Жанр: Религия
Сатанизм для интеллигенции
...г уже коснулся своей милостью человеческого сердца.
"Христос принадлежит смиренным", - пишет св. Климент Римский[1564 св. Климент
Римский. 1 Послание Коринфянам. // Ранние отцы Церкви. - Брюссель, 1988, с. 52.]
, и мы понимаем, что человек становится смиренным именно потому, что сердцем уже
коснулся Христа. Непонятно? Но вот свидетельство преп. Макария о таких людях:
"Чем более обогащаются духовно, тем паче как бы обнищевают в собственном о себе
мнении, по причине ненасытимости духовного желания стремиться к Небесному
Жениху, как говорит Писание: "ядущии Мя еще взалчут, и пиющии Мя еще возжаждут"
(Сир. 24,23)"[1565 преп. Макарий Египетский. Духовные беседы. с. 105.].
И св. Григорий Нисский поясняет, что "блаженны плачущие" сказано не о тех, кто
оплакивает потерю земных благ и даже не о тех, кто просто оплакивает свои грехи.
Речь идет о плаче души, которая встретила и полюбила Господа - и вдруг потеряла
Его[1566 см. св. Григорий Нисский. О блаженствах. Слово 3. // Творения. Ч. 2. -
М., 1981.] ... Слова Христа о "плачущих" лишены сентиментальности - сразу за
блаженствами идут угрозы богатым, которые "восплачут" - но оттого не станут
блаженными. Ублажается плач по поруганной святыне, траур по религиозным мотивам:
Бог утешает "сетующих в Сионе" (Сир. 48,27). Это - плач по оставленному и
поруганному храму. Еще немного - и будет сказано, что место обитания славы
Божией - не в алтаре иерусалимского храма, а в сердце верующего; еще немного - и
будет возглашено, что Царство Божие приблизилось не к Иерусалиму, а к сердцам
людей, еще немного, и ученик Христов скажет - "разве вы не знаете, что тела ваши
суть храмы живущего в вас Духа?".
Итак, "блаженен" плач по святыне, блаженен плач, призывающий Бога вернуться в
согрешившее сердце - и блаженен именно потому, что Господь не замедлит исполнить
просимое. Блажен плач, ищущий Христа. Утешение уже пришло.
Уже в Ветхом Завете вполне ясно возвещалось, что лишь пришествие Бога в сердце
человека может заставить его забыть все былые несчастья. Собственно, у Бога
только два места обитания: "Я живу на высоте небес, и также с сокрушенными и
смиренными духом, чтобы оживлять дух смиренных и оживлять сердца сокрушенных"
(Ис. 57,15).
И все же одно дело - утешающее помазание Духа, что ощущается в глубине
сокрушенного сердца, и другое - мессианское время, когда мир становится уже
неотторжим от Бога...
Для ветхозаветного сознания обитание Бога с людьми - событие одновременно
эсхатологическое и предельное. И здесь мы снова замечаем всю новизну Нового
Завета: его события и обетования эсхатологичны, но не предельны. Они
эсхатологичны, ибо в них встречаются Вечность и время, но не предельны, ибо
время при этом не исчезает. Для народного сознания "приход Яхве" был
наступлением "вечной субботы", вечного покоя. Христос же говорит, что за этим
днем для тех, кто следует за Ним, начнутся еще большие испытания. "Скиния" будет
поставлена навеки для народа - но на нее устремятся "ветры" и "дожди".
Внутренне преображенное человечество должно стать соработником Божиим по
преображению уже всего мира. И приход Царства Божия сопровождается не
наступлением "вечного покоя", а созиданием "Церкви воинствующей". "Не мир пришел
Я принести, но меч" (Мф. 10,34). Не утешать разочарованных пришел Спаситель. Он
обращает свои слова к тем, в ком тверда надежда, к тем, кто "сверх надежды,
поверил с надеждою" (Рим. 4,18). "Нищие" и "кроткие" в христианской проповеди
призываются к бою со злом. "Наконец, братия мои, укрепляйтесь Господом и
могуществом силы Его. Облекитесь во всеоружие Божие, чтобы вам можно было стать
против козней диавольских, потому что наша брань не против крови и плоти, но
против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего, против
духов злобы поднебесных. Для сего приимите всеоружие Божие, дабы вы могли
противостать в день злый и, все преодолев, устоять. Итак, станьте... и шлем
спасения возьмите, и меч духовный, который есть Слово Божие" (Еф. 6,10-17).
