Жанр: Научная фантастика
Престиж
...1893
Заявок на январь прибавилось; одна из них, между прочим, возникла из-за отмены
выступления некоего Профессора Магии! Буду счастлив забрать себе его гонорар.
23 декабря 1893
Рождество оказалось счастливым! Меня посетила любопытная мысль, которую и спешу
записать, пока не передумал. (Как только решение записано черным по белому, оно становится
окончательным!) Анвин прислал мне договор на выступление 19 января в театре
"Принцесс-Ройял" в Стритэме. Это и есть отмененный ангажемент Бордена. Просматривая
текст (в последнее время контракты поступают так редко, что можно подписывать не глядя!), я
уперся взглядом в один из последних пунктов. В нем содержалось достаточно
распространенное условие, которое ставится при замене артиста: мое выступление должно
было соответствовать техническому и художественному уровню отмененного номера.
Первой моей реакцией был саркастический смешок: по иронии судьбы, мне предлагалось
равняться на Бордена. Но потом я призадумался. Если мне суждено заменить Бордена, почему
бы не выступить с точной копией его же номера? Иными словами, почему бы, в конце концов,
не показать Бордену его собственный иллюзион?
Я настолько загорелся этой мыслью, что целый день метался по Лондону в поисках
возможного двойника. Правда, время сейчас самое неподходящее: все безработные актеры,
которые с утра до ночи обретаются в пивных Вест-Энда, сейчас заняты в рождественских
представлениях.
На подготовку остается чуть более трех недель. Завтра приступаю к изготовлению
ящиков!
4 января 1894
Осталось две недели; наконец-то сыскался подходящий кандидат! Его зовут Джеральд
Уильям Рут, он актер, чтец, исполнитель монологов... а по большому счету, обыкновенный
пьяница и дебошир. Мистер Рут остро нуждается в деньгах; я взял с него клятву, что до
окончания наших совместных выступлений он не будет в течение дня прикладываться к рюмке,
пока не отработает программу. Он лезет вон из кожи, и те гроши, что я в состоянии ему
платить, по его меркам выглядят щедрым жалованьем. Можно надеяться, что он меня не
подведет.
Мы с ним одного роста и сходного телосложения; осанка тоже примерно одинаковая. Он
чуть полнее меня, что, впрочем, несущественно: либо я заставлю его сбросить вес, либо сам
воспользуюсь специальными подкладками. Кожа у него бледнее моей, но и эта проблема легко
решается - с помощью грима. При том, что глаза у него мутновато-голубые, а у меня, как
принято говорить, карие, разница почти незаметна, и, опять же, всегда можно наложить грим,
чтобы отвлечь внимание зрителей.
Ни одна из этих деталей не имеет существенного значения. Куда серьезнее стоит вопрос
движения: походка у Рута расхлябанная, шаг широкий, носки при ходьбе слегка вывернуты
наружу. За дело взялась Оливия; она считает, что его можно довести до ума. Как известно
любому актеру, походка и осанка сообщают о персонаже куда больше, нежели мимика, акцент
и жестикуляция. Если на сцене мой двойник будет двигаться не так, как я, - пиши пропало.
Никого обмануть не удастся. Это уж точно.
Рут, которого пришлось полностью ввести в курс дела, клянется, что все понимает.
Стараясь развеять мои опасения, он бахвалится своей профессиональной репутацией, но меня
этим не проймешь. Только в том случае, если зрители примут его за меня, можно будет считать,
что он не даром ел свой хлеб.
На репетиции остается ровно две недели.
6 января 1894
Рут отрабатывает указанные мною движения, но я не могу отделаться от мысли, что ему
чуждо понятие иллюзии. В драматическом театре роли не рассчитаны на обман зрителей: в
спектакле участвует явно не Гамлет, а всего-навсего актер, который произносит определенные
реплики. Мои же зрители, наоборот, должны уходить из театра обманутыми! Они должны
одновременно и верить, и не верить своим глазам!
