Жанр: Научная фантастика
Престиж
...означные слова - так легче
передать мое однозначное доверие. Томас всю жизнь состоял при фокусниках и уже давно
ничему не удивлялся. Всеми своими знаниями из области магии я так или иначе обязан ему. Но
при этом за долгие годы нашего сотрудничества, прекратившегося только теперь, с его уходом
на покой, он не выдал ни единого чужого секрета - ни мне, ни другим. Только умалишенный
мог бы усомниться в его преданности. Томас был уроженцем Лондона - он появился на свет в
Тоттенхеме. Состоял в браке, однако детей не нажил. По летам он годился мне в отцы, но я так
и не узнал, какова же между нами разница в возрасте. Когда со мною начала выступать Олив
Уэнском, ему, видимо, стукнуло семьдесят.)
Решение принять на работу Олив Уэнском созрело практически сразу. У нее была
прелестная, точеная фигурка - не долговязая, не широкая в кости. Горделивая посадка головы
подчеркивала правильный овал лица. Американка по происхождению, она так и не избавилась
от акцента, типичного, по ее словам, для жителей Восточного побережья, хотя уже не первый
год работала в Лондоне. Стараясь держаться как можно проще, я представил ее Томасу
Элборну и Джорджине Харрис, а затем спросил, может ли она предъявить какие-нибудь
рекомендации. При найме персонала это немаловажный момент; рекомендательное письмо от
известного иллюзиониста почти всегда играло для меня решающую роль. Олив предъявила две
рекомендации: одну дал неизвестный мне фокусник, выступавший на курортах Суссекса и
Гемпшира, зато вторую - сам Жозеф Бюатье де Кольта, один из виднейших иллюзионистов
того времени. Не скрою, это произвело на меня должное впечатление. Я передал рекомендацию
де Кольта Томасу Элборну, чтобы посмотреть на его реакцию.
- И долго вы работали у мсье де Кольта? - спросил я.
- Всего пять месяцев, - ответила она. - У меня был контракт только на период
гастролей по Европе.
- Так-так.
После этого вопрос о найме стал чистой формальностью, но мне все равно полагалось
проверить ее навыки. Именно для этой цели на просмотр явилась Джорджина: было бы
недопустимо требовать, чтобы претендентка, даже такая опытная, как Олив Уэнском,
демонстрировала свои таланты в отсутствие "дуэньи".
- Вы принесли с собою балетное трико? - спросил я.
- Конечно, сэр.
- Тогда будьте любезны...
Через несколько минут Олив Уэнском, переодевшись в облегающее трико, подошла в
сопровождении Томаса к нашему реквизиту, где ей предстояло показать, на что она способна.
Появление цветущей девушки из якобы пустого шкафчика - это один из стандартных
иллюзионных трюков. Ассистентка должна втиснуться в потайной отсек: чем меньше
пространство, тем поразительнее результат. Для вящего эффекта девушку непременно
облачают в пышное, яркое платье, расшитое блестками, которые сверкают в огнях рампы. Нам
всем сразу стало ясно, что Олив прекрасно знает, что к чему. Сначала Томас подвел ее к
"Паланкину" (от которого мы к тому времени практически отказались, ибо трюк получил
слишком широкую известность), и нам даже не пришлось ей показывать, где расположен
потайной отсек, - она с ходу забралась внутрь.
После этого мы с Томасом решили посмотреть, как она выполняет "Ярмарку тщеславия"
- это иллюзия прохождения сквозь зеркало, трюк сам по себе несложный, но требующий от
ассистентки значительной ловкости и координации движений. Олив сказала, что ей не
доводилось исполнять его на сцене, но стоило нам продемонстрировать ей механизм, как она,
ловко изогнувшись, прошла насквозь с похвальной быстротой.