Без осознания глубокой эсхатологичности проповеди Христа, того, что сам приход
Господа был исполнением эсхатологических чаяний Израиля (и осмыслялся именно в
качестве такового), самые простые образы евангельской проповеди оказываются
совершенно непонятными.
Блаженны те, кто ждал этих времен встречи Вечности с историей, и те, кто дожил
до нее. Блаженны те, кто призван расширять присутствие Вечности в мире: они,
сами став членами Тела Господня, своим подвигом преображают весь мир в Тело
Христово, ибо все освящают и все воцерковляют. Как идея Богочеловека была
новизной для Израиля, так же нова оказалась и идея Богочеловечества - как
человечества, уже изнутри Царства Божия сотрудничающего с Богом в преображении
мира. Сила Божия, как оказалось, не подменяет собою немощные силы человека, но
придает им небывалую крепость. И тогда из уст "нищего", задыхающегося в мире,
блокированном "господствами, престолами, начальствами, властями", вырывается
победный гимн: "Если Бог за нас, кто против нас? Кто отлучит нас от любви
Божией: ... ни смерть, ни жизнь, ни Ангелы, ни Начала, ни Силы... ни другая какая
тварь не может отлучить нас от любви Божией во Христе Иисусе, Господе нашем
(Рим. 8,31-39).
Обычная этическая и религиозная система представляет собой путь, следуя которым
люди приходят к определенной цели. Но Христос начинает именно с этой цели. Он
говорит прежде всего о жизни, истекающей от Бога к нам, а не о наших усилиях,
которые могут нас вознести до Бога. Он не говорит "так вы достигнете Царства
Небесного". Прежде всего Он свидетельствует о том, что Царство Небесное само
достигло нас. Для чего другие работают, то Он дает. Другие учителя начинают с
требования, Этот - с Дара.
Но именно поэтому и нет "новой нравственности" или нового закона в Нагорной
проповеди. А есть лишь вступление в какой-то совершенно новый горизонт жизни.
Нагорная проповедь не содержит новой нравственной системы, а указывает на новое
положение вещей. Блаженство не награда за подвиги, Царство Божие не воспоследует
за духовной нищетой, а срастворяется ей. Связь между состоянием и обетованием
есть Сам Христос, а не человеческое усилие или закон. Все то новое, что есть в
проповеди Христа, связано с тайной Его служения.
После того как провозглашение Блаженств возвестило пришествие нового эона, в
Нагорной проповеди в теснейшей связи с этим следуют рассуждения о "законе".
"Не думайте, что Я пришел нарушить закон или пророков: не нарушить пришел Я, но
исполнить. Ибо истинно говорю вам: доколе не прейдет небо и земля, ни одна иота
или ни одна черта не прейдет из закона, пока не исполнится все" (Мф. 5,17-18).
В истории христианства на эти слова нередко ссылались ересиархи для
доказательства необходимости соблюдения Ветхого Закона. На деле же именно эти
слова в контексте Нагорной проповеди кладут конец "эону закона". Да, "не
нарушить пришел Я, но исполнить". Но исполненное - пройдено. "Потому что конец
закона - Христос" (Рим. 10,4). "Доколе не прейдет небо и земля, ни одна иота..."
Но в том-то и дело, что с тех пор, как "Слово стало плотью" - "небо" и "земля"
прешли. Более не существует их ветхозаветной противопоставленности; "земля",
материальность, "плотяность" от воплощения Небесного Царя перестают быть
преградой к Богообщению: "се, скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с
ними; они будут Его народом, и Сам Бог с ними будет Богом их. И отрет Бог всякую
слезу с очей их... ибо прежнее прошло" (Откр. 21,3-4).
