Жанр: Научная фантастика
Престиж
...ник может выполнить огромное
количество невидимых манипуляций!
Этот временной отрезок явно служил ключом к разгадке тайны, но все равно за считанные
секунды Энджер никак не успел бы промчаться через весь партер.
Двумя неделями позже я договорился со старшим капельдинером мюзик-холла, что
приеду в Хэкни и произведу некоторые замеры - под тем предлогом, что репетирую новую
программу. Фокусники так поступают довольно часто, потому что при подготовке номеров
приходится учитывать особенности каждого зала. Ввиду этого моя просьба не вызвала
подозрений, и помощник старшего капельдинера, учтиво поклонившись, оказал мне помощь в
измерениях.
Я нашел кресло, где сидел во время представления, и установил, что от него до сцены чуть
более пятидесяти футов. Отыскать в партере точку, где материализовался Энджер, было
труднее; я мог полагаться только на собственную память. Остановившись у своего кресла, я
произвел триангуляцию, для чего пришлось вспомнить, под каким углом я повернул голову,
чтобы его увидеть. В результате я отвел ему место на последнем отрезке длинного ступенчатого
прохода; от ближнего края до сцены оставалось не менее семидесяти футов, от дальнего -
даже не сто футов, а куда больше.
Остановившись в центре сцены, примерно там, где раньше находилась тренога, я
пробежал глазами всю длину центрального прохода и задал себе вопрос: а что бы сделал я сам,
задумав перенестись из одной точки в другую, в кромешной тьме, при большом скоплении
публики, менее чем за пять секунд?
Я поехал к Томми Элборну, который отошел от дел и по-стариковски жил в Уокинге.
Описав виденную мной иллюзию, я спросил, как, по его мнению, достигается подобный
результат.
- Мне бы самому взглянуть, сэр, - ответил он после мучительных раздумий и
уточняющих вопросов.
Тогда я решил зайти с другой стороны и намекнул, что не прочь приспособить этот номер
для себя. В прежние времена мы частенько действовали следующим образом: я излагал
задуманный эффект, и мы с Томми, так сказать, прорабатывали все этапы в обратном порядке.
- Вам-то это раз плюнуть, мистер Борден, верно?
- Да ведь я - не он! Хорошо, поставим вопрос иначе: как бы мы с тобой скопировали
этот номер для другого фокусника?
- Почем я знаю, - ответил он. - Тут двойник нужен: посадить его в зале - и дело с
концом, да только вы говорите...
- У Энджера не так. Он работает в одиночку.
- Ну, извините, сэр.
Я вынашивал новые и новые планы. Например, в течение следующего сезона ходить на
все выступления Энджера, пока тайное не станет явным. Брать с собой Томми Элборна. До
последнего сохранять свое достоинство, но, если представится возможность похитить секрет,
не вызвав подозрений, это будет идеальным вариантом. Если же до конца сезона тайна
останется нераскрытой, я забуду вражду и соперничество прежних лет и обращусь к нему
напрямую, чтобы, раз уж без этого не обойтись, вымолить хоть какой-то намек на объяснение.
Иначе я просто сойду с ума.
Пишу об этом без тени смущения. Тайны - это хлеб иллюзиониста, и я считал делом
чести выяснить, как исполняется эта иллюзия. Если ради этого придется пойти на унижения, на
открытое признание превосходства Энджера - так тому и быть.
Однако судьба распорядилась иначе. После затянувшихся рождественских праздников
Энджер в конце января отправился на гастроли в Америку, оставив меня терзаться от досады.
В апреле, через неделю после его возвращения (о котором даже писала "Тайме"), я
отправился к нему домой, в сторону Хайгейт-Филдс, с твердым намерением заключить мир, но
из этого ничего не вышло. Его дом, большой, но в меру скромный, сжатый с боков двумя
другими, был заперт и наглухо закрыт ставнями. Расспросив соседей, я понял, что о хозяевах
им ничего не известно. По-видимому, Энджер старательно прятал свою жизнь от посторонних
глаз - так же, как и я.
