Жанр: Религия
Сатанизм для интеллигенции
... той таинственной жизни, что началась в
Апостолах, поэтому необходимо апостольское преемство.
Но, следовательно, там, где нет Литургии, нет и Церкви. "Чистое приношение одна
только Церковь приносит Создателю, и все сонмища еретиков не делают приношения
Богу. Наше же учение согласно с Евхаристией, и Евхаристия, в свою очередь,
подтверждает наше учение", - свидетельствует св. Ириней[1677 Св. Ириней
Лионский. Цит. по: Успенский Н. Анафора. с. 73.]. Чистую Жертву может принести
Богу только истинная Церковь, а истинной может быть только та Церковь, которая
создана истинной Жертвой. А потому - не может быть self-made-Church, самодельной
Церкви, воссозданной энтузиастами из исторической и онтологической пустоты.
"Один хлеб, и мы многие одно тело; ибо все причащаемся от одного хлеба" (1 Кор.
10, 17).
Потому - "Никто да не обольщается! Кто не внутри жертвенника, тот лишает себя
хлеба Божия" (св. Игнатий Богоносец. Ефес. 5).
Человеку не дано воссоздать Церковь апостолов, он может лишь присоединиться к
ней. К этому уже рожденному Телу можно прививаться, но его нельзя создать заново
вне него и помимо него. Живое тело не может начать где-то расти второй раз, оно
не может начать новую, отдельную жизнь, разорвав непосредственную и физическую
связь с тем телом, которое было дано при рождении. Это верно в отношении к
человеческому телу. Но точно так же и Тело Христово не может расти из пустоты.
Апостольское преемство - не просто каноническая, но онтологическая реальность,
онтологическое требование, условие бытия Церкви как Христова имения, как
инобытия Бога. По слову ап. Павла, "Никто не может положить другого основания,
кроме положенного, которое есть Иисус Христос" (1 Кор. 3, 11).
Итак, Церковь созидается Литургией и только Таинства хранят ее и в добрые и в
дурные дни.
Но почему же учение о Литургии, о тайне Богочеловечества, прежде передаваемое
эзотерически, стало явным?
Из сокровенного "догмата предания" в "керигму" проповеди движение происходит,
если появляется необходимость ясного высказывания Церкви по некоему вопросу. В
этом смысле догмат не развивается. Он изначален. Нельзя говорить о догматическом
развитии Церкви, но можно - о керигматическом. Развивается и меняется область
керигмы - область миссии. В конце же концов - "нет ничего тайного, что не было
бы узнано" (Мф. 10, 26).
Вот как выглядит путь из сокровенного предания в керигму у одного из
раннехристианских авторов св. Илария Пиктавийского: "Злоба еретиков вынуждает
нас совершать вещи недозволенные, выходить на вершины недостижимые, говорить о
предметах неизреченных, предпринимать исследования запрещенные. Следовало бы
довольствоваться тем, чтобы искренней верой то, что нам предписано, а именно:
поклоняться Богу Отцу, почитать с Ним Бога Сына и исполняться Святым Духом. Но
вот мы вынуждены пользоваться нашим слабым словом для раскрытия тайн
неизреченных. Заблуждения других вынуждают нас самих становиться на опасный путь
изъяснения человеческим языком тех таин, которые следовало бы с благоговейной
верой сохранять в глубине наших душ" (О Святой Троице. 2, 2).
По мысли св. Иринея Лионского, церковь могла бы проповедовать без Писания. Но
Писание незаменимо для опровержения еретиков. То есть сама Библия возникает как
бы по полемической необходимости. Так, впрочем, считает и сам евангелист Лука:
"Как уже многие начали составлять повествования о совершенно известных между
нами событиях, то рассудилось и мне, по тщательном исследовании всего сначала,
по порядку описать тебе, достопочтенный Феофил, чтобы ты узнал твердое основание
того учения, в котором был наставлен" (Лк. 1, 1-4).
Апостольские и раннехристианские послания говорили "по поводу": с какой ересью
шла борьба - об этом они и писали. Без этого непонятно, почему Ириней Лионский
вслед за Климентом Римским видит суть апостольского предания в проповеди
"Единого Бога всемогущего, Творца неба и земли, создателя человека, наведшего
потоп и призвавшего Авраама и положившего закон" (Против ересей 3. 3, 4). Только
зная гностическую ненависть к закону и демиургу (характерную и для сегодняшних
теософов), можно понять, что речь идет о защите дела Христова - а потому это не
просто "общерелигиозное", а именно апостольское предание.