"Прежнее прошло" - пришло другое время, другой мир, в котором Бог "обитает с
нами". Естественно, что закон "прежнего эона", раздельной жизни Бога и людей
("Был Бог - и были люди" - так описывал ветхозаветную ситуацию Карл Барт)
преходит вместе с прежним противостоянием "неба" и "земли".
Далее Христос дает новый "закон", и чтобы раскрыть слушающим необходимость и
своевременность нового закона, перед этим, в проповедях Блаженств, Он и
возвещает им конец эры закона. Не только Павел - любой иудей того времени мог
сказать, что "закон был для нас детоводителем ко Христу" (Гал. 3,24).
Собственно, предощущение временности, преходящести закона, его служебности -
лишь до Христа - срастворено Ветхому Завету. Вопрос, разделивший Павла и его
учителей, как и всех христиан и иудеев, лишь в том, кто именно Христос: Иисус из
Назарета или кто-то, еще не пришедший.
Христос - "конец закона". Это знали все иудеи. Иисус из Назарета возвещает им
нечто новое по сравнению с законом Моисея. Закон явно кончается. Значит -
настало время Мессии.
Отменяя закон Моисея и давая вместо него Свой закон, Иисус еще раз приоткрывает
Свою тайну перед слушателями. Когда Спаситель говорил: "а Я говорю вам", первый
вопрос, рождавшийся у слушателей, был вопрос о Нем Самом: кто Сей, что "учил их,
как власть имеющий"? (Мф, 7,29)
Снова, как и при разборе заповедей Блаженств, мы видим, что и в этой части
Нагорной проповеди главным, хотя и прикровенным, предметом проповеди является
тайна Богочеловеческой Личности Иисуса.
Те притчи, которые собраны евангелистом Матфеем, также христоцентричны.
Вышел Сеятель сеяти - "не какой-то сеятель, но с определенным артиклем, то есть
истинный Сеятель. По иудейским писаниям употреблялось двоякое сеяние. Семя или
разбрасывалось рукой или же сеяли при помощи скота. В последнем случае наполняли
зерном мешок с дырами и клали на спину животного, так что когда оно двигалось,
зерно густо рассыпалось по земле. Таким образом легко могло случиться, что семя
падало безразлично то на выбитую дорогу, то на места каменистые, негусто
покрытые землей, или же там, где терния из тернистой ограды проросли на поле,
семя падало и на добрую землю"[1567 Эдершейм А. Жизнь и время Иисуса Мессии. Т.
1. - М., 1900, с. 737.].
Ап. Павел говорил о проповедниках Евангелия - "Благодать Божию мы носим в
глиняных сосудах". В спорах донатистского порядка[1568 Донатисты говорили, что
таинства в Церкви совершаются лишь в случае, если их совершает лично святой
священник.] , которые сопровождают Церковь едва ли не всю ее историю, такое
уточнение бытового контекста евангельской притчи явно укрепляет именно
православную позицию: благодатность Церкви и ее таинств зависит от святости
Бога, а не от святости церковнослужителей. Собственно, уже в Евангелии Христос
говорит о фарисеях: "Что они говорят вам - делайте, но по делам их не
поступайте". Семя, посеянное ослом, стоит взрастить, и неприязнь, вызываемую
этим животным, не следует переносить на хлеб, взращенный с его помощью.
В то же время не может не обратить на себя внимание то обстоятельство, что сама
эта притча, столь понятная нам, была непонята даже апостолами, попросившими
Христа подробнее разъяснить им ее символику. Недоумение было связано с тем, что
для понимания притчи требовалось увидеть, что эта притча о сеятеле, а не о поле.
Поле - Израиль. Это было понятно всем. Израиль должен плодоносить - тоже ясно.
Людские сердца по-разному откликаются на призыв Бога - тоже несомненно. Но какое
семя брошено в это поле и кем? Чтобы понять эту первую притчу Христа, надо
изначала отождествить Его с Сеятелем и его учение с семенами. То есть эта притча
- опять же о Тайне Христа.
Следующая притча - о Царстве Божием как закваске - совсем неприемлема для
иудеев. По их мнению, царство Мессии должно быть весомо и неоспоримо-явно.