Разыскав его агента, Хескета Анвина, я опять потерпел неудачу. Анвин обещал передать
Энджеру из рук в руки записку с просьбой безотлагательно со мною связаться, но ответа не
последовало.
Тогда я, уже без посредников, отправил Энджеру письмо с предложением забыть вражду
и старые обиды и выразил готовность принести ему извинения в любой приемлемой для него
форме или же каким-то иным способом содействовать нашему примирению.
Он не ответил, и тут я наконец осознал, что надо действовать другими методами.
Желая наказать его за упрямство, я, увы, преступил черту.
Глава 13
В двадцатых числах мая поезд увез меня в Лоустофт, рыболовецкий порт и курортный
городок в графстве Суффолк, где у Энджера был недельный ангажемент. Я отправился туда из
Лондона с единственной целью - пробраться за кулисы и вызнать секрет его номера.
Как правило, доступ в служебные помещения театра ограничен; за этим следит персонал,
специально нанятый дирекцией, но любой, кто не чужд театрального мира или знаком с
определенной сценой, всегда найдет способ проникнуть внутрь. Энджер давал представления в
театре "Павильон", внушительном и хорошо оборудованном здании на морской набережной,
где мне и самому доводилось выступать в прошлые годы. Я не предвидел никаких затруднений.
Но не тут-то было. О том, чтобы пройти через актерский подъезд, не могло быть и речи: у
дверей, на самом видном месте, висело рукописное объявление, которое гласило, что впуск
посетителей осуществляется через проходную, причем только по предварительной записи и при
наличии пропуска. Чтобы не привлекать внимания, пришлось ретироваться без лишнего шума.
Не повезло мне и на складе декораций. Как уже было сказано, у сведущего человека есть
немало способов проникнуть за сцену, но Энджер, как я вскоре убедился, принял все меры
предосторожности.
В дальнем углу одного из цехов мне попался паренек-рабочий, который возился с
задником какой-то декорации. Моя визитная карточка вызвала у него вполне уважительное
отношение. Перекинувшись с ним парой общих фраз, я перешел к делу:
- Очень бы хотелось посмотреть это представление вблизи.
- Нам и самим страсть как охота!
- Может, как-нибудь проведешь меня за кулисы?
- Нет, сэр, даже не надейтесь; да и без толку это. Главный-то наш, который эту неделю
выступает, взял да и поставил загородку. Ничего не видать, ей-богу!
- И что ты по этому поводу скажешь?
- Мое дело маленькое, а за работу он меня отблагодарил...
Я опять остался ни с чем. Возводить вокруг сцены коробку - это крайняя мера, на
которую идут отдельные фокусники, боясь, как бы машинисты сцены и рабочие постановочных
цехов не прознали их секреты. У обслуживающего персонала это, как правило, вызывает досаду
и заметно усложняет отношения артиста с теми, от кого зависит выступление; помочь делу
могут только щедрые чаевые. Уже одно то, что Энджер пошел на такой шаг, лишний раз
доказывало, как ревностно он хранил свою тайну.
Оставалось только три способа проникнуть в театр, и каждый был сопряжен с
трудностями.
Во-первых, можно было пробраться в зрительный зал и оттуда проскользнуть за кулисы
через служебный ход в партере. (Но в "Павильоне" все двери, ведущие в зрительный зал из
фойе, запирались на ключ, а служители неусыпно следили за каждым посторонним.)
Во-вторых, можно было попробовать наняться в театр на временную работу. (Но в
течение той недели вакансий не предвиделось.)
В-третьих, можно было прийти на представление, смешаться с толпой и попробовать
каким-то образом подняться на сцену. Поскольку другие варианты отпали, я пошел в кассу и
взял по одному билету в партер на те дни, которые еще были доступны. (Кроме всего прочего,
меня страшно уязвило, что на выступлениях Энджера почти всегда был аншлаг, что желающие
записывались в очередь, надеясь на возврат билетов, и что в кассе, конечно же, оставались
только самые дорогие места.)
