Жанр: Психология
Культурно-историческая психология: наука будущего.
...казывания
в качестве протоязыка и у обезьян, и у человека (там же).
186__________________________________________культурно"НСТОР^ЧЕСКДЯ психология
Д. Байкертон также считает, что подобные высказывания
следует рассматривать как протоязык, а не настоящий язык, но
делает совершенно иной вывод относительно непрерывности (Bickerton,
1990). Протоязык, пишет он, располагает лишь ограниченным
набором тем, по которым возможен обмен информацией,
а спектр таких тем в человеческом языке бесконечен. Он приходит
к заключению, что в основе этих двух коммуникативных
систем должны лежать существенно разные принципы: "Различие
между языком и известными нам к настоящему времени
наиболее сложными системами коммуникации у животных скорее
качественны, нежели количественны" (там же, р. 8).
М. Томазелло и его коллеги подчеркивают еще одно, дополнительное
различие между человеком и шимпанзе, касающееся
способности, которой принадлежит центральная роль в общении
людей и аккумуляции культуры, - способности привлечь внимание
другого к объекту. При нормальном развитии ребенок начинает
привлекать внимание других к разным объектам к концу
первого года жизни. Совместное внимание к объектам (разделенное
внимание), возникающее вскоре после этого, считается важным
для освоения языка и умственного развития (Bruner, 1983;
Butterworth, 1991; Wellman, 1990). М. Томазелло и его соавторы
предполагают, что в основе этих способностей лежит растущее
понимание ребенком того, что другие люди действуют намеренно
и что их поведение следует интерпретировать в связи с их целями.
По этой причине они интерпретируют неспособность шимпанзе,
воспитанных другими шимпанзе, имитировать преднамеренное
поведение других как признак важных отличий шимпанзе
от человека (Tomasello, Krager and Ratner, 1993).
Полевые исследования шимпанзе и других обезьян показывают,
что они не указывают на объект с целью привлечения к
нему всеобщего внимания, что предположительно связано с отсутствием
представления о преднамеренности. Но инкультурированные
шимпанзе (так М. Томазелло называет тех шимпанзе,
что выращены и обучены людьми) и другие обезьяны, например,
орангутаны (Call and Tomasello, 1996), демонстрируют разделенное
внимание с людьми и другими инкультурированными особями
своего вида.
В одной из своих недавних работ М. Томазелло обращает внимание
на важную особенность сообщений, касающихся применения
орудий, культуры, познания и коммуникации у обезьян:
практически все хорошо документированные примеры сложного
применения орудий, обучения, научения посредством подражаФИЛОГЕНЕЗ
/1 история культуры______________________________________________187
ния, указания на объекты с целью привлечь внимание и знаковой
коммуникации касаются инкультурированных обезьян. Цитируя
многие исследования, показывающие, что инкультурированные
шимпанзе проявляют человекоподобные способности,
М. Томазелло заключает: "Человекосообразная, социально-когнитивная
среда существенна для развития человекоподобных,
социально-когнитивных и имитационных учебных навыков...
Или, конкретнее, чтобы тот, кто учится, смог понять намерения
другого индивида, надо, чтобы с ним самим обращались, как с
существом, имеющим намерения" (Tomasello, 1994, р. 310-311).
В соответствии с этой гипотезой навыки научения, приобретаемые
обезьянами на воле, достаточны для создания и поддержания
ограниченного круга поведенческих традиций, но не для
обеспечения свойственного человеческой культуре преобразования
окружающей среды.
Хотя М. Томазелло в этом контексте и не упоминает Л. Выготского,
но по существу вводит предположение, эквивалентное,
если можно так выразиться, межвидовой "зоне ближайшего развития",
в которой менее способный партнер получает поддержку
в поведении, которое у него недостаточно сформировано и не
может осуществляться самостоятельно. В этом смысле шимпанзе
проявляют, так сказать, бутоны развития, которые вполне расцветают
только в человеческой культуре.
Мне кажется совершенно справедливым высказывание Кэтлин
Гибсон, отдавшей много лет изучению решения задач приматами
и рассмотрению приложения этих данных к эволюции
человека, о существующих противоречиях по вопросу об уникальности
человека: "Исчезновение одного поведенческого разрыва
за другим придвинуло нас к пониманию эволюции человеческого
познания ничуть не ближе, чем представления о разрывах,
принятые в прошлых десятилетиях" {Gibson, 1993, р. 7).