Напротив, Христос предупреждает, что "не придет Царствие Божие приметным
образом" (Лк. 17,20). Притчи об изначальной умаленности Царства Божия должны
помочь людям понять, почему сам Христос пришел не в царской порфире. А, значит,
в них Христос тоже говорит о Себе Самом и Своем служении.
В Нагорной проповеди Спасителя, как и в остальных Его беседах, нет "учения" в
толстовском или теософском смысле: Христос пришел основать Царство, а не школу.
Вся доктрина - это общение с Ним.
Христос не совершил ничего такого, о чем можно было бы говорить, отличая и
отделяя это от Его Я. Фарисеев Он вопрошает: "Что вы думаете о Христе? чей Он
сын?" (Мф. 22,41). Он спрашивает учеников не о том, какого мнения люди о Его
проповедях, но о том - "за кого люди почитают Меня?.. А вы за кого почитаете
Меня?" (Мф. 16,13-15). Здесь дело не в принятии системы, учения - а в принятии
Личности.
Все основоположники других религий выступали не как предмет веры, а как ее
посредники. Не личность Будды, Магомета или Моисея были настоящим содержанием
новой веры, а их учение. В каждом случае можно было отделить их учение от них
самих. Будда отклоняет всякое почитание себя. Моисей берет послушание от Бога не
без пререканий с Ним и всю жизнь просит избавить его "от народа сего". Он - раб
и друг Бога, но Закон дает не он. Пророки Израиля также прекрасно понимают
бездну, отделяющую их самих от той Истины, которую они возвещают: "Довольно уже,
Господи; возьми душу мою, ибо я не лучше отцов моих" (3 Цар. 19,4). Апостолы
также не включают себя в содержание той веры, которую они проповедуют. Свою роль
они определяют просто: "свидетели воскресения Его" (Деян. 1,22).
Апостолы "свидетельствуют о Христе", Христос же "свидетельствует об истине": "Я
есть Истина". Он не говорит "Я расскажу вам об Истине или я укажу вам путь". Он
не говорит "Я видел Отца и расскажу вам о Нем", но "видевший Меня видел Отца".
Иисус не приносит в мир свет: Он Сам "свет миру" (Ин. 9,5)
Как бы ни поражали эти притязания Иисуса, сколь бы невероятны ни казались они
неверующему уму, но несомненно, что "эти рассуждения невозможно просто взять и
вынуть из совокупной христианской духовности, утверждая при этом, что то, что
осталось, продолжает быть христианством"[1569 Гвардини Р. Сущность христианства.
// Гвардини Р. О Церкви. - М., 1995, с. 197.].
В общении со своими учениками Христос не приводит им доказательств, не требует
от них умственного напряжения, не рисует им системы мироздания или религиозной
жизни. Он проповедует не Свои убеждения, а Себя Самого.
Когда Христос говорит "Я есмь хлеб жизни", "Я есмь дверь", "Я есмь воскресение и
жизнь", то это формулы исключительности: акцент в них делается на "Я" ("Я и
никто иной"). И более того, Иисус предупреждает, что если кто-то еще дерзнет
приложить их к себе - он тем самым выдаст себя как Антихриста (Мф. 24,5). Дело в
том, что "эти предикаты - не статические формулы самопрославления, но откровение
Божественного действия, проявленного в том, что Отец послал Сына. Христос
является этим всем для людей потому, что он и Отец - одно"[1570 Браун Р. Э.
Словосочетание Ego eimi ("Я есмь") в четвертом Евангелии. // Символ. № 13. -
Париж, 1985, с. 81.]. И если некто придет "во имя свое", а не от действительного
Отца - то его свидетельства о себе как о Пути и Истине окажутся ложными.
Главным чудом Иисуса было не Его слово, а Он Сам. Главным делом Иисуса было Его
бытие: Бытие-с-людьми; бытие-на-кресте. Однако, как еще в прошлом веке подметил
православный философ В. Несмелов: "Христианствующие иудеи не в состоянии понять,
что религия Христа заключается в Нем Самом, что самое Его дело служит истиннымНовый Завет говорит именно о событии, в котором Бог даровал людям спасение.