На втором представлении, которое я посетил, у меня оказалось кресло в первом ряду.
Вскоре после выхода на сцену Энджер скользнул по мне взглядом, но я искусно замаскировался
и был уверен, что ему меня не узнать. Как свидетельствовал мой опыт, чутье артиста нередко
подсказывает, кто из зрителей вызовется быть добровольным ассистентом, поэтому фокусники
исподволь разглядывают публику в первых рядах партера. Когда Энджер приступил к
стандартным карточным фокусам и обратился к помощи зада, я поднялся со своего места,
изобразив неуверенность, - и, конечно же, был приглашен на сцену. Подойдя к Энджеру, я
сразу ощутил, как он нервничает; пока мы демонстрировали занимательный процесс
угадывания и нахождения спрятанных карт, он едва удостоил меня взгляда. Я честно отработал
свою роль; в мои планы не входило срывать его представление.
Как только эта часть программы завершилась, сзади подбежала девушка-ассистентка,
которая вежливо, но твердо взяла меня под руку и повела в сторону кулис. В прошлый раз
доброволец сам спустился по боковому пандусу, тогда как ассистентка поспешила возвратиться
на середину сцены, так как была занята в следующем номере.
Памятуя об этом, я не мог упустить такой случай. Не дожидаясь, пока умолкнут
аплодисменты, я сказал ей с простонародным говорком:
- Не трудись, голубушка. Дальше я сам.
Она с благодарной улыбкой похлопала меня по руке и вернулась к Энджеру. В этот
момент он как раз выдвигал столик для реквизита; овация стихла. Ни фокусник, ни его
ассистентка не посмотрели в мою сторону. Взгляды зрителей были прикованы к Энджеру.
Я сделал шаг назад и скользнул в кулису. Там пришлось протискиваться в узкую щель под
откидным клапаном из тяжелого брезента, обтягивающего сцену-коробку.
Выросший как из-под земли рабочий преградил мне путь.
- Постойте, сэр, - сказал он в полный голос. - За кулисы нельзя.
В нескольких метрах от меня Энджер приступил к исполнению очередного номера. Начни
я препираться, он бы сразу это услышал и догадался, что дело неладно. Вдохновленный первой
удачей, я сорвал с головы шляпу и парик, в которых явился на представление.
- Так задумано, болван! - вполголоса отрезал я, переходя при этом на свою обычную
манеру речи. - Прочь с дороги!
Рабочий в замешательстве пробормотал извинение и отступил. Я проскочил мимо него.
Меня давно мучил вопрос, где следует искать ключ к разгадке. Поскольку сцена была обнесена
загородкой, мне подумалось, что интересующие меня предметы находятся уровнем ниже.
Пройдя по небольшому коридору, я оказался у лестницы, ведущей в трюм под сценой.
Наряду со складом оборудования и колосниками, трюм представляет собой средоточие
технического оснащения театра; здесь я увидел несколько люков и подъемно-опускных
площадок, а также лебедки, приводящие в движение декорации. В разобранном виде тут
хранилось несколько больших задников - видимо, для будущего спектакля. Я торопливо
ступил в проход между какими-то механизмами. Когда в театре идет драматическая постановка,
требующая частой смены картин и декораций, в трюме снуют машинисты сцены; что же
касается эстрадного иллюзиона, тут все необходимое обеспечивает сам фокусник, а его
технические требования, как правило, касаются только занавеса и освещения. Поэтому я ничуть
не удивился, а лишь испытал облегчение от того, что под сценой не было ни души.
В дальнем конце трюма я нашел то, что искал, но не сразу это понял. Мне на глаза
попадись два больших, крепко сколоченных контейнера с множеством скоб для переноски и
кантовки; на каждом читалась отчетливая надпись: "Великий Дантон. Личное имущество".
