Жанр: Триллер
Ангелы-хранители
...Кин был холостяком и сам о себе заботился:
его морозильная камера была битком набита разными замороженными блюдами, которые он
сам приготовил и упаковал. Ветеринар разморозил отдельно завернутые ломтики лазаньи
домашнего приготовления и при помощи гостей сделал три салата. Все было очень вкусно, но
ни у Норы, ни у Тревиса не было аппетита.
Чем больше Нора узнавала Джеймса Кина, тем больше он ей нравился. Несмотря на
мрачную внешность, ветеринар оказался веселым человеком, и его чувство юмора
распространялось и на него самого. Он весь изнутри светился любовью к животным, и это
придавало ему особую привлекательность. Собаки были его страстью, и, когда Кин говорил о
них, энтузиазм преображал его блеклые черты и он становился красивее и привлекательнее.
Доктор поведал им о Кинге, черном Лабрадоре, который спас его в детстве, и попросил
Нору и Тревиса рассказать о том, как Эйнштейн спас их. Тревис в красках поведал ему, как в
горах он чуть было не наткнулся на раненого и разъяренного медведя. Описал, как Эйнштейн
предупредил его и затем, когда обезумевший медведь погнался за ним, отвлекал медведя и
несколько раз сбивал со следа. Нора смогла рассказать историю, более близкую к истине: как на
нее набросился сексуальный маньяк и как ему помешал Эйнштейн, который задержал его и не
отпускал до прибытия полиции.
Кин был потрясен:
- Он и правда герой!
Нора чувствовала: своими рассказами о собаке они настолько завоевали расположение
ветеринара, что если он и обнаружил татуировку и знал, что она означает, то скорее всего
выбросит все это из головы и даст им уйти с миром, когда Эйнштейн поправится. Если
Эйнштейн поправится.
Но, когда они убирали со стола, Кин спросил:
- Сэм, я тут все думаю: почему ваша жена зовет вас Тревисом?
К такому вопросу Нора и Тревис были готовы. Получив фальшивые документы, они
решили, что будет проще и безопаснее, если Нора по-прежнему будет звать его Тревисом, а не
Сэмом, потому что в какой-нибудь критический момент она может оговориться. Всегда можно
было сказать, что она прозвала его Тревисом после одной очень личной шутки; подмигивая
друг другу и глупо ухмыляясь, они могли намекнуть, что у этой шутки был какой-то
сексуальный подтекст, нечто слишком нескромное, чтобы не сказать больше. Именно так они и
ответили на вопрос Кина, но у них не было настроения убедительно подмигивать и глупо
ухмыляться, поэтому Нора не была уверена в том, что они хорошо сыграли свои роли. Более
того, она думала, что их нервное и неумелое представление могло усилить подозрения Кина,
если таковые были.
Незадолго до начала дневного приема Кину позвонила его ассистентка, у которой еще
утром разболелась голова, и сообщила, что к головной боли добавилось расстройство желудка.
Ветеринар вынужден был один вести прием, поэтому Тревис сразу предложил ему свои и
Норины услуги.
- Конечно, у нас нет специальной подготовки, но мы вполне годимся для любой черной
работы.
- Да, - подтвердила Нора, - и, между прочим, у нас на плечах вполне приличные
головы. Если вы нас научите, мы могли бы делать практически все.
Весь день они провели, удерживая вырывающихся кошек, собак, попугаев и других
животных, пока Джим Кин лечил их. Надо было подавать бинты, доставать из шкафов
лекарства, мыть и стерилизовать инструменты, брать плату и выписывать рецепты. Некоторые
животные, страдающие рвотой и поносом, оставляли после себя грязь, которую надо было
убирать, но Тревис и Нора делали эту неприятную работу, ни на что не жалуясь и не колеблясь,
как любую другую.
На то у них было две причины. Во-первых, помогая Кину, можно было весь день
находиться в его кабинете вместе с Эйнштейном. В перерывах они улучали минутку приласкать
ретривера, сказать ему несколько ободряющих слов и убедиться лично, что ему не стало хуже.
