Жанр: Триллер
Ангелы-хранители
...ра, и он не удивился
бы, если бы пошел дождь.
В кухне Тревис обратил внимание на то, что дверь в кладовку открыта и в ней горит свет.
Он заглянул внутрь в поисках Эйнштейна, но единственным указанием на пса было послание,
составленное им ночью:
"СКРИПКА СЛОМАЛАСЬ. НЕ НАДО ДОКТОРА. ПОЖАЛУЙСТА. НЕ ХОЧУ
ОБРАТНО В ЛАБОРАТОРИЮ. БОЮСЬ. БОЮСЬ".
- О Господи, Боже мой!
Тревис вышел из кладовки и крикнул:
- Эйнштейн!
Никто не залаял в ответ и не прошлепал ему навстречу.
Окна в кухне все еще были закрыты ставнями, и света из кладовки было недостаточно,
чтобы осветить всю комнату. Тревис рывком включил свет.
Собаки не было.
Он вбежал в кабинет. Ретривера там тоже не было.
С почти до боли колотящимся сердцем Тревис помчался наверх, перепрыгивая через
ступеньки, заглянул в третью спальню, которая в один прекрасный день станет детской, а затем
в комнату, служившую Норе студией, но Эйнштейна нигде не было. Не было его и в главной
спальне, не было даже под кроватью, куда в отчаянии заглянул Тревис. Какое-то мгновение он
никак не мог сообразить, куда, черт возьми, подевался пес, и стоял, прислушиваясь к Нориному
пению в ванной, - она до сих пор не знала о том, что произошло, - и Тревис уже направился
было к ней, чтобы сказать о случившемся, как вдруг вспомнил о ванной на первом этаже. Он
выбежал из спальни через холл и понесся вниз по лестнице так стремительно, что чуть не
потерял равновесие и не упал, и там, в ванной комнате, между кухней и кабинетом нашел то,
что искал. В ванной стояла ужасная вонь. Пса, всегда такого аккуратного, стошнило в унитаз,
но у него не хватило сил - а может быть, ясности ума, - чтобы спустить за собой воду.
Эйнштейн лежал на боку на полу, Тревис опустился на колени рядом с ним. Ретривер не
шевелился, но был жив, жив - Тревис слышал его дыхание, но оно было хриплым. Узнав голос
Тревиса, он попытался поднять голову, но у него не было сил пошевелиться.
Его глаза, Господи Иисусе, его глаза! Очень мягко Тревис приподнял голову собаки и
увидел, что эти всегда такие удивительно выразительные коричневые глаза потускнели. Из них
медленно стекала водянистая желтая жидкость; она запеклась на его золотистой шерсти. Такие
же липкие выделения текли из ноздрей.
Положив руку на шею ретривера, Тревис почувствовал затрудненное и неритмичное
сердцебиение.
- Нет, - сказал Тревис. - О нет, нет. Этого не будет, парень. Я не допущу, чтобы это
случилось.
Он опустил голову ретривера на пол, встал и повернулся к двери, а Эйнштейн едва
слышно завыл, как бы желая сказать, что не хочет оставаться один.
- Я сразу же вернусь, сразу же, - пообещал Трение. - Держись, парень. Я быстро.
Он понесся вверх по лестнице еще быстрее, чем прежде. Сердце его колотилось с такой
силой, что казалось, сейчас вырвется из груди. Тревис тяжело дышал.
Нора только что вышла из-под душа и стояла в ванной голая, с нее стекала вода.
Тревис выпалил:
- Быстро одевайся, нам срочно нужен ветеринар, ради Бога поторопись.
Она в ужасе спросила:
- Что случилось?
- Эйнштейн! Скорее! Я думаю, он умирает.
Он сдернул с постели одеяло и, оставив Нору одеваться, поспешил вниз, в ванную
комнату. Прерывистое дыхание ретривера, казалось, за ту минуту, что Тревис отсутствовал,
стало еще хуже. Он сложил одеяло вчетверо, затем положил на него пса.
Эйнштейн испустил болезненный стон, как будто каждое движение причиняло ему боль.
Тревис сказал:
- Спокойно, спокойно. С тобой все будет в порядке.