Рядом высился громоздкий трансформатор неизвестного мне образца. В моем собственном
иллюзионе подобное устройство приводило в действие "электрическую скамью", но размерами
оно было куда скромнее и не отличалось особой сложностью. От трансформатора,
принадлежавшего Дантону, веяло необузданной мощью. Вблизи чувствовалось исходившее от
него тепло, а откуда-то из его недр доносился низкий гул.
Я нагнулся, чтобы определить принцип его действия. Над головой раздавались шаги
Энджера и звучал его громкий, хорошо поставленный голос. Нетрудно было представить, как
он расхаживает по сцене и вещает о чудесах науки.
Внезапно из трансформатора вырвался громкий стук, а потом, к моему беспокойству, из
какой-то решетки на верхней панели поплыл едкий голубоватый дым. Гудение усилилось. Я
было отскочил назад, но растущее чувство тревоги заставило меня снова подойти ближе.
Сверху по-прежнему доносились размеренные шаги Энджера, который явно не
подозревал, что происходит под сценой.
Стук возобновился с новой силой, а затем раздался дикий скрежет, будто внутри пилили
металл. Дым повалил еще гуще; обойдя прибор с другой стороны, я обнаружил, что несколько
металлических проводов раскалилось докрасна.
Вокруг, как всегда бывает в трюме сцены, царил хаос. Здесь во множестве громоздились
сухие доски, обильно смазанные подъемники, мотки каната, обрывки бумаги и горы старого
картона, а также огромные задники декораций, расписанные масляными красками. Внутри этой
пороховой бочки вот-вот могло вспыхнуть пламя. Терзаясь сомнениями, я пытался сообразить:
известно ли Энджеру или его ассистентам, что творится внизу?
Трансформатор опять заскрежетал, изрыгая клубы удушливого дыма. Я заметался в
поисках пожарного шланга.
Только теперь мне на глаза попался толстый изолированный кабель, который тянулся от
трансформатора к большому распределительному щиту, укрепленному на дальней стене.
Бросившись туда, я нашел аварийный рубильник и что есть мочи рванул его вниз.
Адские силы, клокотавшие внутри трансформатора, мгновенно присмирели. Только едкий
голубоватый дымок все еще выбивался из-под решетки, но и он редел на глазах.
Над головой послышался глухой стук падения чего-то тяжелого, а потом наступила
тишина.
Я тут же пожалел о содеянном и застыл на месте, глядя наверх - туда, где находился
планшет сцены.
До меня донесся гневный возглас Энджера и бешеный топот. Публика тоже зашумела, но
ни аплодисментов, ни криков "браво" я не услышал. Испуганные вопли и торопливые шаги
становились все громче. Своими действиями я помешал Энджеру довести номер до конца.
В тот вечер я пришел в театр, чтобы найти разгадку тайны, а вовсе не для того, чтобы
сорвать представление; первого я так и не добился, зато невольно преуспел во втором. Попутно
обнаружилось, что трансформатор Энджера не в пример мощнее моего, но чрезвычайно
пожароопасен.
Сознавая, что меня вот-вот обнаружат, я устремился к выходу, прочь от быстро
остывающего трансформатора. В груди жгло от дыма, голова кружилась. Наверху - как на
сцене, так и за кулисами - слышалась беготня множества людей. Сумятица была мне только на
руку. Где-то неподалеку раздавались душераздирающие вопли. Нужно было уносить ноги,
пользуясь этой паникой.
Перепрыгивая через две ступеньки, я твердо решил не останавливаться несмотря ни на
что, но какое зрелище открылось моему взору!
Наверно, у меня затуманился разум - то ли от угара, то ли от напряжения, а скорее, от
страха быть пойманным. Я плохо соображал, что происходит. На верхней площадке лестницы,
гневно воздев руки, меня караулил Энджер. Однако мне померещилось, что он явился в
обличье призрака! Сзади горели огни, которые почему-то просвечивали сквозь его туловище.