Так по мере возникновения новых вопросов, а также по мере рассеивания
оккультизма в том мире, в котором жила Церковь, происходило изнесение прежде
"тайных", то есть скрытых от язычников, но не от христиан, учений и практик в
общедоступное сведение. Только одно есть в церковном Предании нерукотворное
Действие - Литургия. Развитие Предания - устроение жизни вокруг Литургии. Это
все! Но кто скажет - где та сфера человеческой жизни, которая вообще должна быть
лишена ориентации на Литургию? И развитие Предания в частные предания происходит
как внесение неотмирного брожения в косное тесто устоявшихся стереотипов:
религиозных, нравственных, социальных, культурных, философских...
Тайное предание древних христиан не исчезло и не забывалось. Просто исполнились
слова Христа: "Я тайно ничего не говорил... Нет ничего тайного, что не было бы
узнано" (Ин. 18,20; Мф. 10, 26).
Церковь против Рерихов
"Невежды" о теософии
Что за мысль, будто Церковь хочет увлечь нас назад, в Темные века? Только
Церковь извлекла нас оттуда.[1678 Честертон Г. К. Вечный человек. - М., 1991, с.
467.]
Г. К. Честертон
Полемику с Рерихами их сторонники сразу назвали "наступлением невежд на
культуру". Раз такое обвинение выдвинуто - стоит прислушаться к мнению деятелей
именно культуры. Теософы всех несогласных с ними величают "невеждами". Что ж -
вот суждения о теософии некоторых из этих "невежд".
Первым надо дать слово Владимиру Соловьеву. Не только потому, что он величайший
русский философ, но и потому, что его нередко используют в качестве "внешнего
щита" для прикрытия оккультизма Блаватской и Рерихов. Дело в том, что Соловьев
любил термин "теософия". Он даже свою собственную систему называл этим именем. И
потому с его текстами легко совершить элементарный подлог: то, что Соловьев
писал о своем идеале целостного знания, выдать за его оценку системы Блаватской.
Самый примитивный рецепт драпирования оккультизма в христианские одежды - это
действие по принципу "в огороде бузина, а в Киеве дядька". Следуя ему, В.
Байгужаков в газете "Подмосковье" (26.8.1995) так определяет место Блаватской в
философском процессе: "Здесь я хочу привести одну любопытную, на мой взгляд,
аналогию. Люди, интересующиеся отечественной культурой, конечно же, знают имя
великого русского мыслителя Владимира Сергеевича Соловьева, предпринявшего
попытку создать философскую систему, которая получила название "метафизика
всеединства". Примерно в одно время с Владимиром Соловьевым создавала свои
произведения Елена Петровна Блаватская. Ее работы повлияли как на западную
мысль, так и на отечественную".
Далее идет перечисление обаянных Блаватской оккультистов (но отнюдь не
философов!) - Рерихи, П. Успенский, Гурджиев, Шмаков. Но при чем же здесь
Соловьев? Это все равно что сказать, что одновременно с Есениным творил свои
произведения Демьян Бедный. Тоже "любопытная аналогия". Но из факта
современности никак не вывести ни единомыслия, ни взаимного влияния, ни даже
совместимости духовных и поэтических обликов Есенина и Бедного, равно как и
Соловьева и Блаватской.
К сожалению, и издания более солидные, нежели газета "Подмосковье", начинают
делать не в меру глубокие приседания перед модой на оккультизм.
Я привык с уважением и благодарностью относиться к профессиональным и
объективным изданиям Института научной информации по общественным наукам РАН. Но
вот ИНИОН выпустил книжку "Синтез науки, религии и философии (о творчестве Е. П.
Блаватской)". И разговор о Соловьеве и Блаватской начинается со вполне
неприличной для философа игры словами:
В "Философских началах цельного знания" Соловьев отмечает, что в древнейший
период человеческой истории в области знания "нет совсем различения между
теологией, философией и наукой, - вся эта область представляет одно слитное
целое, которое может быть названо теософией". В поисках "цельного знания" он
приходит к выводу, что "свободная теософия - органический синтез философии и
опытной науки - может заключать в себе цельную истину знания; вне него и наука,
и философия, и теология - суть только отдельные части или стороны, оторванные
органы знания и не могут быть, таким образом, ни в какой степени адекватны самой
цельной истине". Таким образом, Соловьев недвусмысленно говорит о том, что суть
теософского учения, содержание теософии - это синтез науки, религии и философии...