Оставалось только проверить соответствие ее физических данных нашему основному
трюку; впрочем, окажись она слишком рослой, мы с Томасом уже были готовы решиться на
подгонку части аппаратуры. Но оказалось, что беспокоиться не о чем. Томас поместил ее
внутрь ящика, который у нас использовался для номера "Казнь принцессы" (доставляющего
массу неприятностей ассистентке, вынужденной надолго застывать без движения в крайне
неудобной позе). Она входила и выходила без сучка без задоринки, заверив нас, что готова
сидеть скорчившись, сколько потребуется.
Излишне говорить, что Олив Уэнском с честью выдержала и все остальные испытания, по
окончании которых я объявил о своем решении и положил ей обычное в таких случаях
жалованье. За одну неделю мы с ней отрепетировали все номера программы, которые требовали
ее участия. Вскоре Джорджина, выйдя замуж, взяла расчет, и Олив стала моей постоянной
ассистенткой.
Как гладко все выходит на бумаге, как бесстрастно и профессионально! Вот я изложил
официальную версию, а теперь слово возьму я; согласно нашей Конвенции добавлю к этому,
если позволите, пару непреложных истин, которые до сих пор скрывал от своих близких. Еще
немного - и Олив сделала бы из меня полного идиота; т. обр., будет только справедливо, если
я открою правду.
Разумеется, Джорджина не присутствовала при этих испытаниях. И я тоже. В студии был
Томми Элборн, но он, как обычно, держался в сторонке. Мы с Олив сидели наедине у меня в
кабинете.
Я спр., есть ли у нее с собою балетное трико, и она отв., что нет. Глядя на меня в упор, она
держала красноречивую паузу, пока я соображал, к чему бы это и что у нее на уме. Все
претендентки знают, что их будут обмерять и подвергать всяческим проверкам. Никто не
приходит на просмотр без трикотажного костюма.
Ну, для Олив закон был не писан. Помолчав, она произнесла:
- Трико - это лишнее, милый мой.
- Но с нами нет дуэньи, дорогуша, - ответил я.
- Вот и славно!
Она проворно сбросила платье и предстала в таком виде, кот-й уместен только в будуаре:
ее нижнее белье было весьма нескромным и никак не подходило для работы с аппаратурой. Я
подвел ее к "Паланкину", и она, прекрасно зная, что именно от нее требуется и в каком отсеке
ей положено спрятаться, попросила меня ее подсадить. Т. е., мне нужно было коснуться руками
ее полуобнаж-го тела! Точно то же самое повторилось и при знакомстве с реквизитом для
"Ярмарки тщеславия". Более того, выходя из потайной дверцы, она сделала вид, будто
споткнулась, и упала прямо ко мне в объятья. Просмотр завершился на оттоманке в дальнем
углу мастерской. Томми Элборн деликатно удалился; мы этого даже не заметили. Во всяком
случае, потом его там не оказалось.
А в остальном события описаны верно. Я принял ее на работу, и она оч. хор. научилась
управляться со всей аппаратурой, которая требовала ее участия.
Глава 9
Мои выступления традиционно открывал фокус с китайскими кольцами. Это несложный
номер, исполнять его - одно удовольствие, да и зрителям нравится, даже если они видели его
раньше. Кольца сверкают в огнях прожекторов, мелодично позвякивают; руки иллюзиониста
совершают ритмичные движения, соединяя и разъединяя цепь; публика смотрит, как
загипнотизированная. Этот трюк разгадать невозможно - разве что подойти к артисту на
расстояние вытянутой руки и выхватить у него кольца. Такое зрелище неизменно завораживает,
электризует зал, создает ощущение тайны и чуда.