В дверях показалась Нора. Она на ходу застегивала влажную блузку, поскольку, чтобы не
терять времени, надела ее прямо на мокрое тело. Волосы у нее были влажные.
Задыхаясь от волнения, Нора проговорила:
- Ох, мохнатая морда, нет, нет.
Она хотела наклониться и потрогать ретривера, но нельзя было медлить. Тревис сказал:
- Подгони к дому пикап.
Пока Нора неслась к амбару, Тревис, как мог, укутал Эйнштейна в одеяло, так что из него
виднелись только голова, хвост и задние лапы. Безуспешно стараясь не причинять ретриверу
боли, Тревис взял его на руки и понес из ванной через кухню на улицу, захлопнув за собой
дверь, но не заперев ее: сейчас ему было наплевать на безопасность.
Похолодало. Вчерашнего спокойствия как не бывало. Вечнозеленые деревья
раскачивались и дрожали, и было что-то зловещее в их ощетинившихся игольчатых ветвях.
Другие, стоящие с голыми ветвями, вздымали в мрачное небо свои черные костлявые руки.
Нора в амбаре завела пикап. Взревел мотор.
Тревис осторожно спустился с крыльца и медленно пошел к подъездной дорожке, ступая
так аккуратно, как будто нес в руках тончайший старинный фарфор. Порывистый ветер,
казалось, обладал какой-то злой волей: он поднимал его волосы, хлопал свободными концами
одеяла, взъерошивая шерсть на торчащей из-под одеяла голове Эйнштейна, и стремился
оторвать от Тревиса пса.
Нора круто развернула пикап и остановилась, поджидая Тревиса. Вести машину будет
она.
Верно замечено: в определенные критические моменты, во время больших
эмоциональных переживаний женщины лучше мужчин умеют взять себя в руки и делать то, что
надо. Сидя на пассажирском месте и укачивая лежащего у него на руках завернутого в одеяло
пса, Тревис был не в состоянии вести автомобиль. Его била сильная дрожь, и он понял: у него
из глаз непрерывно катятся слезы с того самого момента, когда нашел Эйнштейна на полу в
ванной комнате. У Тревиса случались тяжелые минуты во время службы в армии; и даже во
время опаснейших операций, проводимых группой "Дельта", он никогда не поддавался панике
или страху, но в этот раз все было по-другому: это ведь был Эйнштейн, это был его ребенок.
Если бы ему пришлось сесть за руль, Тревис, наверное, сразу же врезался бы в дерево или
съехал с дороги прямо в кювет. У Норы тоже в глазах стояли слезы, но она не мчалась им. Она
кусала губы и ехала дальше, как если бы её специально готовили к участию в трюках во время
киносъемок.
В конце грунтовой дороги они свернули направо и по и извилистому шоссе "Пасифик
коаст" поехали на север, в Кармел, где должен быть хотя бы один ветеринар.
Во время поездки Тревис разговаривал с Эйнштейном, стараясь успокоить и подбодрить
его.
- Все будет в порядке, в полном порядке, все не так плохо, как кажется, ты будешь как
новенький.
Эйнштейн захныкал и слабо заворочался на руках у Тревиса, и тот понял, о чем думает
пес. Ретривер боится, как бы ветеринар не обнаружил у него в ухе татуировку, тогда он поймет,
что она означает, и отправит его обратно в Банодайн.
- Не бойся, мохнатая морда. Никто не сможет отнять тебя у нас. Клянусь тебе, никто. Им
придется сначала иметь дело со мной, и у них ничего не выйдет, ничего.
- Ничего, - мрачно подтвердила Нора.
Но Эйнштейн, прижатый в одеяле к груди Тревиса, отчаянно затрясся.
В памяти Тревиса всплыли слова, выложенные на полу в кладовке:
"СКРИПКА СЛОМАЛАСЬ... БОЮСЬ... БОЮСЬ..."
- Не бойся, - умоляюще произнес он. - Не бойся. Бояться нечего.
Несмотря на идущие от сердца заверения Тревиса, Эйнштейн дрожал и боялся, и Тревису
тоже было страшно.