Новый Завет возвещает Иисуса в первую очередь не как учителя, который сообщил
людям нечто принципиально важное, за что мы всегда будем благоговейно чтить его,
но чья личность вообще-то безразлична для человека, воспринявшего его учение. "И
соблазнялись о Нем" (Мф 13,57) - "о Нем", а не о Его нравственной проповеди.
Теософы не приемлют то самое в евангельском свидетельстве о Христе, за что Иисус
был осужден синедрионом. Если свидетельство учеников вызывает сомнение у
почитателей Рерихов - почему бы не прислушаться к свидетельству врагов? Ведь
обвинение, выдвинутое против Него фарисеями, гласило: "Он делает Себя Богом!". И
на суде Синедрион проявил вполне верное понимание того, в каком именно смысле
Иисус называл Себя "Сыном Божиим" - и за это уже приговорили Его. Он был распят
за Свое мнение о Себе, за то, Кем Он Себя считал.
Каждый раз, когда в Евангелиях мы видим вспышки религиозной ненависти ко Христу,
они связаны с тем, что заявляет Иисус о своем Божественном статусе: "Иисус же
говорил им: Отец моей доныне делает, и Я делаю. И еще более искали убить Его
иудеи за то, что Он Отцем Своми называл Бога, делая Себя равным Богу " (Ин.
5,17-18). Каждый иудей ощущал, что в устах Христа "Сын Божий" звучит совсем не
так, как привычное и всем знакомое выражение псалмопевца ("я сказал вам: вы
боги, сыновья Вышнего вы все" - Пс. 81,6). Если слова псалма воспринимались как
исповедание чудесной, невозможной, милостивной близости Творца к избранному им
народу, то слова Христа звучали с интонацией естественного, незаслуженного и
неподаренного родства с Единственным Богом. Поэтому - вопль протеста из
оскорбленного сердца иудеев: "Он делает Себя равным Богу!".
Вновь и вновь приходится настаивать: Христа распяли не за проповедь любви или
покаяния. Его распяли не за то, что Он был добрым человеком. Его распяли не за
то, что Он говорил о фарисеях и о негативных сторонах религиозной жизни Израиля.
Его распяли не за то, что Он говорил о Каиафе, Ироде или о Понтии Пилате. Его
распяли исключительно за то, что Он говорил о Себе Самом.
Вот опять Христос говорит: "Я и Отец одно. Тут опять Иудеи схватили каменья,
чтобы побить Его" (Ин. 10,31). А вот дальнейшее очень стоит запомнить тем, кто
делает из Христа морализатора: "Иисус отвечал им: много добрых дел показал Я вам
от Отца Моего; за которое из них хотите побить Меня камнями? Иудеи сказали Ему в
ответ: не за доброе дело хотим побить Тебя камнями, но за богохульство и за то,
что Ты, будучи человек, делаешь Себя Богом" (Ин. 10, 32-33).
Христос останавливает гнев иудеев напоминанием псалма, говорящего всем людям -
"вы боги". И Сам же вновь не дает им вернуться в мир ясных ветхозаветных
представлений о Боге: "Отец во Мне и Я в Нем" (Ин. 10,38) И опять гнев толпы:
"тогда опять искали схватить Его" (Ин. 10,39).
Итак, не за "добрые дела" казнили Христа, а за то, что он говорил о Себе.
Не случайно Синедрион не расспрашивает Христа о Его замыслах и не интересуется
Его политической программой. Даже вопрос о нарушении субботнего закона суд
оставляет вне рассмотрения. Были заготовлены лжесвидетели, чтобы дать показания
о Нем как о террористе, планирующем разрушить Храм (Мф. 26,60-61; ср. Ин. 2,19).
Но они не понадобились. Христос Сам на суде сказал то исповедание, которое и
прежде более всего смущало Израиль.
Первосвященник задал вопрос о самом главном: "Ты ли Христос, сын
Благословенного?". "Иисус сказал: Я... Тогда первосвященник разодрал одежды свои и
сказал: на что еще нам свидетелей? Вы слышали богохульство. Как вам кажется? Они
же все признали Его повинным смерти" (Мк. 14,61-64).