После этого я выкатываю вперед ящик-модерн, который дожидался своей очереди в
глубине сцены. Приблизительно в метре от рампы я его поворачиваю, чтобы из зала были
видны боковые стенки и задняя панель. На глазах у всех я обхожу его кругом - мои ноги все
время виднеются между сценой и днищем. Зрители уже убедились, что сзади никто не
прячется; теперь они могут удостовериться, что и внизу тоже никого нет. Тогда я
демонстрирую всем, что ящик пуст, захожу и отодвигаю засов, чтобы распахнулась задняя
панель - ящик просматривается насквозь. Публика видит, как я прохожу туда-обратно и снова
запираю заднюю панель. Дверца все время остается открытой; пока я вожусь с задней панелью,
зрители вольны разглядывать ящик изнутри. Впрочем, там они не увидят ничего интересного:
ящик, как ему и полагается, пуст. Затем я резко захлопываю дверцу, вращаю ящик на роликах и
снова распахиваю дверцу. Внутри оказывается сияющая улыбкой девушка в пышном наряде;
едва умещаясь в тесном ящике, она шлет публике воздушные поцелуи, выходит на авансцену,
кланяется и удаляется под гром оваций.
Я откатываю ящик в сторону, и Томас Элборн без лишнего шума увозит его за кулисы.
Объявляется следующий номер. Он не такой зрелищный, но зато в нем участвуют два-три
добровольца из публики. В каждой программе хоть раз да используется колода карт. Фокусник
обязан продемонстрировать ловкость рук, иначе собратья по профессии могут объявить, что он
только и способен нажимать на кнопки. Я подхожу к рампе; у меня за спиной опускается
занавес. Это необходимо, с одной стороны, для создания более доверительной обстановки,
которая требуется при показе карточных фокусов, а с другой - для того, чтобы Томас
подготовил аппаратуру для "Новой транспортации человека".
Когда с карточными фокусами покончено, следует нарушить атмосферу
сосредоточенности зала; для этого я быстро показываю целую серию захватывающих
манипуляций. Флажки, гирлянды, веера, воздушные шары, шелковые платки - все это
безостановочно мелькает у меня в руках, извлекается из-под манжет, из карманов и создает
вокруг меня яркий, стремительный калейдоскоп.
Между тем у меня за спиной проходит ассистентка; зрителям кажется, будто она собирает
гирлянды, а на самом деле я незаметно получаю от нее спрессованные материалы для
продолжения номера. Дело кончается тем, что я стою по колено в цветных лоскутах бумаги и
шелка. Зал аплодирует; я раскланиваюсь.
Под несмолкающие аплодисменты у меня за спиной поднимается занавес, и за ним в
полумраке виднеется аппаратура для "Новой транспортации человека". Ассистенты,
стремительно появившиеся из-за кулис, ловко подбирают цветные лоскуты.
Выйдя на авансцену, я заговариваю с публикой, прибегая к своему коронному
французскому акценту. Я объясняю, что следующий номер сделался возможным только
благодаря открытию электричества. Иллюзион черпает энергию из недр Земли; на него
работают невообразимые силы, которые мне и самому не до конца понятны. Я сообщаю
зрителям, что у них на глазах свершится настоящее чудо, в котором у жизни и смерти шансы
равны - как бывало в истории, когда мои предки бросали жребий, чтобы решить, кому
отправляться на гильотину.
В ходе этого монолога сценическое освещение делается все ярче, огни рампы отражаются
в начищенных до блеска металлических опорах, в золотистых витках проводов, в сверкающих
стеклянных сферах. Аппаратура - это воплощенная красота, но красота тревожная, ибо в наши
дни всем известны опасности, которые таит в себе электричество. В газетах не раз описывались
страшные ожоги, а то и смертельные случаи, вызванные этой невиданной силой, которая уже
прижилась в больших городах.
Декорации сконструированы таким образом, чтобы еще раз напомнить об этих ужасах.
Они светятся множеством мерцающих лампочек, которые поочередно вспыхивают во время
монолога. Сбоку закреплен огромный стеклянный шар, внутри которого потрескивает и
брызжет искрами электрическая дуга. Из зала кажется, что самое главное в этом
нагромождении - длинная деревянная скамья, поднятая на три фута над сценой. Пространство
сзади, по бокам и снизу хорошо просматривается. На одном краю сцены, возле шара с
электрической дугой, имеется небольшой помост, грозно ощетинившийся голыми проводами.