2
Остановившись на станции технического обслуживания на окраине Кармела, Нора
отыскала адрес ветеринара в телефонном справочнике и позвонила ему, чтобы убедиться, что
он на месте. Клиника доктора Джеймса Кина находилась на Долорес-авеню, на южной окраине
города. Когда они доехали туда, было без нескольких минут девять.
Нора ожидала увидеть типичную, кажущуюся стерильной ветеринарную лечебницу и с
удивлением обнаружила, что доктор Кин практикует у себя дома в симпатичном двухэтажном
коттедже в английском стиле из камня и бревен с загибающейся по углам крышей.
Они еще торопливо шли по каменной дорожке к дому, неся Эйнштейна на руках, а Кин
уже открывал им дверь, как будто высматривал, не едут ли они. Стрелка показывала, что вход в
лечебницу находится с другой стороны здания, но ветеринар впустил их через парадную дверь.
Это был высокий человек со скорбным выражением лица, желтоватой кожей и печальными
карими глазами, но теплой улыбкой и обходительными манерами.
Закрывая дверь, доктор Кин сказал:
- Сюда, пожалуйста.
Он быстро провел их через холл с дубовым паркетом и длинной узкой ковровой
дорожкой. Налево, за аркой, виднелась уютно обставленная жилая комната, которая
действительно выглядела жилой, с подставочками для ног, стоящими перед креслами,
настольными лампами, книжными стеллажами и вязаными шерстяными пледами, аккуратно
перекинутыми через спинки некоторых стульев на случай зябких вечеров. В арке стоял пес,
черный Лабрадор. Он серьезно посмотрел на них, как будто понимал всю тяжесть состояния
Эйнштейна, и не последовал за ними.
Они прошли за ветеринаром в глубь дома и, свернув налево от холла, оказались в чистой
приемной. Вдоль стен стояли шкафы из белой эмали и нержавеющей стали, сквозь стеклянные
дверцы которых были видны пузырьки с лекарствами, сыворотками, таблетками, капсулами и
огромным количеством различных порошковых ингредиентов, из которых составляют более
экзотические препараты.
Тревис осторожно опустил Эйнштейна на смотровой стол и развернул одеяло.
Нора отчетливо увидела, что они с Тревисом ведут себя точь-в-точь как обезумевшие
родители, принесшие к врачу умирающего ребенка. У Тревиса были красные глаза, хотя он
больше не плакал, но непрерывно сморкался. Сама Нора, как только припарковала пикап перед
домом и поставила его на ручной тормоз, больше не могла сдерживать слезы. Сейчас она стояла
по другую сторону смотрового стола от доктора Клна, обхватив рукой Тревиса, и тихо плакала.
Ветеринар, очевидно, привык к проявлению сильных эмоций со стороны владельцев
своих пациентов, потому что ни разу не взглянул на Нору и Тревиса и ни разу ничем не
выказал, что находит их волнение и горе чрезмерными.
Доктор Кин прослушал сердце и легкие ретривера стетоскопом, пропальпировал его
живот, осмотрел гноящиеся глаза с помощью офтальмоскопа. На протяжении всех этих и еще
нескольких других процедур Эйнштейн оставался неподвижным, как будто парализованным.
Только по его слабым завываниям и неровному дыханию можно было понять, что он все еще
жив.
"Все не так страшно, как кажется", - повторяла про себя Нора, промокая глаза носовым
платком.
Посмотрев на Нору и Тревиса, доктор Кин спросил:
- Как его зовут?
- Эйнштейн, - ответил Тревис.
- Сколько времени он живет с вами?
- Всего несколько месяцев.
- Ему делали прививки?
- Нет, - сказал Тревис. - Не делали, черт побери.
- А почему?
- Это... сложно объяснить, - сказал Тревис. - Но есть причины, по которым мы не
могли сделать ему прививки.
- Все причины несостоятельны, - неодобритель но произнес Кин. - У него нет
свидетельства, нет прививок. Вы поступили крайне безответственно, неоформив положенных
документов и не сделав ему прививок.
- Знаю, - произнес Тревис упавшим голосом. - Знаю.
- А что с Эйнштейном? - спросила Нора, мысленно повторяя как заклинание:
"Все не так страшно, как кажется".
Слегка поглаживая ретривера, Кин ответил:
- У него чумка.
