,
мысленно раскладывая все по полочкам. Он спросил:
- И что, вы можете отвести меня к тому, другому компьютеру и посмотреть новую
фамилию Корнелла?
- Для друга дона Тетранья, - сказал Ван Дайн, - я сделаю все что угодно, может,
только не дам перерезать себе горло. Пошли за мной.
Ван Дайн привез Винса в оживленный китайский ресторан в Чайна-тауне. Ресторан
вмещал, наверное, человек сто пятьдесят; все места были заняты, и в большинстве своем
европейцами, а не азиатами. Хотя зал был большим и украшен бумажными фонариками,
нарисованными на стенах драконами, ширмами под красное дерево и медными колокольчиками
в форме китайских идеограмм, он напомнил Винсу кричащую итальянскую тратторию, где он в
августе пришил этого таракана Пантанджелу и двух приставленных к нему агентов. Все эти
этнические колориты - от китайского до итальянского, от польского до ирландского - были,
по сути, совершенно одинаковы.
Владельцем ресторана был китаец лет тридцати, которого представили Винсу просто
Юанем. Получив от него бутылки с "Чинзано", Ван Дайн с Винсом прошли в его офис,
расположенный в подвале, где на двух столах разместились два компьютера. Один из них стоял
в центре комнаты, а второй был приткнут в угол. Тот, что находился в углу, был включен, хотя
за ним никто не сидел.
- Вот это мой компьютер, - сказал Ван Дайн. - За ним никто никогда не работает. До
него даже не дотрагиваются, только каждое утро включают телефонную линию, чтобы
запустить его в действие, а вечером выключают. Мои компьютеры в "Хот Типе" связаны с этим
компьютером.
- Вы доверяете Юаню?
- Я его субсидировал, чтобы он смог открыть свое дело. Юань должен мне много денег.
И это совершенно чистый заем, ничто не связывает его со мной или с доном Тетранья, так что
Юань остается добропорядочным гражданином, не представляющим интереса для полиции. В
благодарность за мои услуги он разрешает мне держать здесь мой компьютер.
Ван Дайн сел за компьютер и стал нажимать на клавиши. Через две минуты он нашел
новое имя Тревиса Корнелла: Сэмюель Спенсер Хайатт.
- А вот еще, - сказал Ван Дайн, когда на дисплее высветилась свежая информация. -
Вот женщина, которая была с ним. Ее настоящее имя Нора Луиза Девон из Санта-Барбары.
Теперь ее зовут Нора Джин Эймс.
- О'кей, - сказал Винс. - Теперь сотри их с твоего файла.
- Что ты хочешь сказать?
- Сотри их. Вынь их из памяти компьютера. Они больше не твои. Они мои. Больше
ничьи. Только мои.
Чуть позже они вернулись в "Хот Типе", от которого Винса тошнило.
В подвале Ван Дайн дал фамилии Хайатт и Эймс двум бородатым кудесникам, которые,
казалось, как пара троллей, никогда не покидали это подземелье. Сначала тролли проникли в
файлы Департамента автомобильного транспорта. Они хотели узнать, поселились ли
где-нибудь за эти три месяца, прошедших с момента получения новых документов, Хайатт и
Эймс и зарегистрировали ли они свое новое место жительства.
- Есть, - сказал один из них.
На экране появился адрес, который бородач тотчас распечатал.
Энсон Ван Дайн оторвал с принтера лист бумаги и вручил его Винсу.
Тревис Корнелл и Нора Девон - теперь Хайатт и Эймс - проживали в сельской
местности на "Пасифик Коаст Хайвей" к югу от Кармела.
В среду, двадцать девятого декабря, Нора одна отправилась в Кармел на прием к доктору
Вейнгольду.
Небо было затянуто тучами, такими темными, что белые чайки на их фоне казались
яркими огоньками. Такая погода установилась на следующий день после Рождества, но
обещанного дождя все не было.
Сегодня, однако, как только она поставила пикап на свободное место на небольшой
стоянке за офисом доктора Вейнгольда, дождь полил как из ведра. На всякий случай Нора
предусмотрительно надела нейлоновую куртку с капюшоном и, перед тем как выйти из пикапа
и побежать к одноэтажному каменному зданию, натянула на голову.
Доктор Вейнгольд, как всегда, очень внимательно осмотрел ее и заявил, что она
совершенно здорова.
- Никогда еще не встречал женщину на третьем месяце беременности в лучшей форме,
чем вы, - сказал доктор.
- Я хочу, чтобы у меня родился очень здоровый ребенок, идеальный малыш.
- Так и будет.
Доктор знал, что ее фамилия Эймс, а фамилия ее мужа Хайатт, но никогда ничем не
выказывал своего неодобрения относительно ее семейного статуса. Такое положение вещей
смущало Нору, но она полагала, что современный мир, в который она вылетела, покинув кокон
дома Девон, снисходительно взирал на такие вещи.
Доктор Вейнгольд еще раз предложил ей пройти обследование и определить пол ребенка,
но она, как и прежде, отказалась. Нора хотела, чтобы это был сюрприз. Кроме того, если они
узнают, что это девочка, Эйнштейн начнет приставать к ним, чтобы они назвали ее Минни.