Отрицательная сторона их неотлучного пребывания рядом с Эйнштейном заключалась в том,
что они, к своему огорчению, также не видели, чтобы его состояние улучшалось.
Вторая причина заключалась в том, чтобы снискать еще большее расположение
ветеринара, чтобы он чувствовал себя им обязанным и не передумал оставить их на ночь.
Наплыв пациентов был намного больше обычного, и они смогли закончить прием только
после шести часов. Усталость и совместная работа породили теплое чувство товарищества.
Пока готовили обед и сидели вместе за столом, Джим Кин развлекал их множеством веселых
историй о животных из своей практики, и им было так хорошо и приятно вместе, как будто они
были знакомы с ветеринаром многие месяцы, а не несколько часов.
Кин приготовил для них спальню для гостей и дал несколько одеял, чтобы соорудить
постель на полу в кабинете. Тревис с Норой решили по очереди спать в спальне, а половину
ночи проводить на полу рядом с Эйнштейном.
Первым должен был дежурить Тревис - с десяти вечера до трех часов ночи. В дальнем
углу кабинета оставили включенной одну лампу, и Тревис то сидел, то лежал на одеялах в
полумраке рядом с Эйнштейном.
Иногда пес спал, и его дыхание становилось более ровным, не таким страшным, Но
иногда бодрствовал, и дыхание становилось пугающе трудным, ретривер похныкивал от боли и
- Тревис каким-то образом догадывался - от страха. Когда Эйнштейн бодрствовал, Тревис
разговаривал с ним, вспоминал случаи из их совместной жизни, те многие приятные моменты и
счастливые минуты, которые у них были за эти шесть месяцев, и, казалось, собака немного
успокаивалась, слыша голос Тревиса.
Она лежала совершенно неподвижно, и в силу этого у нее появилось недержание. Пару
раз пес мочился на покрытый полиэтиленом матрац. Тревис все убирал без всякого отвращения,
с любовью и состраданием, которые были сродни отцовским по отношению к тяжело больному
ребенку. Удивительно, но Тревису даже была приятна вся эта грязь, потому что всякий раз, как
Эйнштейн мочился, это служило доказательством, что он все еще жив, все еще
функционировал в каком-то смысле так же нормально, как всегда.
Несколько раз в течение ночи принимался идти дождь. Звук дождя по крыше казался
траурным и напоминал похоронный барабанный стук.
Дважды за смену Тревиса появлялся Джим Кин в надетом на пижаму халате. В первый раз
он внимательно осмотрел Эйнштейна и сменил бутылочку в капельнице. Позже он еще раз
осмотрел его и сделал укол. Оба раза он заверял Тревиса, что признаки улучшения появятся
позже, сейчас хорошо уже то, что не было признаков ухудшения состояния пса.
Часто в течение ночи Тревис уходил в другой угол кабинета и читал слова в простой
рамке над раковиной:
ПОСВЯЩЕНИЕ СОБАКЕ
Единственным, совершенно бескорыстным другом человека в этом корыстном
мире, другом, который никогда не покинет его, который никогда не бывает
неблагодарным и не предаст его, является собака. Собака останется рядом с
человеком в богатстве и бедности, в здравии и болезни. Она будет спать на холодной
земле, где дуют зимние ветры и яростно метет снег, только бы быть рядом с хозяином.
Собака будет целовать ему руку, даже если эта рука не может дать ей еды; она будет
зализывать раны и царапины - результат столкновений с жестокостью окружающего
мира. Собака охраняет сон своего нищего хозяина так же ревностно, как если бы он
был принцем. Когда уходят все остальные друзья, этот останется. Когда все богатства
улетучатся и все разваливается на куски, собака так же постоянна в своей любви, как
солнце, шествующее по небу.
Сенатор Джордж Вест, 1870 г.