10 января 1894
Мистер Рут завтра получает выходной; мне нужно многое обдумать. У него ничего не
получается, ровным счетом ничего! Оливия тоже считает наш выбор ошибкой и настаивает,
чтобы я исключил из программы номер Бордена.
Но Рут - это катастрофа.
12 января 1894
Рут - это чудо! Просто нам обоим требовалось время на размышление. Он заверяет, что
провел выходной с друзьями, но, судя по запаху перегара, он провел этот день с бутылкой.
Ничего страшного! Его движения точны, хронометраж почти безупречен, и, когда мы
наденем одинаковые костюмы, обман будет совершенно незаметен.
Завтра наведаемся с Рутом и Оливией в Стритэм, осмотрим сцену и завершим последние
приготовления.
18 января 1894
Меня не отпускает странная нервозность по поводу завтрашнего выступления, хотя мы с
Рутом репетировали до седьмого пота. В безупречном исполнении заключен некий риск: если
завтра я выступлю с номером Бордена, и выступлю лучше, чем он сам (что не подлежит
сомнению), то слухи об этом дойдут до него за считанные дни.
В этот поздний час, когда Оливия уже спит, в доме царит полная тишина, и меня
одолевают разные мысли. Есть одна нелицеприятная истина, о которой я до сих пор не
задумывался. Заключается она в следующем: Борден мгновенно догадается, как был выполнен
этот трюк, а я до сих пор не понимаю, как его выполняет Борден.
20 января 1894
Это был настоящий триумф! От оваций сотрясалась крыша! Сегодня в заключительном
выпуске "Морнинг пост" обо мне сказано: "вероятно, крупнейший из современных
иллюзионистов Британии". (Здесь есть две оговорки, которые мне совершенно ни к чему, но
такой оценки вполне достаточно, чтобы сокрушить самодовольство мистера Бордена!)
Приятно. Есть только одна неувязка, которую я не предусмотрел! Как же я об этом не
подумал? По завершении иллюзиона, в кульминационный момент моей программы, мне
приходится сидеть, скорчившись самым позорным образом, между хитроумно
складывающимися перегородками моего ящика. Когда по залу прокатывается гром
аплодисментов, к рампе выходит не кто иной, как пьянчужка Рут. Он раскланивается, он берет
за руку Оливию, он посылает в зал воздушные поцелуи, он призывает зрителей поблагодарить
дирижера, он салютует почтенной публике в ложах, он снимает цилиндр и раскланивается
снова и снова...
А мне остается ждать, пока на сцене выключат свет и опустится занавес - только тогда я
смогу выбраться.
Такое положение необходимо изменить. Нужно сделать так, чтобы из второго ящика
появлялся я, так что перед следующим выходом нам с Рутом придется поменяться ролями. Мне
еще предстоит хорошенько подумать, как это сделать.
21 января 1894
Вчерашняя заметка в "Морнинг пост" сделала свое дело, и сегодня мой импресарио
ответил на несколько предварительных запросов и оформил три ангажемента. Каждый раз
заказчики требуют непременного исполнения моего загадочного иллюзиона.
Руту выдана небольшая денежная премия.
30 июня 1895
События двухлетней давности развеялись, как страшный сон. Я возвращаюсь к этому
дневнику только лишь для того, чтобы записать: жизнь снова вошла в ровную колею. Мы с
Оливией живем душа в душу, и при том что она никогда не сможет, в отличие от Джулии, стать
моей движущей силой, ее спокойствие и поддержка служат надежным тылом для моей жизни и
карьеры.
Намереваюсь провести очередную беседу с Рутом, поскольку в прошлый раз ничего не
добился. Несмотря на его успешные выступления, он служит источником постоянных
неприятностей, и еще одной причиной обращения к дневнику стала необходимость записать
следующее: нам с ним придется поговорить начистоту.
7 июля 1895
В мире сценической магии существует непреложное правило (а если не существует, то я
сейчас его сформулирую), что раздражать ассистентов недопустимо. Они знают слишком много
секретов хозяина и приобретают над ним определенную власть.