Отвечал Христос по-еврейски. Он отвечает не местоимением ("Я"), как пишет
русский текст; Его ответ содержит в себе глагол: "Я есмь". Но эта формула в
Библии более чем обычная грамматическая форма, сопрягающая личное местоимение с
глаголом "быть" первого лица единственного числа. "Я есмь" - это и есть "Ягве",
священнейшее имя Божие[1571 Ягве: буквально - "Я есмь тот кто я есть - ehyeh
asher ehyeh". Если эту вневременную (то есть всевременную) формулу
древнееврейского языка развернуть более подробно, то получится: "Я был тем, кем
был, и есмь тот, кто Я есмь и буду тем, кем Я буду". Это исповедание
Божественной свободы. Это не столько сообщение имени как какого-то знака,не
имеющего в себе смысла (так для русского слуха не более чем иероглифом звучит
имя Ягве) а свидетельство Бога о Себе Самом. Я тот, Кто есть и Тот единственный,
чье бытие и действие зависят только от Него самого. "Я - Ягве, то есть ничей не
раб. Моя личность - источник всего, в том числе Моей собственной природы". Здесь
стоит заметить, что одна из фундаментальных мыслей православного богословия,
резко отличающая его от филиоквистского богословия католиков, заключается именно
в том, что Личность Бога первична по отношению к Божественной природе. Бог
первичнее Божества. По мысли католиков в единой и безличностной божественной
природе возникают Личности Троицы. По формуле же св. Григория Богослова: "Не
Сущий из сущего, но сущее из Сушщего", то есть не Тот, Кто есть из того, что
есть, но то, что есть - из Того, Кто есть.]. В Септуагинте оно переведено Ego
eimi o on (Исх. 3,14). В греческом тексте Евангелия ответ Христа звучит Ego
eimi.
Первосвященник, который сам в своем вопросе не дерзнул лишний раз упомянуть имя
Бога, заменив "Сын Божий" на "сын Благословенного", теперь, слыша священное Имя,
раздирает свои одежды. Он делает то, что и полагалось ему делать по закону при
слышании Богохульства. Дознание кончилось. Больше никаких доказательств
Синедриону не нужно. Основание для смертного приговора Синедрион имел в
ветхозаветном законе: "И хулитель имени Господня должен умереть, камнями побьет
его все общество. Пришлец ли, туземец станет хулить имя, предан будет смерти"
(Лев. 24,16).
Богохульством было сочтено то, что Иисус произнес Имя Божие, которое сам
первосвященник мог произнести лишь раз в год. И Он не просто произнес его - Он
приложил это Имя к Себе.
Те же слова мы слышим из уст Христа в Гефсимании - и видим столь же
выразительную реакцию. Почему храмовая стража, пришедшая арестовывать Иисуса, в
шоке отступила от Него на шаг и упала ниц перед арестантом? Евангелист нам
поясняет вполне ясно: "И когда сказал им: "Это Я" (Ego eimi), они отступили
назад и пали на землю" (Ин. 18,6). Очевидно, и здесь было произнесено священное
Имя. То, что было сказано Моисею в купине неопалимой, ныне говорится предателю и
стражникам во тьме Гефсиманской ночи. Нужны ли еще доказательства, что Иисуса
судили не за то, чему Он "учил", а за то, Кем Он был!
И прежде Иисус именно в этой формуле излагал символ новой веры: "Когда вознесете
Сына Человеческого, тогда узнаете, что это Я (Ego eimi)" (Ин. 8,28). Причем эта
формула явно соотнесена с пророчеством Исайи, которому Ягве сказал: "Мои
свидетели вы и раб Мой, которого Я избрал, чтобы вы разумели, что это Я (Ego
eimi)" (Ис. 43,10). Если же вспомнить продолжение этой фразы у Исайи, то
становится вполне ясно, что в Ин. 8,28 по сути повторяется свидетельство Христа:
"Я и Отец одно": "прежде Меня не было бога и после Меня не будет. Я, Я Господь,
и нет Спасителя кроме Меня,.. и вы - свидетели Мои, что Я Бог" (Ис. 10-12).
Этот параллелизм был настолько очевиден, что иудеи хотели побить Иисуса камнями
(Ин. 8,59). Но для Иисуса употребление священного имени - это не способ
раздразнить иудеев.