Таким образом, о синтезе науки, религии и философии писал В. С. Соловьев, о нем
пишет и Е. П. Блаватская"[1679 Синтез науки, религии и философии (О творчестве
Е. П. Блаватской). - М., ИНИОН, 1994, сс. 73 и 30.]. У читателя складывается
ощущение, что Владимир Соловьев был единомышленником Блаватской.
И это - заведомая неправда. Авторы "научного обзора" не потрудились даже
включить в список библиографии те работы Соловьева, которые специально посвящены
Елене Блаватской. Их две: рецензия на книгу Е. П. Блаватской: "The key to
Theosophy" и статья о Блаватской для "Критико-биографического словаря русских
писателей и ученых" С. А. Венгерова.
Из первой работы мы узнаем, что "Если главные работы и доктрины теософического
общества кажутся нам весьма шаткими и смутными, то практические его результаты
представляются крайне неудовлетворительными не только нам, но и автору "ключа".
[Далее следует описание судеб нескольких бывших сподвижников Блаватской,
порвавших с нею. - А. К. ] Правда, эти "выдающиеся" члены кончили тем, что вышли
из общества и стали его врагами, но и о большинстве остающихся г-жа Блаватская
высказывает очень невысокое мнение. В виду этого не совсем понятно, почему она
так внушительно повторяет по чужому адресу евангельское изречение о том, что
дерево познается по плодам его"[1680 Соловьев Вл. С. Рецензия на книгу Е. П.
Блаватской: "The key to Theosophy". // Соловьев В. С. Собрание сочинений. Второе
издание. Т. 6. (Репринт - Брюссель, 1966), сс. 291-292.].
Второе обращение Владимира Соловьева к анализу творчества Блаватской также не
дает никаких оснований для их сближения. Прежде всего он просто отказывает
учению Блаватской в праве называться "теософией" (поскольку "теософией
называется мистическое знание о Боге и от Бога", а необуддизм Блаватской
отрицает как Бога, так и Откровение).
Далее Соловьев пишет: ""Разоблаченная Изида" изобилует именами, выписками и
цитатами. Хотя большая часть материала взята, очевидно, не из первых рук, однако
нельзя отказать автору в обширной начитанности. Зато систематичность и
последовательность мышления отсутствуют вполне. Более смутной и бессвязной книги
я не читал во всю свою жизнь. И главное, здесь не видно прямодушного убеждения,
нет отчетливой постановки вопросов и добросовестного их разрешения. Две другие
книги Е. Блаватской ("Тайная Доктрина" и "Ключ к теософии") представляют меньше
эклектического материала и больше внешнего порядка, но с теми же внутренними
недостатками. Самые противоположные точки зрения ставятся здесь рядом, без
всякой попытки их внутреннего примирения или синтеза. Когда дело идет о какойнибудь
христианской идее (например, живого Бога, молитвы и т. п.) "теософия"
является безусловным рационализмом и натурализмом, чтобы сейчас же превратиться
в слепой и суеверный супранатурализм, лишь только на сцену появляется тайная
мудрость и чудеса древних и новых "адептов". Всякое серьезное учение имеет, по
крайней мере, одно из трех следующих оснований: или оно опирается на
положительное откровение свыше, на слово Божие, или оно пытается вывести своеСовременный исследователь теософского "необуддизма" Б. З. Фаликов прямо
связывает резкий перелом в воззрениях философа в последние годы его жизни с
близким знакомством с миром оккультизма: "Как известно, апокалиптические
настроения Соловьева в конце жизни во многом были вызваны именно тем, что он
видел стремительное распространение идей человекобожия, и теософия была для него
лишь подтверждением более общих процессов"[1682 Фаликов Б. З. Неоиндуизм и
западная культура. с. 68.].