Всякий раз, когда Тревис перечитывал эту оду, его заново переполняло удивление от
существования Эйнштейна. Что может быть обычнее детской фантазии, что его собака так же
восприимчива, мудра и умна, как любой взрослый человек? Какой Божий дар может доставить
больше радости ребенку, чем сознание того, что его домашний пес может общаться с ним на
человеческом уровне и делить с ним горе и радости, полностью осознавая их значение и
важность? Какое чудо может принести большую радость, внушить большее благоговение перед
таинствами природы, больший восторг перед неожиданными сторонами жизни? Каким-то
образом сама идея объединить в одном существе индивидуальность собаки и разум человека
давала надежду на появление нового вида, такого же талантливого, как человечество, но более
благородного и достойного. И разве есть другая, более распространенная мечта взрослых, чем
встретить однажды других разумных существ и разделить с ними огромную, холодную
вселенную и, поделив ее с ними, хотя бы отчасти избавиться наконец от невыразимого
одиночества и чувства тихого отчаяния?
И какая другая потеря может сравниться с потерей Эйнштейна, первого
многообещающего свидетельства того, что человечество несет в себе ростки не просто величия,
но и некоего божественного начала?
Эти мысли, которые Тревис не мог подавить, потрясли его, и у него из груди вырвалось
хриплое горестное рыдание. Обозвав себя неврастеником, он пошел вниз, где пес не увидит -
и не испугается - его слез.
Нора сменила Тревиса в три часа ночи. Ей пришлось долго уговаривать его пойти в
спальню, поскольку он никак не соглашался покинуть кабинет Кина.
Измученный, но говоря, что не сможет заснуть, Тревис рухнул на кровать и сразу уснул.
Он видел сон. За ним гналось желтоглазое чудище с кривыми когтями и сплюснутыми
крокодильими челюстями. Он пытался защитить Эйнштейна и Нору, толкая их перед собой,
заставляя их бежать, бежать, бежать. Но каким-то образом монстру удалось обойти Тревиса, и
он разорвал на куски сначала Эйнштейна, а затем Нору - это было прежнее проклятие
Корнел-ла, которое невозможно снять, просто сменив имя на Сэмюеля Хайатта, - и в конце
концов Тревис перестал бежать, упал на колени и наклонил голову, потому что не сумел спасти
Нору и пса и теперь ему хотелось умереть, и он слышал приближение твари -
клик-клик-клик, - но в то же время он приветствовал смерть, которую предвещало это
приближение.
Нора разбудила его незадолго до пяти часов утра.
- Эйнштейн, - настойчиво сказала она. - У него судороги.
Когда Нора привела Тревиса в кабинет, Джим Кин, склонившись над Эйнштейном, что-то
делал. Единственное, что им оставалось, это не путаться у ветеринара под ногами и не мешать
ему работать.
Они стояли взявшись за руки.
Спустя несколько минут доктор Кин встал. Он выглядел обеспокоенным и не пытался, как
обычно, улыбаться или поднять им настроение.
- Я ввел ему дополнительно средство против конвульсий. Думаю... теперь с ним будет
все в порядке.
- У него началась вторая стадия? - спросил Тревис.
- Может быть, нет, - ответил Кин.
- А конвульсии на первой стадии бывают?
- Это возможно, - сказал Кин.
- Но маловероятно.
- Да, маловероятно, - подтвердил доктор. - Хотя... и возможно.
"Чумка второй степени", - с ужасом подумала Нора.
Она еще крепче вцепилась в Тревиса.
Вторая степень. Задет мозг. Энцефалит. Хорея. Повреждение мозга. Повреждение мозга.
Тревиса не удалось уговорить отправиться спать. Он остался в кабинете вместе с Норой и
Эйнштейном.
Они включили другую лампу, чтобы сделать немного посветлее, но не побеспокоить
Эйнштейна, и внимательно следили, не появятся ли признаки того, что чумка перешла во
вторую стадию: подергивание и жевательные движения, о которых говорил Джим Кин.
Тревису никак не удавалось черпать надежду в том, что подобных симптомов не было.
Даже если болезнь Эйнштейна все еще находилась на первой стадии и на ней и останется,
Эйнштейн, казалось, умирал.