На самой возвышенной странице Евангелия от Иоанна мы встречаем объяснение,
почему Иисус употреблял это Имя: "Отче Святый! соблюди же их во имя твое,
которое Ты дал мне!" (Ин. 17,11 и 17,12). В синодальном русском переводе это
место звучит как "соблюди во имя Твое тех, которых Ты мне дал", то есть
переводчиками эти слова поняты как передача апостолов Отцом Сыну. Однако
апостолов Он Сам избрал, а не взял у Отца. Ряд рукописей, на которые опираются
некоторые современные переводы Евангелия[1572 см., напр. Traduction оecumenique
de la Bible. - Paris, Cerf. 1988. а также в "New international version".]
содержат чтение "данное" (ho dedokas, то есть единственное число среднего рода),
и при таком написании Христос говорит именно об имени, которое дано Ему. Если бы
подразумевались ученики ("данные"), стояло бы 'ous (это чтение содержится в той
группе рукописей, которой следует синодальный русский перевод).
Контекстуально же логичнее тот перевод, который говорит о передачи имени Отца
Сыну: ведь в Флп. 2,9-11 апостол говорит, что "Бог дал Ему имя выше всякого
имени, дабы пред именем Иисуса преклонилось всякое колено небесных, земных и
преисподних, и всякий язык исповедал, что Господь Иисус Христос в славу Бога
Отца"[1573 Та формула веры, которую должен исповедать всякий язык - признание,
что Иисус есть Господь.]. Христос "Славнейшее наследовал имя" (Евр. 1,4).
Апостолов эта передача имени Ягве Спасителю радовала. Но именно то, что радовало
апостолов, то возмущало иудеев.
Вот еще евангельский эпизод, когда жизнь Христа висела на волоске: "Он сказал
им: вы от нижних, Я от вышних; вы от мира сего; Я не от мира сего. Потому Я и
сказал вам, что вы умрете во грехах ваших, ибо, если вы не уверуете, что это Я,
вы умрете во грехах ваших" (Ин. 8,23-24). И снова почти неприметное для русского
слуха "это Я" - сакральное "Аз есмь". Сущий. Если иудеи не уверуют, что Он есть
"Я есмь", то умрут. Оппоненты Христа не верят своим ушам и переспрашивают:
"Тогда сказали Ему: кто же Ты? Иисус сказал им: от начала Сущий, как и говорю
вам" (Ин. 8,25). Теперь все предельно ясно. И вполне понятная реакция: "не
правду ли говорят, что бес в Тебе" (Ин. 8,48). Но чтобы не ставлаось сомнения,
что "Аз есмь" в речи Иисуса не обычная гарматическая формула, он вносит послений
акцент: "Прежде нежели Авраам был, Аз есмь" (Ин. 8,58). Он не сказал - "Прежде
Авраама Я был", но - "Я есмь".
Эта беседа о тайне Христа кончается тем, что иудеи хотят казнить Иисуса ("тогда
взяли каменья, чтобы бросить на Него" - Ин. 8,59).
В тот день Христос ушел от толпы. Но в конце концов именно за именование Себя
Сущим Христа казнят. И уже после воскресения Синедрион просит апостолов "не
учить об имени Иисуса" (Деян. 4,18). Интересно, что синедрион запрещает не
проповедь о Христе, а проповедь об имени Христа: "запретив им говорить об имени
Иисуса" (Деян. 5,40) "не запретили ли мы вам накрепко учить о имени сем?" (Деян.
5,28). Это сказано после проповеди Петра о том, что "нет другого имени под
небесами, данного человекам, которым надлежало бы нам спастись" (Деян. 4,12).
Для Библейского мышления имя Бога несообщимо (Прем. Сол. 14,21). Христос же
прилагает имя Сущего к Себе. Следовательно, Сын от начала - Иегова; Он от начала
- Бог (Ин. 1,1).
Если не признать во Христе "великую благочестия тайну: Бог явился во плоти" (1
Тим. 3,16), то апостольская проповедь Христа оказывается утонченной
атеистиче
...Поділитися у соцмережах