Лишь в одном Соловьев видит хоть некоторую полезность книг Блаватской: они
бросают вызов плоскому материализму, столь модному в интеллигентской среде
России во второй половине XIX века[1683 Вот один из анти-материалистических
выпадов (хотя и не оригинальных) Блаватской, с которым вполне естественно
согласится любой христианин: "Предположим, что оккультист стал бы утверждать,
что первый большой орган любого собора возник в следующем порядке: прежде всего,
в пространстве произошла прогрессивная и постепенная выработка материалов,
поддающихся оформлению, следствием чего явилось известное состояние материи,
называемое органическим протеином; затем, под воздействием случайных сил,
состояния эти, пройдя через фазу неустойчивого равновесия, стали развиваться
медленно и величественно в новые комбинации резного и полированного дерева, в
медные гвозди и скобы, из кожи и слоновой кости, в духовые трубы и раздувальные
мехи; после чего, приспособив все свои части в одну гармоничную и симметричную
машину, орган внезапно заиграл "Реквием" Моцарта; за ним последовала соната
Бетховена и т. д.; его клавиши играли сами собой, и воздух накачивался в трубы в
силу лично присущей ему силы и фантазии. Что сказала бы наука на подобную
теорию? Однако - ученые материалисты именно таким образом описывают нам
образование Вселенной с ее миллионами существ и человеком, ее духовным
венцом". - Блаватская Е. П. Тайная Доктрина. Т. 2, с. 436-437.].
Я не думаю, что авторам упомянутого выше "научного обзора" - докторам
философских наук Л. Э. Венцковскому, М. В. Желнову, кандидатам Н. Д. Гороховой и
Н. А. Шубиной были неизвестны эти оценки Владимира Соловьева. Тем не менее, они
о них полностью умолчали. Сказав, что к проблеме синтеза религии и науки
"различны подходы у этих мыслителей, различны манеры философствования"[1684
Синтез науки, религии и философии. с. 30.] , они эти различия свели просто... к
литературному стилю. "Манера философствовать Вл. Соловьева - это схематический
интеллектуальный конструктивизм... У Блаватской совсем другая манера писать, - у
нее больше конкретности, образности, художественности, лирики"[1685 Синтез
науки, религии и философии. с. 30.]. Почему же составители "научного обзора"
идут на прямой подлог? Может, причина в том, что помощь в подготовке книги им
оказывал председатель Российского Теософского общества Д. Н. Попов[1686 В чем
ему и высказывается благодарность авторами на стр. 6.] , а само это "общество
имеет спонсоров для осуществления проектов"[1687 Синтез науки, религии и
философии. с. 5.] ?
Миф о близости "теософии" Соловьева к "теософии Блаватской" до того дорог
рериховцам, что даже в энциклопедическую статью о Блаватской они вставили сказку
о том, что "Владимир Соловьев, расценивая теософию как форму "необуддизма",
признавал незаурядные способности Блаватской и прогрессивное значение концепции
теософов о строении человеческого существа и космических циклах мирового
развития"[1688 Кравченко В. Блаватская Елена Петровна. // Русская философия.
Малый энциклопедический словарь. - М., 1995, с. 64.].
Единственная "незаурядная способность", которую Соловьев обнаружил у Блаватской
- всего лишь "начитанность". А чтобы убедиться, в какой мере корректно
представленное рериховцем суждение Соловьева о "прогрессивности" теософской
антропологии и ее космогонии, придется привести соловьевскую оценку полностью.
Именно об этих двух теософских сюжетах Соловьев писал: "Специфическое содержание
необуддизма сводится к двум главным пунктам: к теории седмиричного состава
человеческого существа и к теории бесчисленных циклов мирового развития, с
которыми связаны и судьбы нашего духа. Обе эти теории, как они представлены в
сочинениях наших "адептов", вызывают существенные возражения. Ни малейшей
попытки рационально объяснить седмичастность нашего существа мы здесь не
находим. Нам просто сообщается, как важная и интересная новость, что мы состоим
из семи ипостасей, вложенных одна в другую на подобие деревянных игрушечных яиц;
сообщаются, более или менее неудобные санскритские названия, и затем описываются
более или менее подробно они сами и их взаимные отношения. Все это нужно
принимать на веру. Почему этих элементов семь, а не больше или меньше -
решительно неизвестно. Ведь мудреных санскритских слов и соответственных
описаний легко могло бы хватить и на двадцать пять ипостасей, - каковое именно
число и признается в философской системе Санхья. Точно также теория космических
и пневматологических циклов развития в частностях своих представляется
совершенно произвольною, а в общем проникнута грубым представлением внешней, или
дурной бесконечности, ложность которой была указана уже Аристотелем и
окончательно обличена Гегелем. Тем не менее в обеих этих теориях скрывается
некоторая истинная тенденция, которою и оправдывается до известной степени их
успех. Важно и полезно было напомнить о сложности и глубине человеческой души и
жизни в виду односторонних и узких воззрений материализма и отвлеченного
спиритуализма, из которых одно превращало наше я в физиологическую функцию
нервов, а другое ограничивало его поверхностною областью отчетливого сознания.