Над ним красуется расцвеченный огнями балдахин. На другом краю, в удалении от зала,
блестит металлический конус, обвитый спиралью мерцающих огоньков. Он крепится на
шарнирах, что позволяет ему вращаться в разных плоскостях. Вокруг скамьи, на стеллажах и в
нишах, затаились оголенные клеммы. От этого устройства исходит гул, который наводит на
мысль о колоссальной энергии, таящейся внутри.
Я сообщаю зрителям, что с радостью пригласил бы кого-нибудь из них на сцену для
осмотра аппаратуры, не будь это сопряжено с огромным риском для жизни. Даю понять, что
прежде имели место трагические случаи. Во избежание этого, говорю я, мне пришлось
изобрести пару безобидных способов продемонстрировать мощность этого аппарата. Я сыплю
щепотку магния на оголенные контакты, и зрителей в первых рядах на мгновение ослепляет
ярчайшая белая вспышка! К потолку поднимаются клубы дыма, а я тем временем беру лист
бумаги и опускаю его на полускрытую часть аппарата; бумагу тут же охватывает пламя, и дым
от нее также устремляется вверх, к колосникам. Гул нарастает. Создается впечатление, что
аппарат, словно живое существо, едва сдерживает грозные потаенные силы.
Из левой кулисы появляется моя ассистентка, толкающая перед собой ящик на колесах.
Он сколочен из толстых досок, но легко поворачивается вокруг своей оси. Передняя дверца и
боковые стенки распахиваются, и все видят, что внутри пусто.
Сделав скорбную мину, я подаю знак ассистентке; она выносит пару огромных
коричневых перчаток, которые не отличить от кожаных. Я сую в них руки, девушка подводит
меня к помосту и ставит так, чтобы я оказался позади него. Из зала хорошо виден мой торс; все
убеждаются, что поблизости нет ни зеркала, ни ширмы. Мои руки в перчатках опускаются на
помост, гул становится еще громче, а потом вспыхивает яркий электрический разряд. Я
отшатываюсь, будто до смерти напуган.
Ассистентка в ужасе пятится назад. Прерывая свой монолог, я прошу ее в целях
безопасности удалиться со сцены. Для виду она упрямится, но потом с явным облегчением
убегает за кулисы.
Я приближаюсь к металлическому конусу, берусь за него руками в перчатках и с
величайшей осторожностью поворачиваю верхушкой прямо в направлении ящика.
Близится кульминационный момент. Из оркестровой ямы звучит барабанная дробь. Я еще
раз опускаю ладони на помост, и от моего прикосновения чудесным образом вспыхивают те
лампы, которые дотоле ждали своего часа. Зловещий гул усиливается. Тогда я присаживаюсь на
край помоста, поворачиваюсь боком, отрываю ноги от пола и, наконец, медленно растягиваюсь
во весь рост посреди зримого неистовства электрических сил.
Подняв кверху сначала одну руку, затем другую, я плавно стягиваю перчатки. Потом руки
опускаются вдоль туловища и свешиваются по бокам помоста. С той стороны, которая
обращена к зрительному залу, пальцы словно невзначай попадают в углубление, где только что
воспламенилась бумага. Вспыхивает слепящий свет, и тут же все огни вокруг моего помоста
гаснут.
В этот миг... я исчезаю.
Тотчас распахиваются дверцы ящика - и за ними обнаруживается ваш покорный слуга,
скрючившийся в три погибели.
Я неловко вываливаюсь из открытого ящика прямо на планшет сцены. Под лучами
прожекторов мало-помалу прихожу в себя. Встаю, жмурясь от слепящих огней. Смотрю в
зрительный зал. Поворачиваюсь к помосту, жестом напоминая публике, где только что
находился. Поворачиваюсь к ящику, оставшемуся у меня за спиной, и жестом напоминаю
публике, откуда появился.
Раскланиваюсь.
У всех на виду свершилось невероятное. Сила электричества перенесла меня из одного
конца сцены в другой. Десять футов сквозь пустоту. А то бывает футов двадцать или даже
тридцать - в зависимости от размеров сцены.