Быстро согласовав с ассистенткой доктора дату и время ее следующего посещения, Нора
вновь натянула на голову капюшон и вышла на улицу. Лил проливной дождь. На одной части
крыши не было желоба, и вода стекала прямо на тротуар, образуя глубокие лужи на покрытой
щебенкой автостоянке. Она пошла по этой небольшой речке к пикапу, и через секунду ее
спортивные туфли промокли насквозь.
Добравшись до машины, она увидела, как из красной "Хонды", припаркованной рядом,
вышел мужчина. Она не слишком хорошо рассмотрела его - только то, что автомобиль,
казалось, был мал для такого крупного мужчины и что его одежда не предназначалась для
прогулок под дождем. На нем были джинсы и синий свитер, и у Норы мелькнула мысль:
"Бедняга, он промокнет до нитки".
Она открыла водительскую дверцу и стала садиться в машину. В следующую секунду этот
человек протолкнул ее на соседнее сиденье, а сам уселся за руль. Он сказал:
- Если ты, сука, будешь кричать, я выпущу тебе кишки. - Нора ощутила, как ей в бок
ткнулся револьвер.
Она непроизвольно вскрикнула и хотела было пролезть дальше через переднее сиденье и
вылезти наружу через дверцу с правой стороны. Но что-то в его голосе, жестокое и мрачное,
заставило ее заколебаться. Ей показалось, что он скорее выстрелит ей в спину, чем позволит
ускользнуть.
Мужчина захлопнул дверцу с ее стороны, и Нора осталась с ним наедине, без надежды на
помощь, скрытая от всего мира завесой из дождя, стекающего по стеклам и делающего их
непроницаемыми. Впрочем, это не имело значения: других машин на стоянке не было, а саму
стоянку с улицы было не видно, так что ей все равно не к кому было бы обратиться за
помощью.
Рядом с Норой сидел очень крупный мужчина с развитой мускулатурой, но не его
размеры пугали ее больше всего. Его широкое лицо было спокойным, лишенным всякого
выражения, и это спокойствие, совершенно не подходящее к данным обстоятельствам, пугало
Нору. Его глаза были еще хуже. Они были зеленые - и холодные.
- Кто вы такой? - спросила она, стараясь скрыть свой страх, уверенная в том, что ее
ужас только возбудит его. Казалось, он балансирует на тонкой линии.
- Что вам от меня нужно?
- Мне нужна собака.
Она думала: грабитель. Думала: насильник. Маньяк-убийца. Но ни на секунду Нора не
могла предположить, что он окажется правительственным агентом. А кто еще будет
разыскивать Эйнштейна? Никто даже не знал о его существовании.
- О чем вы? - спросила она.
Нора почувствовала боль, когда он еще сильнее ткнул ей в бок револьвер.
Она подумала о ребенке, которого носила.
- Хорошо, о'кей, очевидно, вам известно о собаке, так что нет смысла играть в молчанку.
- Нет смысла.
Мужчина говорил так тихо, что за шумом дождя, барабанящего по крыше пикапа и
бьющего о ветровое стекло, она с трудом разбирала слова.
Он потянулся к ней, стянул с головы капюшон, расстегнул "молнию" и запустил руку
вниз через грудь к ее животу. На какое-то мгновение Нора испугалась, что он все же собирается
изнасиловать ее.
Вместо этого незнакомец спросил:
- Этот Вейнгольд - акушер-гинеколог. Зачем ты к нему приезжала? У тебя
какая-нибудь проклятая венерическая болезнь или ты беременна? - Он почти выплюнул слова
"венерическая болезнь", как будто его тошнило от отвращения, когда он произносил их.
- Вы не работаете на правительство, - сказала она, повинуясь интуиции.
- Я задал тебе вопрос, сука, - произнес он почти шепотом. Наклонился ближе и снова
ткнул ей в бок револьвер. В пикапе было очень влажно. Шум дождя и страшная духота
создавали почти невыносимую клаустрофобическую атмосферу. - Так что с тобой? У тебя
лишай, сифилис, триппер или еще какая-нибудь мерзость? Или ты беременна?
Подумав, что беременность, возможно, спасет ее от насилия, на которое он, казалось, был
способен, Нора сказала:
- Я жду ребенка. Я на третьем месяце.
Что-то произошло с его глазами. Какой-то сдвиг. Как если бы в детском калейдоскопе
изменилась фигура, составленная из осколков стекла одного и того же оттенка зеленого цвета.
Нора поняла, что, признавшись в своей беременности, она допустила непоправимую
ошибку, но не знала почему.
Она вспомнила о пистолете тридцать восьмого калибра, лежащем в отделении для
перчаток. Нора не могла просто так открыть дверцу, схватить пистолет и пристрелить мужчину,
прежде чем он нажмет на курок своего револьвера. Все же ей надо быть все время настороже,
ждать подходящего случая, какой-нибудь
...Закладка в соц.сетях