На следующий день, в пятницу третьего декабря, ассистентка Джима Кина все еще была
больна и не могла выйти на работу, и Норе с Тревисом снова пришлось ему помогать.
К ленчу температура Эйнштейна так и не спала. Из глаз и носа продолжала течь чистая,
хотя и желтоватая жидкость. Дыхание его было менее затрудненным, но в отчаянии Норе
казалось, что, возможно, дыхание ретривера стало полегче просто потому, что он не
прикладывал больших стараний, чтобы дышать, так как начал сдаваться.
За ленчем она не смогла проглотить ни кусочка. Пока Нора стирала и гладила одежду,
свою и Тревиса, им пришлось надеть халаты Джима Кина, которые были слишком велики им
обоим.
Днем работы не убавилось. У Норы с Тревисом не было ни одной свободной минуты, и
Нору это радовало.
Без двадцати минут пять - это время навсегда врезалось им в память, - сразу после того
как они помогли Джиму справиться с трудным пациентом - ирландским сеттером, -
Эйнштейн дважды тявкнул со своего ложа в углу. Нора с Тревисом обернулись, задохнувшись
и ожидая худшего, поскольку это был первый звук, кроме завываний, который пес издал с тех
пор, как попал сюда. Но ретривер поднял голову - впервые у него были силы сделать это - и
моргая посмотрел на них; он с любопытством огляделся по сторонам, как бы спрашивая, где это
он находится.
Джим опустился на колени рядом с ретривером и, пока Нора с Тревисом стояли у него за
спиной, ожидая, что он скажет, осмотрел Эйнштейна.
- Обратите внимание на его глаза. Они слегка мутные, но совсем не такие, как прежде, и
не так сильно текут. - Влажной тряпочкой ветеринар вытер слипшуюся шерсть под глазами
Эйнштейна и прочистил ему нос; в ноздрях больше не пузырились свежие выделения.
Ректальным термометром он измерил температуру собаке и сказал: - Упала. На целых два
градуса.
- Слава Богу, - произнес Тревис.
А Нора обнаружила, что у нее из глаз снова катятся слезы.
Джим сказал:
- Он еще не выкарабкался. Сердцебиение стало более ритмичным, менее быстрым, хотя
все еще далеко от нормы. Нора, возьмите вон там одну из мисок и налейте в нее воды.
Через секунду Нора вернулась от раковины и поставила миску на пол рядом с
ветеринаром. Джим придвинул ее поближе к Эйнштейну.
- Что скажешь, парень?
Пес снова приподнял голову с матраца и уставился на миску. Его высунутый язык казался
сухим и был покрыт каким-то клейким налетом. Он завыл в предвкушении удовольствия.
- Может, - сказал Тревис, - если мы ему поможем...
- Нет, - прервал Джим Кин. - Он сам должен решить. Собака сама знает, что делать.
Мы ведь не хотим, чтобы ее снова вырвало от воды. Ей подскажет инстинкт, настало ли время.
Со стонами и тяжело дыша Эйнштейн передвинулся на своем матраце, наполовину
перекатившись с бока на живот. Он поднес нос к миске, понюхал воду, лизнул ее языком раз,
другой и с явным удовольствием выпил треть, затем вздохнул и лег на место.
Поглаживая ретривера, Джим Кин сказал:
- Я очень удивлюсь, если он не поправится, полностью не поправится, со временем.
Со временем.
Эта фраза беспокоила Тревиса.
Сколько времени понадобится ретриверу, чтобы полностью восстановиться? Им всем
будет лучше, если Эйнштейн выздоровеет и все его чувства зафункционируют по-прежнему,
когда Аутсайдер в конце концов доберется до них. Инфракрасные датчики - это хорошо, но их
главным сигнальным устройством с опережающим оповещением был ретривер.
Последний пациент ушел в половине шестого, и Джим Кин покинул дом по какому-то
таинственному делу. Вернулся он с бутылкой шампанского.
- Я не очень пьющий человек, но в некоторых случаях хочется разок-другой глотнуть
чего-нибудь.