Эйнштейна переложили в угол кабинета на толстый, в длину собаки матрац с
полиэтиленовым чехлом на "молнии". Чтобы он не мог никуда уйти - если когда-нибудь у
него будут силы двигаться, - его привязали коротким ремешком к кольцу в стене.
Доктор Кин сделал ретриверу инъекцию.
- Антибиотик, - объяснил он. - Против чумки нет эффективных антибиотиков, но они
необходимы, чтобы избежать вторичных бактериальных инфекций.
Он также вколол иглу в одну из вен на лапе ретривера и подсоединил ее к капельнице,
чтобы избежать обезвоживания. Когда ветеринар попытался надеть на Эйнштейна намордник,
Нора и Тревис с жаром запротестовали.
- Я не боюсь, что он может меня укусить, - объяснил доктор Кин. - Это необходимо
для его же пользы, чтобы помешать ему впиться зубами в иглу. Как только у него появятся
силы, он начнет делать то, что всегда делают с ранами собаки: зализывать их и пытаться
уничтожить зубами любой источник раздражения.
- Только не этот пес, - сказал Тревис. - Этот пес - особенный.
Он оттолкнул Кина и, подойдя к собаке, снял с нее приспособление, связывающее
челюсти.
Ветеринар хотел было запротестовать, но потом передумал.
- Ладно. Пусть пока лежит так. Сейчас он, в любом случае, слишком слаб.
Все еще стараясь отрицать ужасную правду, Нора сказала:
- Но насколько это серьезно? У него были всего лишь очень слабые симптомы болезни,
да и те исчезли через пару дней.
- У половины всех собак, больных чумкой, вообще не бывает никаких симптомов, -
сказал ветеринар, убирая в один из шкафов пузырек с антибиотиками и бросая использованный
шприц в мусорное ведро. - У других симптомы слабые, которые то появляются, то исчезают.
Некоторые болеют очень тяжело, как Эйнштейн. Это может быть постепенно прогрессирующая
форма болезни, а могут сначала появиться слабые симптомы, а потом... такое. Но во всем этом
есть светлая сторона.
Тревис сидел на корточках рядом с Эйнштейном, чтобы тот мог видеть его, не поднимая
головы и не вращая глазами, и чувствовать, что за ним ухаживают, присматривают, любят.
Заслышав слова Кина о светлой стороне, Тревис с надеждой поднял на него глаза:
- Какая светлая сторона? Что вы имеете в виду?
- Зачастую течение чумки определяется состоянием пса до заражения. Наиболее тяжело
болеют животные, за которыми был плохой уход и которых плохо кормили. А я вижу, что за
Эйнштейном очень хорошо ухаживали.
Тревис сказал:
- Мы старались хорошо его кормить и следить затем, чтобы он был в хорошей
физической форме.
- А мыли и чистили его даже слишком часто, - добавила Нора.
Улыбнувшись и в знак одобрения кивнув головой, доктор Кин сказал:
- Тогда у него есть преимущество. У нас есть самая настоящая надежда.
Нора встретилась глазами с Тревисом, но он быстро отвел взгляд и посмотрел вниз на
ретривера. Вопрос, которого они так боялись, пришлось задавать ей:
- Доктор, он поправится, правда? Он не... он не умрет, ведь так?
Очевидно, Джеймс Кин знал, что его от природы хмурое лицо и потупленный взгляд не
могут вселить надежду. Он тепло улыбнулся и заговорил мягким, но уверенным голосом; у него
появились почти отеческие манеры, которые, может быть, и были искусственными, но казались
искренними и помогали уравновешивать вечное уныние, которым наградил его Господь Бог.
Он подошел к Норе и положил руки ей на плечи:
- Дорогая, вы любите этого пса так, как если бы он был вашим сыном, да?
Она закусила губу и кивнула.
- Тогда вы должны верить. Верить в Бога, который, говорят, все видит, и доверять
немного мне. Я довольно хорошо знаю свое дело и заслуживаю вашего доверия.
- Я верю, что вы хороший ветеринар, - ответила Нора.
Все еще сидя на корточках рядом с Эйнштейном, Тревис приглушенно спросил:
- Но шансы. Каковы шансы? Скажите нам прямо.