Если я уволю Рута, я попаду в зависимость от него.
Он мне досаждает, во-первых, пристрастием к алкоголю, а во-вторых, своей наглостью.
Он не раз являлся в театр подвыпившим - и даже сам этого не отрицает. Говорит, ему это
не мешает. Но дело в том, что контролировать поведение пьяницы практически невозможно, и я
опасаюсь, что когда-нибудь он напьется так, что не сможет выполнить номер. Фокусник не
может ничего пускать на самотек, а я, находясь рядом с ним, должен каждый раз полагаться на
волю случая, меняясь с ним ролями.
Но что еще хуже - это его наглость. Он убежден, что я без него не смогу обойтись, и
всякий раз, когда он оказывается рядом, будь то на репетиции, за кулисами, а то и у меня в
студии, мне приходится терпеть нескончаемый поток его советов, основанных только на опыте
балаганного шута.
Вчера вечером я провел с ним давно запланированную "беседу", хотя говорил
преимущественно он сам. Должен сказать, его речи звучали не просто дерзко, но откровенно
угрожающе. Он произнес слова, которые я больше всего боялся услышать: если что, он
разоблачит мои секреты и разрушит мою карьеру.
Но это еще не самое страшное. Каким-то образом он прознал о моем романе с Шейлой
Макферсон, который я держал в строжайшей тайне. Разумеется, он начал меня шантажировать.
Мне без него не обойтись, и он это прекрасно знает. Он имеет надо мной власть, и я это
прекрасно знаю.
Дошло до того, что я вынужден был поднять ему гонорар за каждый выход, а ему только
это и требовалось.
19 августа 1895
Сегодня вечером я раньше обычного вернулся из студии, потому что забыл дома какую-то
мелочь (даже не помню, какую именно). Зайдя к Оливии, я был, мягко говоря, удивлен, застав у
нее в гостиной Рута.
Необходимо пояснить, что после покупки дома № 45 по Идмистон-Виллас я сохранил
прежнюю планировку - две отдельные квартиры. Пока я был женат на Джулии, мы свободно
ходили из одной в другую, но с тех пор, как со мной поселилась Оливия, мы живем порознь,
хотя и под одной крышей. Таким образом, мы соблюдаем приличия; но подобный быт также
отражает и необязательность наших отношений. Живя на два дома, мы с Оливией, конечно же,
без всяких церемоний можем заходить друг к другу когда заблагорассудится.
Еще поднимаясь по лестнице, я услышал смех. Когда я распахнул дверь в ее квартиру и
оказался в гостиной, Оливия с Рутом веселились напропалую. При виде меня они сразу
замолчали. Оливия разозлилась. Рут попытался встать, но пошатнулся и снова опустился в
кресло. К своей величайшей досаде, я заметил на столе початую бутылку джина, а рядом с ней
еще одну, уже пустую. И Оливия, и Рут держали в руках наполненные стаканы.
- Что это значит? - потребовал я ответа.
- Да я, собственно, хотел повидаться с вами, мистер Энджер, - отозвался Рут.
- Ты ведь знал, что я репетирую в студии, - вспылил я. - Почему же ты не пришел
туда?
- Милый, Джерри просто зашел выпить, - вмешалась Оливия.
- В таком случае, ему тут больше нечего делать!
Я распахнул дверь, указывая Руту на выход, и его как ветром сдуло, хотя он еле держался
на ногах. На ходу он обдал меня парами алкоголя.
Последовал крайне неприятный разговор с Оливией, который нет надобности
пересказывать в деталях. На том мы расстались, и я взялся за перо, чтобы описать это
происшествие. Меня обуревают самые разные чувства, о которых я умалчиваю.
24 августа 1895
Сегодня узнал, что Борден едет со своим иллюзионом на гастроли по странам Европы и
Ближнего Востока; в Англию он вернется только в конце года. Любопытно, что он не
планирует показывать свою версию иллюзии с двумя ящиками.