Столь же полезно и важно настаивать на великой идее закономерного развития в
применении к судьбам нашего духовного существа. Итак, если Е. П. Блаватская
положила всю свою душу в пропаганду необуддизма, то при всей несостоятельности и
ложности этого учения, как целого, при всех неправильных сторонах ее собственной
деятельности, шарлатанской и крайне неразборчивой на средства, все-таки нельзя
отнестись к ней с безусловным осуждением и отказать ей в некоторой относительной
правде"[1689 Соловьев В. С. Е. П. Блаватская. // Критико-биографический словарь
русских писателей и ученых С. А. Венгерова т. 36 - СПб., 1892, с. 318.].
То есть по мысли Соловьева, книги Блаватской могут быть полезны не в том, в чем
они оригинальны, а в том, что еще сближает их с общехристианской традицией. В
целом же оценку Соловьевым этих теософских доктрин нельзя не признать
отрицательной. Но издание, претендующее на энциклопедическую объективность,
ничего более об отношении Соловьева к Блаватской не сообщает. Шарлатанская
неразборчивость в средствах, которую Владимир Соловьев подметил в Блаватской,
явно передалась ее ученикам[1690 Вот еще пример апологетики теософии по принципу
"в огороде бузина, а в Киеве дядька". В. Байгужаков так определяет место
Блаватской в философском процессе: "Здесь я хочу привести одну любопытную, на
мой взгляд, аналогию. Люди, интересующиеся отечественной культурой, конечно же,
знают имя великого русского мыслителя Владимира Сергеевича Соловьева,
предпринявшего попытку создать философскую систему, которая получила название
"метафизика всеединства". Примерно в одно время с Владимиром Соловьевым
создавала свои произведения Елена Петровна Блаватская. Ее работы повлияли как на
западную мысль, так и на отечественную". Далее идет перечисление обаянных
Блаватской оккультистов (но отнюдь не философов!) - Рерихи, П. Успенский,
Гурджиев, Шмаков. (В. Байгужаков. Агни Йога и духовные проблемы современности.
// Подмосковье. 26.8.1995). Но при чем же здесь Соловьев? Это все равно что
сказать, что одновременно с Есениным творил свои произведения Демьян Бедный.
Тоже "любопытная аналогия". Но из факта современности никак не вывести ни
единомыслия, ни взаимного влияния, ни даже совместимости духовных и поэтических
обликов Есенина и Бедного, равно как и Соловьева и Блаватской.].
Теперь послушаем Всеволода Соловьева, одно время близко знавшего Блаватскую:
"Если бы сочинения Е. П. Блаватской были произведениями ее таинственного
учителя, великого мудреца-полубога, живущего в дебрях Тибета и диктовавшего ей,
с полным пренебрежением к пространству, когда она находилась в Америке или
Европе - такому мудрецу сочинения эти, ввиду их недостатков, сделали бы немного
чести. Ей же, в юности плохо усвоявшей предметы элементарного образования и до
сорока лет знавшей якобы очень мало, - по свидетельству ее сестры, - они делают
большую честь, указывая на огромные ее способности и горячую любовь к своему
труду... Теософы распространяли и распространяют до сего времени рассказы о том,
что "Разоблаченная Изида" написана Е. П. Блаватской с помощью ее "хозяина", что
она сама не ведала, что творила, а писала под его диктовку или прямо списывала с
появлявшихся перед нею ватиканских "уник", никому неведомых, и потом, по
миновании надобности, снова возвращавшихся, тем же астральным путем, на полки
тайных книгохранилищ Ватикана. Олькотт доходил до того, что серьезно и
таинственно вещал о том, как для иных глав "Разоблаченной Изиды" требовались не
только "ватиканские уники", но и "уники", сгоревшие при пожаре Александрийской
библиотеки. И вот, когда это было нужно, материальные частицы этих драгоценных
экземпляров, рассеянные в мировом пространстве, материализовывались, и Елена
Петровна спокойно, своим быстрым, четким почерком списывала заключавшиеся в них
великие истины... "Изида" - это американская книга, бьющая на эффект и пригодная,
как издание спекуляции. Это компиляция разных мистических и каббалистических
сочинений, пересыпанная кое-где остроумными замечаниями, полемическими
выходками, а иногда изрядной даже бранью. Системы никакой, и, в конце концов,
полнейшая беспорядочность, настоящая каша. Человеку, не знакомому или мало еще
знакомому с предметом, конечно, легко и даже неизбежно покажется, что автор, во
всяком случае, обладает большими познаниями, большой ученостью. Но разочарование
наступает весьма скоро по мере ознакомления с литературой предмета, с
действительно учеными оккультистами и каббалистами... Когда я познакомился с
сочинениями разных каббалистов и оккультистов, ясно увидел, что "ученые"
сочинения Елены Петровны - компиляция, сделанная без всякой системы, главным
образом по французским источникам... Долго и внимательно наблюдая ее, я пришел к
заключению, что в умственной области вся ее крупная талантливость была
пассивного, а не активного свойства. Она решительно оказывалась неспособной в
этой области к самостоятельному творчеству, даже в самые свои вдохновенные
минуты, а лишь быстро воспринимала и развивала чужие мысли... Беда ее заключалась
в том, что она, хотя и обладала замечательной памятью, всегда забывала то, что
писала хотя бы накануне; поэтому нельзя найти двух ее писем, где не встречались
бы на каждом шагу самые курьезные противоречия"[1691 Соловьев Вс. С. Современная
жрица Изиды. сс. 8, 291-297.].