Отпустив Нору и повернувшись к Тревису, Кин сказал:
- Ну что же, выделения из глаз и носа не такие мутные, как могли бы быть. Далеко нет.
На животе нет гнойников. Вы говорите, его рвало, но поноса не было?
- Нет. Только рвота, - сказал Тревис.
- Температура у него высокая, но не опасная. У него сильно текла слюна?
- Нет, - ответила Нора.
- Он не тряс головой и не делал такого жевательного движения, как если бы у него во
рту был плохой привкус?
- Нет, - хором ответили Тревис и Нора.
- А вы не видели, он не бегал кругами, не падал без причины на землю? Не лежал на
боку и не брыкался ногами, как будто бежит? Не бродил бесцельно по комнате, не натыкался на
стены, не дергался, не было у него судорог или чего-нибудь еще в этом роде?
- Нет, нет, - сказал Тревис.
А Нора спросила:
- Боже мой, неужели все это бывает?
- Если болезнь перейдет во вторую стадию, да, - ответил Кин. - Тогда может быть
затронут мозг. Возможны припадки вроде эпилептических. Энцефалит.
Тревис поднялся, неожиданно как-то странно накренившись. Шатаясь, он направился к
Кину, затем, качнувшись, остановился. Лицо у него было бледное как полотно. В глазах застыл
ужас.
- Затронут мозг? А если он поправится, у него будет... поврежден мозг?
Нора почувствовала, как у нее к горлу волнами подкатывает маслянистая тошнота. Она
представила себе Эйнштейна после болезни; такой же разумный, как человек, достаточно
разумный, чтобы вспомнить, что некогда он был особенным, и знать, что это утеряно навсегда,
что сейчас ты живешь тусклой, серой жизнью, не такой полной, как прежде. От страха у нее
закружилась голова, и ей пришлось прислониться к смотровому столу.
Ветеринар сказал:
- Большинство собак не переносят чумки второй стадии. Но если Эйнштейн выживет,
все равно у него будет задет мозг. Конечно, ничего такого, из-за чего его придется усыплять. У
него, например, может на всю жизнь остаться хорея, то есть непроизвольное подергивание или
дрожание, что-то вроде параличного, часто оно ограничивается только головой. Но при этом
пес будет чувствовать себя относительно счастливым, вести безболезненное существование и
оставаться по-прежнему симпатичным домашним животным.
Тревис почти прокричал Кину:
- Мне плевать, будет он симпатичным животным или нет. Меня не волнуют физические
последствия повреждения мозга. Что станет с его разумом?
- Ну, собака будет узнавать своих хозяев, - сказал ветеринар, - будет к вам привязана.
Здесь никаких проблем. Возможно, она будет много спать. Возможны периоды апатии. Но
почти наверняка утеряет некоторые навыки. Не то чтобы забудет, чему его учили...
Дрожа всем телом, Тревис сказал:
- Мне плевать, Эйнштейн может мочиться по всему дому, мне важно, чтобы он
по-прежнему мог думать.
- Думать? - повторил явно сбитый с толку доктор Кин. - Ну... что вы конкретно
имеете в виду? Он ведь все-таки всего лишь собака.
Прежде ветеринар воспринимал их тревожное, со взрывами отчаяния поведение как
нормальную в подобных ситуациях реакцию. Но теперь наконец он начал смотреть на них
по-иному.
Отчасти для того, чтобы сменить тему и усыпить подозрения ветеринара, отчасти потому,
что она просто хотела услышать ответ, Нора спросила:
- Хорошо, а сейчас у Эйнштейна вторая стадия?
Кин ответил:
- Судя по тому, что я до сих пор видел, он все еще в первой стадии. Сейчас лечение
начато, и, если в течение последующих суток мы не увидим более тяжелых симптомов, я
думаю, у нас есть хороший шанс удержать его на этой стадии и затем выйти из нее.
- А на первой стадии мозг не затрагивается? - спросил Тревис так настойчиво, что Кин
снова вскинул вверх брови.
- Нет, на первой стадии нет.
- А если он останется на первой стадии, - сказала Нора, - он не умрет?