Хескет Анвин сообщил мне об этом во время нашей сегодняшней встречи. Я выразил
шутливую надежду, что, когда Борден доберется до Парижа, его французский будет звучать
чуть более приемлемо!
25 августа 1895
Мне потребовалось ровно двадцать четыре часа, чтобы это осмыслить, но Борден
сослужил мне добрую службу! До меня только сейчас дошло, что в его отсутствие можно
позволить себе не исполнять этот номер, и я тут же, без малейших угрызений совести, выставил
Рута на улицу!
К тому времени, как Борден вернется из-за границы, я либо найду замену мистеру Руту,
либо вообще откажусь от показа этого иллюзиона.
14 ноября 1895
Сегодня у нас с Оливией было последнее совместное выступление - в мюзик-холле
"Феникс" на Черинг-Кросс-роуд. После этого мы поехали домой, нежно держась за руки на
заднем сиденье кеба. С уходом Рута наши отношения заметно улучшились. (С мисс Макферсон
я встречаюсь все реже и реже.)
На следующей неделе еду в Рединг: у меня короткий ангажемент в "Ройал-Каунти"; моей
новой ассистенткой станет девушка, которую я готовил две недели. Ее зовут Гертруда, у нее от
природы прекрасное гибкое тело, а личико и мозги - как у фарфоровой куклы. Она невеста
моего столяра и техника, Адама Уилсона. Я им обоим плачу хорошее жалованье, и до сих пор
они меня не подводили.
Адам, должен сказать, очень похож на меня, и хотя эту тему я еще не затрагивал, но все
больше склоняюсь к тому, чтобы заменить им Рута.
12 февраля 1896
Сегодня понял значение фразы "Кровь стынет в жилах".
В первой половине программы я выполнял обычные карточные фокусы. В таких случаях
я, как водится, приглашаю добровольца из публики выбрать любую карту и на виду у всех
написать на ней свое имя. Потом я забираю у него карту, рву на части и разбрасываю клочки по
сцене. Буквально через секунду я демонстрирую публике металлическую клетку с живым
попугайчиком. Когда доброволец принимает у меня клетку, она необъяснимым образом
складывается (попугайчик при этом исчезает неизвестно куда), и в руках у него остаются голые
прутья, за которыми виднеется одна-единственная игральная карта. Он извлекает ее наружу и
читает на ней свое имя, написанное его собственной рукой. На этом фокус заканчивается, и
доброволец возвращается на место.
Сегодня, завершая этот трюк, я повернулся к публике с ослепительной улыбкой, ожидая
оваций, и вдруг этот тип закричал:
- Постойте, это не моя карта!
Обернувшись к нему, я увидел, что этот болван стоит с остатками клетки в одной руке и с
игральной картой - в другой. Он пристально разглядывал надпись.
- Дайте-ка ее сюда, любезнейший! - театрально прогремел я, чувствуя, что при
выдавливании карты где-то допустил сбой, и готовясь затушевать эту погрешность внезапным
появлением огромного количества цветных лент, которые всегда имеются у меня наготове
именно для таких случаев.
Я попытался выхватить у него карту, но не тут-то было. Увернувшись от меня, он
торжествующе закричал:
- Глядите-ка, чего-то тут написано!
Он явно играл на публику и был доволен собой: еще бы, он побил фокусника его же
оружием. Чтобы спасти положение, мне пришлось выхватить у него карту; я тут же обрушил на
него ворох цветных лент, дал знак дирижеру и пригласил публику поаплодировать, а сам
проводил этого выскочку на место.
Под гром оркестра и овации зала я прочел надпись на карте и почувствовал, как у меня
кровь стынет в жилах.
"Могу назвать адресок, где ты милуешься с Шейлой Макферсон. Шурум-бурум! Альфред
Борден".
Карта оказалась тройкой бубен - именно она была выдавлена из колоды и подсунута
добровольцу.
Сам не знаю, как мне удалось довести представление до конца, но каким-то образом я
выкрутился.