Нора дала зарок ничего не пить во время беременности, но даже самый торжественный
зарок было не грех нарушить по такому поводу.
Они достали бокалы и выпили прямо в кабинете за здоровье Эйнштейна, который
посмотрел на все это несколько минут и вскоре заснул.
- Но это естественный сон, - заметил Джим. - Без снотворных.
Тревис спросил:
- А сколько времени ему потребуется, чтобы вы здороветь?
- Чтобы справиться с чумкой, еще несколько дней, может, неделю. В любом случае ему
надо побыть здесь еще два дня. Если хотите, вы можете отправляться домой, но можете и
остаться. Вы мне очень помогли.
- Мы остаемся, - тотчас ответила Нора.
- Но после того как Эйнштейн справится с чумкой, - сказал Тревис, - он будет еще
слаб, да?
- Сначала очень слаб, - сказал Джим. - Но постепенно к нему вернутся если и не все,
то почти все его силы. Теперь я уверен: у него не было чумки второй степени, несмотря на
конвульсии. Поэтому, возможно, к первому января он снова будет самим собой. Не должно
быть никакой длительной немощи, никакой паралитической дрожи или чего-нибудь еще в этом
роде.
Первое января...
Тревис надеялся, что будет еще не поздно.
Нора с Тревисом вновь поделили ночь на две смены. Тревис дежурил в первую смену, а
она сменила его в три часа ночи.
На Кармел спустился туман. Он с мягкой настойчивостью заглядывал в окна.
Эйнштейн спал, когда пришла Нора, и она спросила:
- Он спал неспокойно?
- Да, - сказал Тревис. - Время от времени.
- Ты... говорил с ним?
- Да.
- Ну?
Тревис выглядел изможденным и осунувшимся, выражение его лица было мрачным.
- Я задавал ему вопросы, на которые можно ответить "да" или "нет".
- И?
- Пес не отвечает на них. Он просто мигает, или зевает, или снова засыпает.
- Эйнштейн очень устал, - сказала Нора, отчаянно надеясь, что именно этим
объясняется нежелание ретривера вступать в контакт. - У него нет сил на вопросы и ответы.
Тревис, бледный и явно подавленный, сказал:
- Может быть. Я не знаю... но думаю... он кажется... озадаченным.
- Он еще не оправился от болезни, - сказала она. - Он все еще у нее в когтях, борется с
ней, но все еще болен. У него и должна быть легкая путаница в голове.
- Озадаченным, - повторил Тревис.
- Это пройдет.
- Да, - сказал он. - Да, это пройдет.
Но это прозвучало так, как если бы в душе он убедил себя, что Эйнштейн никогда уже не
будет прежним Эйнштейном.
Нора догадывалась, о чем думает Тревис: что это снова проклятие Корнелла, в которое, по
его словам, он больше не верил, но которого в глубине души боялся. Все, кого он любит,
обречены страдать и умирать молодыми. Всех, кто был ему дорог, отрывали от него.
Конечно, это была чепуха, и Нора ни секунды в это не верила. Но она знала, как трудно
стряхнуть с себя прошлое, смотреть только в будущее, и она сочувствовала неспособности
Тревиса взглянуть на нынешнюю ситуацию с оптимизмом. Она также понимала, что не в ее
силах вытащить его из этой пропасти отчаяния, единственное, что она может сделать, - это
поцеловать его, прижаться к нему на минуту и отправить спать.
Когда Тревис ушел, Нора опустилась на пол рядом с Эйнштейном и проговорила:
- Я хочу кое-что сказать тебе, мохнатая морда. Я знаю, ты спишь и не слышишь меня, а
может быть, даже если бы ты не спал, то все равно не понял бы то, что я говорю. Возможно, ты
никогда больше не сможешь понимать, и именно поэтому я хочу сказать тебе это сейчас, пока
еще есть надежда, что твой мозг цел.
Она замолчала, глубоко вздохнула и оглядела тихий кабинет, где тусклый свет отражался
в предметах из нержавеющей стали и стеклах эмалированных шкафчиков. Здесь, в полоВинс
четвертого утра, было очень одиноко.