Меня осенила вереница догадок: это особый костюм для исполнения номера! Ткань с какой-то
пропиткой! Светопроницаемый состав! Микстура невидимости! Не в этом ли кроется тайна?
Разогнавшись, я не сумел вовремя остановиться и налетел прямо на него; мы оба рухнули
на пол. Он старался пригвоздить меня к месту, но маслянистое зелье, покрывавшее его с ног до
головы, не давало ему возможности вцепиться в меня покрепче. Мне удалось вырваться и
откатиться в сторону.
- Борден! - прохрипел он, задыхаясь от злости. - Тебе не уйти!
- Я не виноват! - вырвалось у меня. - Не подходи!
Вскочив на ноги, я ринулся прочь, а он так и остался лежать на полу. Мои шаги эхом
отдавались от голых кирпичных стен; я пробежал по коридору, свернул за угол, слетел вниз по
ступенькам, преодолел еще один коридор с голыми стенами и пронесся мимо конторки
привратника. Тот удивленно проводил меня глазами, но задержать не успел.
Пулей выскочив из служебного подъезда, я торопливо зашагал по тускло освещенной
аллее в сторону набережной.
Чтобы перевести дух, я остановился лицом к морю и нагнулся, упершись руками в колени.
Мне хотелось проветрить легкие: кашель болью отдавался в груди. Стоял безоблачный и
теплый вечер в преддверии лета. Только что зашло солнце, и вдоль набережной зажигались
гирлянды цветных огней. Волны прилива мягко набегали на гранитную стену.
Зрители с недовольным видом покидали театр "Павильон": вечер был испорчен.
Смешавшись с толпой, я дошел до главной торговой улицы, свернул за угол и направился в
сторону вокзала.
Когда я переступил порог своего лондонского дома, было уже далеко за полночь. Дети
спали, Сара прильнула ко мне, и я долго лежал в темноте, размышляя, чем же закончился
минувший вечер.
А через полтора месяца Руперт Энджер скончался. Сказать, что я чувствовал за собой
вину, было бы слишком мягко, тем более что в обеих газетах, поместивших некрологи, его
смерть связывалась с "увечьями", полученными в ходе выступления. В газетах не упоминалось,
когда именно произошел несчастный случай, но я-то знал почти наверняка, что по времени он
совпал с моей поездкой в Лоустофт.
Я установил, что Энджер тогда отменил оставшиеся представления в "Павильоне" и, по
моим сведениям, после того случая вообще прекратил выходить на эстраду - ума не приложу
почему.
Теперь стало ясно, что как раз в тот вечер он и получил смертельную травму. Но кое-что я
так до конца и не понял: после моей нечаянной диверсии не прошло и минуты, как мы с
Энджером столкнулись у лестницы. Он вовсе не производил впечатления смертельно раненного
или хотя бы пострадавшего. Напротив, он был полон сил, поскольку не задумываясь ринулся в
драку. Мы с ним сцепились и катались по полу, пока я не вырвался. Единственное показалось
мне странным - это маслянистое зелье, которым был вымазан то ли он сам, то ли его костюм;
я еще подумал, что это связано с исполнением его иллюзии или с подготовкой к исчезновению.
Вот в чем была настоящая загадка; отдышавшись после угара, я точно восстановил в памяти
все, что вместили в себя те считанные секунды. В какое-то мгновение я увидел Энджера
"насквозь", как будто отдельные части его тела сделались совсем прозрачными, а может, все
тело целиком стало отчасти прозрачным.
У этой загадки была и другая сторона: во время драки на меня не попало ни капли того
маслянистого вещества. Руки Энджера сомкнулись у меня на запястьях, я не мог забыть
ощущения чего-то склизкого, но никаких следов не осталось. Помню, в вагоне лондонского
поезда, по пути домой, я поднял руку к свету, думая увидеть ее "насквозь".