Это и есть транспортация человека. Чудо, непостижимость, иллюзия.
На сцене вновь появляется ассистентка. Опираясь на ее руку, я улыбаюсь и снова
раскланиваюсь. Занавес опускается под бурю оваций.
Если ничего более я не скажу, все это будет приемлемо. Я больше вмешиваться не стану.
А я могу спокойно рассказывать дальше, до самого конца.
Снятая мною квартира в Хорнси (это в северной части Лондона, на расстоянии
нескольких миль от Сент-Джонс-Вуд) оставляла желать много лучшего. Я выбрал ее лишь
потому, что этот заурядный доходный дом середины нынешнего века располагался в тихом
безвестном переулке, и это меня вполне устраивало. Моя квартира была угловой и выходила
окнами в небольшой дворик; с общей лестницы в нее вела неприметная дверь третьего этажа.
Не успел я там обосноваться, как пожалел о своем решении. Почти все квартиры (в общей
сложности их насчитывалось десять) занимали люди скромного достатка, жившие сообразно
своим доходам; у всех были дети; вдобавок по дому то и дело шныряла какая-то прислуга. Мое
холостяцкое существование, да еще в такой просторной квартире, возбуждало всеобщее
любопытство. Как я ни старался держаться особняком, какие-то соприкосновения были
неизбежны, и вскоре я почувствовал, что сделался предметом досужих толков. Поначалу я даже
собирался съехать, но успокаивал себя тем, что нашел пристанище для отдыха между
выступлениями; да и кто бы мог поручиться, что в другом месте сплетницы оставят меня в
покое? Соблюдая вежливый нейтралитет, я приходил и уходил без лишнего шума, чтобы
избежать ненужных встреч, но вместе с тем не прятаться от соседей. Они же, по-видимому,
вскоре утратили ко мне интерес. Англичане всегда проявляли терпимость к разного рода
чудакам, поэтому мои возвращения заполночь, уединенный образ жизни, отсутствие слуг и
тайные источники доходов не внушали опасения квартирантам, а потом и вовсе перестали их
занимать.
Впрочем, здесь мне еще долго жилось крайне неуютно. Квартира сдавалась без мебели; на
первых порах я смог приобрести лишь кое-что из дешевых мелочей, ибо все мои заработки
уходили на содержание нашего семейного дома в Сент-Джонс-Вуд. Для обогрева мне служила
дровяная печь; поленья приходилось таскать со двора. От топки веяло нестерпимым жаром,
однако чуть поодаль никакого тепла не ощущалось вовсе. Ковры если и были, то лучше о них
не вспоминать.
Но все же эта квартира служила мне прибежищем, и, бывало, подолгу; волей-неволей
нужно было думать о создании хоть какого-то комфорта и сносных условий для отдыха.
Бытовые неудобства, конечно же, отступали по мере того, как росли мои заработки, что
позволило обзавестись предметами первой необходимости; но меня по-прежнему угнетало
бремя одиночества и разлуки с родными. Ни тогда, ни теперь никто еще не придумал лекарства
от тоски. На первых порах, когда вдали от меня оставалась только, Сара, я и то не находил себе
места, а уж после рождения двойняшек, Грэма и Элены, меня просто снедала тревога, особенно
когда кто-нибудь из малышей болел. Я убеждал себя, что моя семья хорошо обеспечена и
окружена заботой, что слуги добросовестны и надежны, что в случае болезни мы сможем
позволить себе услуги лучших врачей, но это было мне слабым утешением, хотя и придавало
некоторую долю уверенности.
Когда я еще только обдумывал "Новое чудо транспортации" и его современную версию, а
также свою артистическую карьеру в целом, мне и в голову не приходило, что семейная жизнь
может поставить под угрозу все остальное.
Желание бросить эстраду, никогда больше не исполнять этот номер и вообще отказаться
от сценической магии посещало меня не раз и не два, причем именно в такие минуты, когда
семейный долг, привязанность к милой жене и горячая любовь к детям ощущались наиболее
остро.