18 февраля 1896
Вчера вечером поехал в Кембридж, где Борден выступал в театре "Эмпайр". Пока он
отвлекал публику репризами, а сам готовил обычный трюк со шкафчиком, я встал с места и во
всеуслышание разоблачил его манипуляции. Я на весь зал провозгласил, что ассистентка уже
спряталась внутри шкафчика. После этого я мгновенно ушел и лишь один раз оглянулся: на
сцене поспешно опускали занавес.
Через некоторое время, совершенно неожиданно, я поймал себя на том, что раскаиваюсь в
содеянном. На обратном пути, в холодном, пустом вагоне лондонского поезда, меня стали
мучить угрызения совести. В те ночные часы у меня было достаточно времени, чтобы
поразмышлять и горько пожалеть о своих действиях. Я сам ужаснулся той легкости, с которой
сорвал чужой трюк. Магия - это иллюзия, временная приостановка реального хода событий во
имя развлечения публики. Какое право я имел (и какое право имел он, когда поступал так же)
разрушать эту иллюзию?
Когда-то, много лет назад, после того как Джулия потеряла нашего первенца, Борден
прислал мне письмо с извинениями за свой поступок. Глупо, о, как глупо было с моей стороны
отвергнуть эту попытку примирения. Теперь настала пора, когда я сам страстно желаю
прекращения нашей вражды. Сколько еще могут два взрослых человека прилюдно издеваться
друг над другом, сводить счеты, о которых известно только им двоим и которые даже у них уже
стираются из памяти? Да, в те далекие времена, когда Джулия едва не умерла от руки этого
злодея, сунувшего нос в наши дела, у меня были основания ему мстить. Но с тех пор многое
изменилось.
Всю дорогу до станции Ливерпуль-стрит я размышлял, как можно достичь примирения.
Сейчас, днем позже, у меня так и нет ответа. Надо сделать над собой усилие, написать ему
письмо, призвать к окончанию этой войны и предложить встретиться наедине, чтобы уладить
оставшиеся разногласия.
20 февраля 1896
Сегодня, разобрав почту, Оливия пришла ко мне и заявила:
- Выходит, Джерри Рут говорил правду.
Я попросил объяснить, что она имела в виду.
- Ты все еще крутишь роман с Шейлой Макферсон, так ведь?
Позднее она показала мне полученную записку. На конверте значилось:
"Идмистон-Виллас, дом 45, квартира "Б". Хозяйке квартиры". Я узнал почерк Бордена!
27 февраля 1896
Примирился с самим собой, с Оливией и даже с Борденом!
Ограничусь следующей записью: я уверил Оливию, что люблю ее одну, и пообещал ей
порвать с мисс Макферсон. (Обещание сдержу.)
Кроме того, я решил никогда больше не совершать никаких выпадов против Альфреда
Бордена, как бы он меня ни провоцировал. Я все еще жду от него ответной публичной выходки
в отместку за мой проступок в Кембридже, но намереваюсь игнорировать любые его действия.
5 марта 1896
Раньше, чем можно было ожидать, Борден попытался (и небезуспешно) посрамить меня
во время моего исполнения хорошо известного, но тем не менее популярного трюка, который
называется "Трилби". (Ассистентка лежит на доске между спинками двух стульев, а когда
стулья отодвигают - остается парить в воздухе.) Борден непостижимым образом сумел
спрятаться за сценой.
Когда я выдвигал второй стул из-под доски, на которой лежала Гертруда, он задрал полог,
и все увидели сидящего на корточках Адама Уилсона, дергающего за рукоятки механизма.
Дав занавес, я прервал выступление.
Мстить не собираюсь.
31 марта 1896
Еще одна выходка Бордена. Не слишком ли скоро?
17 мая 1896
Еще одна выходка Бордена.
Она меня озадачила, ведь мне было доподлинно известно, что в тот самый вечер он тоже
выступал на эстраде; он ухитрился добраться до отеля "Грейт-Вестерн", что в
противоположном конце Лондона, чтобы только сорвать мое представление.
Но и на этот раз я не буду мстить.