Эйнштейн дышал, тихо посвистывая, изредка издавая какой-то дребезжащий звук. Он не
шевелился. Даже не пошевелил хвостом.
- Я считаю тебя, Эйнштейн, своим хранителем. Так я тебя однажды назвала, когда ты
спас меня от Артура Стрека. Мой хранитель. Ты не просто защитил меня от этого страшного
человека, ты спас меня от одиночества и страшного отчаяния. И ты спас Тревиса от тьмы,
которая была внутри его, свел нас вместе, и еще в сотне других отношений был таким же
совершенным, каким только может быть ангел-хранитель. Ты со своим добрым, чистым
сердцем никогда ничего не просил и ничего не ждал в ответ на свои поступки. Немного
крекеров время от времени, кусочек шоколада. Но ты поступал бы так, даже если бы не получал
ничего, кроме обычной собачьей еды. Ты поступал так, потому что любил и, кроме ответной
любви, тебе ничего не было нужно. И одним тем, что ты такой, как ты есть, мохнатая морда, ты
преподал мне урок, урок, который трудно выразить словами...
Некоторое время она молча сидела рядом со своим другом, своим ребенком, своим
учителем, своим хранителем и не могла говорить.
- Но, черт возьми, - сказала она наконец, - я должна найти подходящие слова, потому
что это, возможно, последний раз, когда я могу не притворяться, что ты способен меня понять.
Это, как бы это выразить... ты внушил мне, что я тоже твой хранитель, что я хранитель Тревиса,
а он - мой и твой. Мы отвечаем друг за друга, мы все ангелы-хранители, оберегающие друг
друга от тьмы. Ты научил меня, что мы, все люди, нужны друг другу, даже те, кто иногда
считает себя бесполезным, обыкновенным и ничем не примечательным. Если мы любим и
позволяем любить себя... любящий человек - самая большая драгоценность в этом мире,
дороже всех сокровищ, когда-либо существовавших на земле. Вот чему ты научил меня,
мохнатая морда, и благодаря тебе я никогда не буду тем, кем была прежде.
Всю оставшуюся часть этой нескончаемой ночи Эйнштейн пролежал неподвижно и спал
глубоким сном.
По субботам у Джима Кина был только утренний прием. В полдень он запер вход в
лечебницу с другой стороны своего большого уютного дома.
Утром Эйнштейн проявлял обнадеживающие признаки выздоровления. Он пил больше
воды и проводил некоторое время лежа на животе, а не на боку.
Подняв голову, пес с интересом смотрел по сторонам на то, что происходит в кабинете
ветеринара.
Он даже, негромко чавкая, съел полмиски смеси из сырого яйца с соусом, которую Джим
поставил перед ним, и не отрыгнул съеденное обратно. Ему полностью прекратили делать
внутривенные вливания.
Но ретривер все еще много спал. И реагировал на Тревиса и Нору только как
обыкновенный пес.
После ленча, когда они сидели за кухонным столом и допивали по последней чашке кофе,
Джим вздохнул и сказал:
- Ну, думаю, больше это откладывать нельзя.
Из внутреннего кармана своего старого потертого вельветового пиджака он достал
сложенный бюллетень, где говорилось о том, что Эйнштейн находится в розыске.
Плечи Тревиса опустились.
Чувствуя себя так, будто ее сердце падает куда-то вниз, Нора придвинулась поближе к
Тревису, чтобы они могли прочитать бюллетень вместе. Он был датирован прошлой неделей.
Кроме описания примет Эйнштейна, включающего трехзначную татуировку в его ухе, в
бюллетене говорилось, что, по всей вероятности, собака находится у человека по имени Тревис
Корнелл и его жены Норы, которые, возможно, живут под чужими именами. Внизу страницы
приводились описания - и фотографии - Норы и Тревиса.
- Как давно вы все знаете? - спросил Тревис.