Бесконечно тоскливые дни, проведенные в этой квартире, а иногда и целые недели
театрального межсезонья оставляли мне предостаточно времени для размышлений.
Самое главное - это меня не сломило.
Я выдержал трудности первых лет. Выдержал бремя славы и богатства. Держусь по сей
день, хотя от моего знаменитого иллюзиона только и осталось, что неразгаданная тайна.
Впрочем, теперь стало гораздо легче. Приняв на работу Олив Уэнском, я через пару
недель случайно узнал, что она снимает комнату в какой-то заштатной привокзальной
гостинице - адрес более чем сомнительный. Когда я призвал ее к ответу, она объяснила, что
бывший работодатель из Гемпшира обеспечивал ей жилье, которое, естественно, пришлось
освободить по расторжении контракта. К этому времени мы с Олив уже привычно пользовались
оттоманкой в углу мастерской, и до меня дошло, что мне тоже нелишне было бы предложить ей
квартиру.
Все решения такого рода диктовались Конвенцией, но в данном случае это было простой
формальностью. Олив не замедлила перебраться ко мне в Хорнси. Там она и осталась, там
живет и поныне.
До ее признания, которому суждено было изменить всю мою жизнь, оставались
считанные недели.
В конце 1898 года у меня сорвался один ангажемент, поэтому между представлениями
"Нового чуда транспортации" возник недельный перерыв. Я лишь однажды наведался в
мастерскую, а все остальное время провел вместе с Олив в Хорнси, наслаждаясь домашним
уютом и чувственными радостями. Мы начали отделывать квартиру и купили кое-что из
хорошей мебели, благо успешные выступления в престижном мюзик-холле "Иллирия"
принесли ощутимый доход.
Накануне окончания этого безоблачного отрезка жизни - через день нас ожидал
эстрадный театр "Ипподром" в Брайтоне - Олив сообщила мне убийственную весть. Это
произошло поздно ночью, когда мы умиротворенно лежали рядом, готовясь отойти ко сну.
- Послушай, милый, - заговорила она, - я вот о чем думаю: нужно тебе подыскать
другую ассистентку.
У меня отнялся язык. До той минуты мне казалось, что жизнь наконец-то достигла
желанного равновесия. Я обзавелся семьей. Обзавелся любовницей. С женою жил в доме, с
любовницей - в квартире. Я не мог нарадоваться на детей, обожал жену, пылал страстью к
любовнице. Моя жизнь разделилась на две части, которые никоим образом не пересекались;
одна сторона не подозревала о существовании другой. Кроме всего прочего, моя возлюбленная
работала у меня ассистенткой и была в этой роли совершенно прелестна и обворожительна. Она
безупречно справлялась со своими сценическими обязанностями, а благодаря ее эффектной
внешности мои представления, несомненно, приобрели еще большую популярность. Я, как
говорится, своего не упускал. И вот одна-единственная фраза грозила перечеркнуть все
достигнутое, ввергнув меня в бездну отчаяния.
Заметив мое состояние, Олив сказала:
- Мне давно пора снять камень с души. Но дело не так плохо, как тебе кажется.
- Думаю, хуже некуда.
- Ну, если ты услышишь только первую половину, то согласишься, что бывает и хуже, а
если наберешься терпения и выслушаешь меня до конца, тебе сразу станет легче.
Вглядевшись в ее лицо, я упрекнул себя за невнимательность: Олив выглядела странно
взволнованной. Дело явно принимало серьезный оборот.
Ее рассказ обрушился на меня лавиной и очень скоро подтвердил мои наихудшие
опасения. От услышанного я похолодел.
Олив начала с того, что хочет уйти со сцены по двум причинам. Во-первых, она работала
на подмостках не один год и просто-напросто устала. По ее словам, ей хотелось сидеть дома,
оставаться моей возлюбленной и радоваться моим успехам со стороны. Она обещала
повременить, покуда я не найду ей подходящую замену. Это еще полбеды. Но, как она
предупреждала, имелась также вторая причина. И заключалась она в том, что Олив подослал ко
мне некто, задумавший вызнать мои профессиональные тайны. Это был...