Стараясь говорить как можно мягче и успокаивающе, Джеймс Кин сказал:
- Ну, сейчас у него очень хорошие шансы пережить чумку первой степени - и без каких
бы то ни было последствий. Я хочу, чтобы вы поняли, что его шансы на выздоровление
достаточно высоки. Но в тоже время не хочу вселять в вас излишнюю уверенность. Это было
бы жестоко. Даже если болезнь не будет прогрессировать дальше первой стадии, Эйнштейн
может умереть. Больше шансов за то, что он выживет, но смертельный исход не исключен.
Нора снова расплакалась. Она думала, что взяла себя в руки. Думала, что готова быть
сильной. Но сейчас не сдержалась. Нора подошла к Эйнштейну, села рядом с ним на пол и
положила ему руку на плечо, просто чтобы дать ему понять, что она рядом.
Кина слегка начала раздражать - и здорово озадачивать - их буйная эмоциональная
реакция на плохую новость. В его голосе появились жесткие нотки. Он сказал:
- Послушайте, единственное, что мы можем сейчас для него сделать, это обеспечить
первоклассный уход и не терять надежды. Естественно, ему придется остаться здесь, поскольку
чумка требует сложного лечения, и оно должно проводиться под наблюдением ветеринара. Я
буду держать его на внутривенных вливаниях, антибиотиках... регулярно давать
противосудорожные и седативные препараты, если у него начнутся припадки.
Нора рукой ощутила, как задрожал Эйнштейн, как будто слышал и понял все эти
страшные перспективы.
- Хорошо, о'кей, согласен, - сказал Тревис, - очевидно, ему придется побыть у вас.
Мы останемся сним.
- В этом нет необходимости... - начал Кин.
- Хорошо, необходимости нет, - быстро проговорил Тревис, - но мы хотим остаться,
нам будет удобно, мы можем спать сегодня здесь на полу.
- О, боюсь, это невозможно, - сказал ветеринар.
- Нет, возможно, о нет, совершенно возможно, - пробормотал Тревис, стараясь убедить
ветеринара. - Не беспокойтесь о нас, доктор. Мы прекрасно устроимся. Мы нужны
Эйнштейну тут, и мы тут останемся и, конечно же, заплатим вам за причиненные неудобства.
- Но у меня здесь не гостиница!
- Мы должны остаться, - твердо сказала Нора.
Кин сказал:
- Послушайте, я нормальный человек, но...
Тревис обеими руками схватил правую руку ветеринара и крепко сжал ее, чем несказанно
удивил Кина.
- Послушайте, доктор Кин, пожалуйста, позвольте мне попытаться объяснить. Я
понимаю, это необычная просьба. Я знаю, что мы кажемся вам парочкой сумасшедших, но у
нас есть на то свои причины, и они очень веские. Это не простой пес, доктор Кин. Он спас
меня...
- И меня тоже, - сказала Нора. - При других обстоятельствах.
- И мы познакомились благодаря ему, - сказал Тревис. - Не будь Эйнштейна, мы бы
никогда не встретились, никогда не поженились, и нас бы уже не было на свете.
Кин ошарашенно переводил взгляд с одного на другого.
- Вы хотите сказать, спас вас обоих в буквальном смысле? И при разных
обстоятельствах?
- Именно так, - ответила Нора.
- А затем познакомил вас?
- Да, - сказал Тревис. - Изменил наши жизни коренным образом.
Сжатый руками Тревиса ветеринар взглянул на Нору, опустил свои добрые глаза на
тяжело дышащего ретривера, покачал головой и произнес:
- Обожаю истории про собак-героев. Вам придется рассказать мне ваши.
- Мы вам все расскажем, - пообещала Нора, а про себя решила: это будут тщательно
отредактированные версии.
- Когда мне было пять лет, - сказал Джеймс Кин, - я чуть было не утонул, и меня спас
черный Лабрадор.
Нора припомнила красивого черного Лабрадора в гостиной и подумала, не потомок ли он
пса, спасшего Кина, или просто напоминание о том, что он в долгу перед собаками.
- Хорошо, - сказал Кин, - вы можете остаться.
- Спасибо, - голос Тревиса дрогнул. - Спасибо.