16 июля 1896
Больше ни слова о выходках Бордена - ему будет слишком много чести. (Сегодня
вечером он опять заявил о себе, но я не помышляю о возмездии.)
4 августа 1896
Вчера вечером показывал сравнительно новый номер; в нем используется вращающаяся
грифельная доска, на которой я пишу несложные фразы, подсказанные зрителями. Когда
записей набирается достаточно, я резко переворачиваю доску и... каким-то чудом те же фразы
оказываются написанными на другой стороне!
Сегодня, перевернув доску, я не обнаружил и следа от написанных мною фраз. На их
месте читалось следующее:
ВИЖУ, ТЫ ОТКАЗАЛСЯ ОТ НОМЕРА
С ТРАНСПОРТАЦИЕЙ.
ЗНАЧИТ, ТАК НИЧЕГО И НЕ ПОНЯЛ?
ПРИХОДИ ПОСМОТРЕТЬ РАБОТУ
ПРОФЕССИОНАЛА!
Несмотря ни на что, мстить не собираюсь. Оливия, которая, естественно, знает о нашей
вражде, согласна, что лучшим ответом будет молчаливое презрение.
3 февраля 1897
Еще одна выходка Бордена. Уже надоело, открыв дневник, писать одно и то же!
Борден вконец обнаглел. Хотя мы с Адамом внимательно осматриваем весь реквизит до и
после каждого представления и вдобавок непосредственно перед началом программы
обыскиваем служебные помещения, Борден каким-то образом проник в трюм сцены.
Я выполнял фокус, который называется "Исчезновение девушки". Эту иллюзию приятно
и показывать, и смотреть: она не требует сложного реквизита. Моя ассистентка сидит на
обыкновенном деревянном стуле в центре сцены; я закутываю ее большим покрывалом.
Аккуратно разглаживаю все складки. Фигура девушки все в той же позе рельефно
вырисовывается под белой тканью. Особенно четко обозначаются голова и плечи.
Плавным движением я снимаю покрывало... на стуле никого нет! И вообще на сцене
только и есть, что этот стул да я сам, с покрывалом в руках.
Сегодня, сняв покрывало, я, к своему изумлению, обнаружил, что Гертруда, оцепеневшая
от ужаса, все так же сидит на стуле. Я потерял дар речи.
Но этим дело не ограничилось. Ни с того ни с сего вдруг откинулась крышка люка, и
снизу появился человек в черном фраке, шелковом цилиндре, шарфе и мантии. С дьявольским
хладнокровием Борден (а это был именно он) снял цилиндр, поклонился публике и с
достоинством удалился за кулисы, оставив после себя облачко табачного дыма. Я бросился
следом, твердо решив не спускать ему такой подлости, но мое внимание отвлекла сильнейшая
вспышка прямо у меня над головой!
Из колосников опускался световой щит; ярко-голубые буквы складывались в слова:
ПРОФЕССОР МАГИИ!
В ЭТОМ ТЕАТРЕ РОВНО ЧЕРЕЗ НЕДЕЛЮ!
Всю сцену залило мертвенным голубоватым светом. Я дал сигнал распорядителю,
стоявшему за кулисами, и он наконец-то опустил занавес, скрыв от зала мое смятение,
унижение и бешенство.
Придя домой, я рассказал о случившемся Оливии, и она посоветовала:
- Надо ему отомстить, Робби. Такое спускать нельзя!
На этот раз я склонен с нею согласиться.
18 апреля 1897
Сегодня мы с Адамом впервые вынесли на суд публики свой вариант "транспортации".
Репетировали более недели; исполнение получилось технически безупречным.
Однако аплодисменты оказались скорее вежливыми, нежели восторженными.
13 мая 1897
После долгих упражнений и репетиций мы с Адамом довели номер с транспортацией до
такого уровня, выше которого подняться просто невозможно. Адам, проработав со мною бок о
бок полтора года, научился имитировать мои движения и жесты с поразительной точностью. В
таком же костюме, как мой, в несложном гриме и (чрезвычайно дорогостоящем) парике он
превращается в идеального двойника.