Джим Кин сказал:
- С тех пор, как впервые увидел его в четверг утром. Вот уже шесть месяцев мне все
время присылают такие бюллетени - и мне трижды звонили из федерального Института рака
напомнить, чтобы я не забывал осматривать каждого золотистого ретривера на предмет
лабораторной татуировки и сразу же сообщить им, если ее увижу.
- И вы уже сообщили? - спросила Нора.
- Еще нет. Не было никакого смысла делать это, пока не увидел, что он выкарабкается.
Тревис спросил:
- А теперь вы о нем сообщите?
Собакообразное лицо Джима Кина приняло еще более унылое, чем обычно, выражение,
когда он сказал:
- Как мне сообщили из Института рака, эта собака была в центре наиважнейших
экспериментов, направленных на поиски средства от этой болезни. Они говорят, что миллионы
долларов исследовательских денег будут выброшены на ветер, если пес не будет найден и
возвращен в лабораторию для завершения экспериментов.
- Это все вранье, - произнес Тревис.
- Я хочу, чтобы вы ясно поняли одну вещь, - сказал Джим, наклонившись вперед на
стуле и обхватив своими большими руками кофейную чашку. - Я люблю животных до мозга
костей. Я всю свою жизнь посвятил им. И больше других животных я люблю собак. Но боюсь,
я не очень симпатизирую людям, считающим, что должны быть прекращены все опыты над
животными, людям, которые полагают, что медицинские достижения, помогающие спасать
человеческие жизни, не стоят того, чтобы причинить вред одной свинке, одной кошке, одной
собаке. Люди, которые нападают на лаборатории и крадут животных и губят тем самым годы
важнейших исследований... меня от них тошнит. Это хорошо и правильно - любить жизнь,
горячо любить во всех ее самых скромных формах. Но эти люди не любят жизнь - они перед
ней благоговеют, а это языческое, невежественное, и, возможно, даже дикарское отношение.
- Все это не так, - сказала Нора. - Эйнштейна никогда не использовали в раковых
исследованиях. Это просто легенда. Институт рака не разыскивает собаку. Ее ищет Управление
национальной безопасности. - Она взглянула на Тревиса и спросила: - Ну, что будем делать?
Тревис хмуро улыбнулся и сказал:
- Я ведь не могу убить Джима, чтобы помешать ему...
Ветеринар выглядел озадаченным.
- ...Поэтому думаю, нам надо его убедить, - закончил Тревис.
- Правда? - спросила Нора.
Тревис долго смотрел на Джима Кина и наконец сказал:
- Да. Правда. Это единственное, что может заставить его выбросить этот чертов
бюллетень в мусорное ведро.
Набрав в легкие побольше воздуха, Нора сказала:
- Джим, Эйнштейн так же умен, как вы, я или Тревис.
- Мне иногда кажется, что умнее, - сказал Тревис.
Ветеринар непонимающе уставился на него.
- Давайте сварим еще кофе, - сказала Нора. - Это будет долгий, долгий разговор.
Спустя несколько часов, в десять минут шестого в субботу, Нора, Тревис и Джим Кин
сгрудились пред матрацем, на котором лежал Эйнштейн.
Пес только что выпил еще несколько унций воды. Он тоже с интересом смотрел на них.
Тревис пытался понять, есть ли в этих больших коричневых глазах та странная глубина,
сверхъестественная живость и несобачье сознание, которые он так часто видел в них прежде.
Черт! Он не был уверен, и эта неуверенность страшила его.
Джим осмотрел ретривера, заметив вслух, что его глаза стали яснее, почти нормальными,
и что температура по-прежнему падает.
- Сердце тоже лучше.
Измученный десятиминутным осмотром, Эйнштейн плюхнулся на бок и издал протяжный
усталый вздох. Через минуту он снова задремал.
Ветеринар сказал:
- Не очень-то похож на гениального пса.
- Он еще болен, - сказала Нора. - Все, что ему требуется, немного больше времени, и
когда он вы здоровеет, то докажет, что все, о чем мы вам рассказали, правда.
- Как вы думаете, когда он начн
...Закладка в соц.сетях