Высвободив свою руку из рук Тревиса, Кин сказал:
- Но должно пройти по меньшей мере сорок восемь часов, прежде чем я смогу с
уверенностью сказать, что Эйнштейн выживет. Это долго.
- Сорок восемь часов - это ничто, - сказал Тревис. - Всего лишь две ночи на полу.
Мы справимся.
Кин сказал:
- У меня есть подозрение, что для вас двоих эти сорок восемь часов покажутся
вечностью. - Он взглянул на часы и проговорил: - Так, минут через десять придет моя
ассистентка, и вскоре после этого мы начнем утренний прием. Я не хочу, чтобы, пока я
занимаюсь пациентами, вы путались у меня под ногами. Да и вряд ли доставит большое
удовольствие сидеть в приемной вместе с толпой других взволнованных хозяев и больных
животных; это только еще больше расстроит вас. Вы можете обождать в гостиной, а после
приема вернетесь сюда, к Эйнштейну.
- А днем нам можно к нему заглядывать?
Кин улыбнулся:
- Ладно. Но только заглядывать.
Эйнштейн под Кориной рукой наконец перестал дрожать. Частично напряжение покинуло
его, и он расслабился, как если бы слышал, что им разрешили остаться рядом, и это его сильно
успокоило.
Утро тянулось мучительно долго. В гостиной доктора Кина были телевизор, книги и
журналы, но ни Нора, ни Тревис не могли сконцентрироваться ни на телевизионных передачах,
ни на чтении.
Примерно каждые полчаса они по очереди проскальзывали через холл и заглядывали к
Эйнштейну. Им не показалось, что он чувствует себя хуже, но и лучше ему тоже не стало.
Один раз к ним зашел Кин и сказал:
- Между прочим, к вашим услугам ванная комната, а в холодильнике есть
прохладительные напитки. Если хотите, можете сварить себе кофе. - Улыбнувшись, он
посмотрел на стоящего у его ног черного Лабрадора. - А этого приятеля зовут Пука. Он вас
страшно полюбит, если вы только дадите ему такую возможность.
В самом деле, Пука оказался одним из самых дружелюбных псов, каких Нора встречала.
Без всяких просьб он перекатывался с боку на бок, притворялся мертвым, вставал на задние
лапы, а затем, сопя и виляя хвостом, подходил к ним, чтобы его приласкали или почесали в
виде вознаграждения.
Все утро Тревис игнорировал любые попытки Лабрадора обратить на себя внимание, как
если бы он, приласкав собаку, каким-то образом предал Эйнштейна и тем самым вызвал его
смерть от чумки.
Нора, напротив, находила в псе утешение и дарила ему то внимание, которого он так
жаждал. Она говорила себе, что, если будет хорошо обращаться с Пукой, богам это понравится,
и тогда они благосклонно отнесутся к Эйнштейну. Результатом ее отчаяния было не менее
страстное, чем у мужа, - хотя и совершенно обратное - суеверие.
Тревис бродил взад-вперед по комнате, затем садился на краешек стула, наклонив голову
и обхватив ее руками. Подолгу он стоял у одного из окон, глядя на улицу, но не видя ничего,
кроме какого-то темного отражения собственных мрачных мыслей. Он винил себя за то, что
случилось, и истинное положение вещей (о котором ему напоминала Нора) никак не уменьшало
его иррациональное чувство вины.
Смотря в окно и обхватив себя руками, как будто ему было холодно, Тревис тихо спросил:
- Как ты думаешь, Кин видел татуировку?
- Не знаю. Может быть, и нет.
- Думаешь, действительно всем ветеринарам разослали приметы Эйнштейна? Кин
догадается, что означает татуировка?
- Возможно, и нет, - ответила Нора. - Вероятно, в нас говорит параноидальный страх.
Но, узнав от Гаррисона об усилиях, предпринятых правительством, чтобы помешать
адвокату предупредить их, они понимали, что развернутые широкомасштабные поиски собаки
все еще продолжаются. А значит, говорить о "параноидальном страхе" не приходилось.
С двенадцати до четырнадцати часов дня у доктора Кина был перерыв. Он пригласил
Нору и Тревиса в свою просторную кухню на ленч.
...Закладка в соц.сетях