Тем не менее всякий раз, когда мы надеемся на головокружительный успех, публика, судя
по весьма прохладному приему, остается равнодушной.
Ума не приложу, как еще можно усовершенствовать этот номер. Два года назад одно
лишь обещание включить его в программу увеличивало мои гонорары вдвое. Сегодня он
никого не волнует. Мне это не дает покоя.
1 июня 1897
До меня доходили слухи, что Борден "усовершенствовал" свой иллюзион, но до сих пор я
оставлял их без внимания. Уже несколько лет я не бывал на его представлениях и тут подумал,
что нам с Адамом не мешало бы съездить в Ноттингем, где Борден выступает уже неделю.
(Сегодня меня ждут в Шеффилде, но я выехал из Лондона на сутки раньше, чем требовалось,
чтобы по пути завернуть на выступление Бордена.)
Надев для маскировки седой парик и ненужные очки, придав пухлость щекам и
облачившись в потрепанный сюртук, я занял место в третьем ряду. Сидя в каком-то десятке
футов от Бордена, я следил за его манипуляциями.
Мне многое стало ясно! Борден значительно переработал свой номер. Он более не
прячется внутри ящиков. Он более не швыряет и не ловит ни мячей, ни цилиндров (сам я этим
грешил вплоть до нынешней недели). И не пользуется услугами двойника.
Заявляю со всей уверенностью: Борден не пользуется услугами двойника. Лучше меня в
этом вопросе не разбирается никто. Двойника я вижу невооруженным глазом. Вне всякого
сомнения, Борден работает один.
Первая часть его номера выполнялась на фоне драпировки, которая загораживала сцену
вплоть до кульминации. Когда полог был поднят, зрителям открылись теснящиеся во
множестве сосуды, из которых вырывался пар, коробки с проводами, колбы и пробирки, а надо
всем этим царил клубок поблескивающих электрических проводов. Зрелище напоминало
лабораторию алхимика.
Борден прохаживался среди этого реквизита, изображая французского профессора на все
тот же нелепый манер, и разглагольствовал об опасностях работы с электрическим током. В
какие-то моменты он соединял концы проводов или опускал их в колбы с газом, и тогда
публика видела пугающие вспышки света или слышала подобие взрывов. Вокруг его туловища
летали искры, а над головой повисло облачко голубоватого дыма.
Когда приготовления подошли к концу, из оркестра донеслась барабанная дробь. Он
схватил два толстых провода и драматическим жестом соединил их концы.
Последовала ослепительная вспышка, во время которой и состоялось перемещение.
Прямо у нас на глазах Борден испарился со своего места (два толстых провода зазмеились по
полу, с шипением выплевывая искры) и в тот же миг появился на противоположной стороне
сцены - не менее чем в семи метрах от прежнего места!
Обычным способом он не смог бы мгновенно преодолеть такое расстояние. Перемещение
оказалось слишком стремительным, слишком безупречным. Он появился с согнутыми руками, в
которых, как могло показаться, до сих пор сжимал концы проводов, те самые, которые все так
же картинно змеились по сцене.
Под гром аплодисментов Борден шагнул вперед, на поклоны. У него за спиной шипел и
дымился аппарат, причудливым образом оттеняя заурядность его персоны.
Под нарастающую бурю оваций он сунул руку в нагрудный карман, словно собирался
что-то достать. Сдержанно улыбаясь, он всем своим видом призывал зрителей попросить его
получше. Разумеется, аплодисменты сделались еще громче, его улыбка стала шире, и рука
извлекла из кармана... бумажный цветок ядовито-розового цвета.
Этот трюк отсылал к предыдущему номеру, когда одна из зрительниц выбрала из букета
цветок, тут же пропавший неизвестно куда. Теперь, узрев пропавшую розочку, публика пришла
в восторг. Борден поднял цветок над головой - вне всякого сомнения, это был тот самый,
который выбрала женщина. Дождавшись, чтобы все в этом удостоверились, он повернул
бума
...Закладка в соц.сетях