Невзирая на определенные сомнения, я терзался угрызениями совести. Более того, ощутив
трагичность этой потери, я понял, что не смогу жить спокойно, пока хоть как-то не искуплю
свою вину.
К сожалению, газетные некрологи увидели свет не сразу, а лишь через несколько дней
после похорон. Поэтому я упустил случай начать примирение с его родными и близкими.
Траурный венок, а то и просто лист почтовой бумаги с выражениями соболезнования мог бы
сослужить мне хорошую службу, но время было упущено.
После долгих раздумий я решил обратиться непосредственно к вдове и написал ей
прочувствованное письмо.
В нем объяснялось, кто я такой и как вышло, что в молодые годы мы с ее мужем, к моему
великому сожалению, повздорили. Далее говорилось, что меня поразила и опечалила весть о
его безвременной кончине и что наше профессиональное сообщество долго не сможет
оправиться от этой потери. Я отдал должное его исполнительскому мастерству и отметил
созданные им выдающиеся иллюзионные номера.
Наконец я приступил к главному, ради чего и задумал письмо с соболезнованиями, но
понадеялся, что вдова расценит нижесказанное как внезапный душевный порыв. В случае
кончины иллюзиониста, писал я, его собратья по артистическому цеху обычно предлагают
семье покойного, что приобретут оставшийся после него реквизит, который простаивает без
дела. Я добавил, что ввиду многолетних и подчас непростых отношений, которые связывали
нас при жизни Руперта, считаю своим долгом сделать его семье такое предложение, не считаясь
с затратами.
Отправив это письмо и предвидя, что вдова вряд ли захочет пойти мне навстречу, я навел
кое-какие справки через знакомых артистов. Здесь тоже требовалось быть начеку, потому что
коллеги-иллюзионисты могли сами положить глаз на оборудование Энджера. Да и то сказать,
многие, наверно, к нему уже присматривались - трудно вообразить, чтобы профессионалы
оставили без внимания такой незаурядный иллюзион. На всякий случай я осторожно дал
понять, что распродажа имущества Энджера может представлять для меня некоторый интерес.
Через две недели мне пришел ответ - это было письмо из какой-то адвокатской конторы
на Чансери-лейн. Воспроизвожу его дословно.
Дело о наследстве:
Руперт Дэвид Энджер, эсквайр.
Многоуважаемый сэр,
В ответ на Ваш запрос, направленный в адрес нашего клиента, довожу до Вашего
сведения, что все необходимые распоряжения, касающиеся движимого и
недвижимого имущества покойного Руперта Дэвида Энджера, были сделаны
своевременно, вследствие чего просим Вас не трудиться наводить справки о
назначении указанного имущества и о пользовании правом собственности на оное.
В настоящее время мы ожидаем поручения от наследников нашего бывшего
клиента в связи с предстоящей распродажей некоторых второстепенных предметов,
находившихся в его собственности. Распродажа произойдет в форме открытого
аукциона, о месте и времени проведения которого будет объявлено в газетах.
Засим остаемся, сэр, Ваши покорные слуги,
Кендал, Кендал и Оуэн
(адвокаты и присяжные поверенные)
Я делаю шаг вперед и в слепящем свете огней рампы останавливаюсь к вам лицом.
Я говорю:
- Посмотрите на мои руки. В них ничего нет.
Я поднимаю ладони кверху, чтобы вам было лучше видно, и развожу пальцы в стороны,
показывая, что между ними ничего не припрятано. Теперь я выполняю последний фокус: у меня
в руках, которые, как вам известно, пусты, возникает поблекший букет бумажных цветов.