- Энджер! - вскричал я. - Тебя подослал Руперт Энджер?
Она не стала отпираться, но, увидев мою ярость, поспешно отодвинулась на безопасное
расстояние, а потом разрыдалась. Я лихорадочно пытался вспомнить, о чем рассказывал ей сам,
какую аппаратуру она видела за кулисами и на сцене, какие секреты могла вызнать или
разгадать и что успела сообщить моему врагу.
На какое-то время я перестал воспринимать ее слова и утратил способность к
объективному, логическому мышлению. Впрочем, Олив только всхлипывала и умоляла
выслушать ее до конца.
Этот бессмысленный, удручающий разговор длился часа два, если не три. К полуночи мы
окончательно зашли в тупик и нестерпимо захотели спать. Выключив свет, мы опустились на
подушку рядом друг с другом; даже это страшное откровение не смогло в одночасье
переломить наших привычек.
Но сон не приходил; лежа в темноте, я пытался найти решение, однако мысли бешено
метались по замкнутому кругу. Потом из темноты прозвучал голос Олив, тихий, но
настойчивый:
- Неужели ты не понимаешь, что, будь я шпионкой Руперта Энджера, ты бы не услышал
от меня ни слова? Да, мы с ним были близки, но он мне осточертел, да еще начал ухлестывать
за какой-то девицей, и это меня доконало. У него навязчивая идея - как бы тебе насолить; мне
стало невтерпеж, и я сама затеяла всю эту историю. Но когда я познакомилась с тобой... все
мои представления перевернулись. Ты совсем не такой, как Руперт. Дальше тебе известно; ведь
у нас с тобой все было всерьез, правда? Руперт по-прежнему надеется, что я за тобой шпионю;
правда, теперь до него наверняка дошло, что по доброй воле я не стану на тебя доносить. Но
пока я работаю с тобой, он не оставит меня в покое. Поэтому я и хочу уйти со сцены, спокойно
жить в этой квартире, жить с тобой, Альфред. Знаешь, я чувствую, что полюбила тебя...
И так далее, до утра.
Когда за окном сквозь унылый дождик забрезжил гнетущий серый рассвет, я сказал:
- Мое решение таково. Ты отправишься к Энджеру с отчетом. Я научу тебя, что ему
сообщить, и ты повторишь все слово в слово. Скажешь, что это и есть тайна, которую он хотел
выведать. Наговори ему чего угодно, лишь бы только он поверил, что ты выкрала мой секрет. А
после этого, если ты вернешься сюда, если поклянешься, что никогда не будешь иметь никаких
дел с Энджером, и если - только если - я тебе поверю, мы сможем попробовать начать все с
начала. Ты на это готова?
- Сегодня же сделаю, как ты сказал, - пообещала она. - Я хочу раз и навсегда
вычеркнуть Энджера из своей жизни!
- Прежде я должен сходить в мастерскую. Надо решить, что именно можно сообщить
Энджеру без ущерба для дела.
Не вдаваясь в дальнейшие объяснения, я оставил Олив дома, а сам вышел, вскочил на
омнибус и поехал на Элджин-авеню. Заняв место наверху, я курил трубку и раздумывал, не
ослеп ли я от любви и не пойдет ли прахом все, что у меня есть.
В мастерской эти вопросы подверглись серьезному обсуждению. Хотя дело приняло
скверный оборот, в условиях многолетнего существования Конвенции такое случается; вот и на
этот раз у меня не создалось ощущения, будто на моем пути возникла небывалая или
непреодолимая трудность. Да, мне пришлось нелегко, но Конвенция не была нарушена - она
осталась моим надежным оплотом. Более того, в качестве подтверждения безграничной веры в
Конвенцию могу записать, что остался-то в м
...Закладка в соц.сетях