А это Николай Бердяев: "На современной теософии лежит неизгладимая печать той
умственной эпохи, в которую она возникла. Возникла же она в эпоху торжества
натурализма и эволюционизма, рационализма и материализма... Теософическое сознание
принимает самый вульгарный монизм, разрушенный работой более утонченной
философской мысли. Поразительно, что теософия соединяется с самыми вульгарными
философскими течениями и чуждается философии более сложной и глубокой.
Современная теософия сразу приняла популярный характер, рассчитывая на не
особенно высокий культурный уровень"[1692 Бердяев Н. А. Философия свободного
духа. - М., 1994, с. 176.].
"Духовная настроенность теософов не христианская, в ней есть ложная
возвышенность и ходульность"[1693 Бердяев Н. А. Философия свободного духа. с.
194.]. "Оккультизм есть сфера магии по преимуществу, то есть необходимости, а не
свободы. Свободы духа я не увидел у людей, увлеченных оккультизмом. Они не
владели оккультными силами, оккультные силы владели ими. Она усилила разложение
личности у Андрея Белого, не помогла ему собрать и сконцентрировать
личность"[1694 Бердяев Н. А. Самопознание. - М., 1990, с. 178.]. "Блаватская в
своей чудовищной по своему стилю и своему смешению книге "Тайная Доктрина"
вульгаризирует древние индусские учения в духе современного натурализма"[1695
Бердяев Н. А. Учение о перевоплощении и проблема человека. // Переселение душ.
Сборник. - М., 1994, с. 259.].
"Редко кто производил на меня впечатление столь безблагодатного человека, как
Штейнер. Ни одного луча падающего сверху. Все он хотел добыть снизу, страстным
усилием прорваться к духовному миру... Некоторые антропософы производили на меня
впечатление людей одержимых, находящихся в маниакальном состоянии. Когда они
произносили "доктор (Штейнер) сказал", то менялось выражение глаз, лицо делалось
иным и продолжать разговор было нельзя. Верующие антропософы гораздо более
догматики, гораздо более авторитарны, чем самые ортодоксальные православные и
католики... Такие лица как Минцлова (эмиссар Штейнера в России) могли иметь
влияние лишь в атмосфере культурной элиты того времени, проникнутой оккультными
настроениями и исканиями. В этой атмосфере было много бессознательной лживости и
самообмана, мало было любви к истине. Хотели быть обманутыми и соблазненными.
Терпеть не могли критики"[1696 Бердяев Н. А. Самопознание. с. 178 и 180. Мне
известно, что рериховцы недолюбливают штейнерианцев. Действительно, в
антропософии Штейнера есть некоторые специфические идеи, отсутствующие у
Блаватской или Рерихов. Но оценки русскими философами штейнерианства касались не
этих почти неуловимых внутренних различий внутри оккультного движения, а
фундаментальных позиций, общих и для Блаватской, и для Штейнера и для Рерихов.].
Впрочем, Бердяев еще видел среди теософов "русских мальчиков". Ныне же остался
только "полукультурный слой, преимущественно состоящий из дам, который тянется к
теософии по тем же теплопрохладным мотивам, которые влекут их к
благотворительности, к нравоучениям, к маленьким чудесам личной жизни"[1697
Бердяев Н. А. Теософия и антропософия в России. // Типы религиозной мысли в
России.
...Поділитися у соцмережах