Сегодня, 1 сентября 1903 года, я заявляю, что моя карьера фактически завершилась со
смертью Энджера. Не будучи стесненным в средствах, я содержал семью и вел достаточно
беспорядочную жизнь, что требует немалых расходов. Связанный определенными
обязательствами, я вынужден был соглашаться на любой ангажемент. В этом смысле я еще не
полностью отошел от дел, но честолюбие молодости, желание поражать и удивлять,
удовольствие придумывать невозможное - все это ушло. Мои пальцы не утратили ловкости, я
не растерял профессиональные навыки и в отсутствие Энджера снова сделался единственным
исполнителем "Новой транспортации человека", но этого мне было мало.
Меня охватило неизбывное одиночество, о котором Конвенция пока не позволяет
рассказывать подробно; могу только сказать, что я был единственным другом, которого для
себя желал. Но при этом я, конечно же, был единственным другом, с которым не мог
встретиться.
Моя жизнь полна секретов и противоречий, которые я никогда не смогу раскрыть.
За кого вышла замуж Сара? За меня или же за меня? У меня двое детей, которых я
обожаю. Это мои любимые дети, и только мои... действительно мои? Каким образом мне это
узнать, кроме как полагаясь на привязанность и чутье? И если уж на то пошло, которого из
двоих - меня или меня - полюбила Олив, с кем она жила в квартире, снятой в Хорнси? Не я
первым лег с нею в постель, не я привел ее в ту квартиру, но я пользовался ее присутствием,
зная, что и я делаю то же самое.
Кто из двоих - я или я - пытался разоблачить Энджера? Кто из двоих впервые
разработал "Новую транспортацию человека" и кто впервые подвергся транспортации?
Даже мне самому начинает казаться, что эти речи бессвязны, но нет, каждое написанное
здесь слово связано с другими и точно отражает смысл. Вот в чем главная дилемма моего
существования.
Вчера я выступал в Бэлеме, что в юго-западной части Лондона. Между дневным и
вечерним представлениями у меня был двухчасовой перерыв. Как обычно, я заперся у себя в
гримерной, включил ночник, задернул шторы, прилег на кушетку и заснул.
Когда я проснулся...
Или не проснулся? Может, мне это померещилось? Или приснилось?
Когда я проснулся, передо мной стоял призрак Руперта Энджера с длинным кинжалом в
руках. Не успел я пошевелиться или позвать на помощь, как он метнулся ко мне, очутился на
краю кушетки и через мгновение уже сидел на мне верхом. Занеся кинжал, он направил лезвие
прямо мне в сердце.
- Готовься к смерти, Борден, - прохрипел он свирепым шепотом.
Во время этой адской сцены мне показалось, что он ничего не весит, что его можно
запросто стряхнуть на пол, но я обессилел от ужаса. Схватив его за предплечья, чтобы не дать
ему проткнуть меня кинжалом, я с изумлением обнаружил, что он покрыт все тем же
маслянистым зельем. Чем яростнее было мое сопротивление, тем быстрее выскальзывала
из-под моих пальцев его омерзительная плоть. На меня веяло зловонным дыханием,
затхлостью, мертвечиной.
Я в ужасе ахнул, ощутив острое лезвие.
- Ну! Признавайся, Борден! Ты кто? Который из двоих?
Меня душил страх, что кинжал в любую секунду пронзит мне грудь и вопьется в сердце.
- Говори правду, или тебе не будет пощады! - Острие жалило все сильнее.
- Мне нечего сказать, Энджер! Теперь я и сам не знаю!
Все завершилось так же внезапно, как и началось. Его лицо было в нескольких дюймах от
моего, я видел перед собою злобный оскал, ощущал тошнотворное дыхание. Острие кинжала
уже вспороло мне кожу! Страх за свою жизнь придал мне храбрости. Размахнувшись, я ударил
его по лицу, потом еще и еще. Не жалея кулаков, я молотил его до тех пор, пока он не
откинулся назад. Дьявольская сила, давившая мне на сердце, ослабла. Почувствовав свой
перевес, я сцепил руки в замок и что есть мочи ткнул куда попало. Враг с воплем отпрянул,
...Закладка в соц.сетях