Тем не менее огромные научные усилия, посвященные этой проблеме
в последние десятилетия, все же позволяют нам пересмотреть
и, где необходимо, внести поправки в представления об отношении
между филогенезом и историей культуры, выдвинутые
культурно-историческими психологами в начале XX в.
Временная последовательность
Одно из неправильных представлений начала XX в., которое
российские культурно-исторические психологи разделяли со
своими коллегами-антропологами из Соединенных Штатов, это
188______________________________________КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКАЯ психология
представление о наличии строгой временной последовательности:
филогенез предшествует истории культуры. Они так описывают
свое видение взаимодействия различных областей развития:
"Один процесс развития диалектически подготавливает следующий
за ним и превращается, переходит в новый тип развития. Мы
не думаем, что все три процесса можно вытянуть в одну прямую
линию, но мы полагаем, что каждый высший тип развития начинается
там, где оканчивается предыдущий и служит его продолжением
в новом направлении" (Vygotshy and Luna, 1993, p. 38).
Первое предложение этого высказывания кажется прямой формулировкой
обоснованного представления о том, что филогенез
создает контекст для культурной истории и что история культуры
формирует ближайший контекст онтогенеза. Всякий раз, когда
эти два потока истории сходятся, создается контекст, в котором
возникают новые процессы, новый тип развития. Эта идея
требует и подтверждения, и дальнейшей разработки.
Но, как отмечает Джеймс Вертч, представление о том, что
всякий "высший" уровень начинается точно там, где заканчивается
предыдущий, глубоко проблематично (Wertsch, 1985). Это
представление отражает теорию "критических точек" в происхождении
культуры вроде той, что предлагал Альфред Кребер,
когда вводил понятие о культуре как о сверхорганической реальности,
отдельной от филогенеза (Kroeber, 1917). Как видно из
рисунка 6.1, А. Кребер изображает историю культуры линией,
поднимающейся над линией филогенеза. Представленные выше
свидетельства того, что опосредование артефактами возникает в
линии гоминидов за миллионы лет до появления Homo sapiens,
служат аргументом против теории критических точек и в поддержку
диалектического взаимодействия между филогенезом и
историей культуры .
Второе проблематичное допущение в этом высказывании связано
с наличием естественной иерархии внутри областей и между
ними. Я не знаю, что еще может означать утверждение о том,
что онтогенез - это более высокий уровень, чем филогенез или
история культуры, кроме того, что онтогенез всегда созидается
последними достижениями филогенеза и истории культуры. Такого
рода представление об эволюции как прогрессе, широко
распространенное в XIX и XX вв., является объектом жесткой
критики, и притом не только со стороны постмодернистов
(Toulmin, 1990).
Что касается понимания диалектики взаимодействия между
этими областями, сам Л. Выготский приблизительно в это же
'P/IЛOГEHEЗ W ИСТОРИЯ КУЛЬТУРЫ
189
время высказывается по этому поводу более ясно в связи с обсуждением
процесса онтогенеза: "Врастание нормального ребенка в
цивилизацию представляет обычно единый сплав с процессами
его органического созревания. Оба плана развития - естественный
и культурный - совпадают и сливаются один с другим. Оба
ряда изменений взаимопроникают один в другой и образуют, в
сущности, единый ряд социально-биологического формирования
личности ребенка. Поскольку органическое развитие совершается
в культурной среде, постольку оно превращается в исторически
обусловленный биологический процесс" (Выготский, 1983,
т. 3. с. 31).
Теория
Кребера
Филогенез
Время
Рис. 6.1. Представление Альфреда Кребера о культуре как о сверхорганическом
уровне развития. В некоторой точке эволюции культура
начинает накапливаться независимо от своего филогенетического субстрата.
Здесь сохраняется идея о том, что качественные изменения в
развивающейся целостности происходят на пересечении различных
областей развития. Однако на место принципа смены одной
области другой приходит представление, согласно которому обе
они сплетаются в единой живой системе, в которой действуют
новые, синтетические принципы развития.
Коэволюция филогенеза и истории культуры
Было бы легкомысленно с моей стороны даже пытаться описать
эволюцию человека до появления Homo sapiens или когнитивные
и языковые способности ныне живущих приматов. Я ограничусь
констатацией того, что первые свидетельства использования орудий
связаны с появлением Homo habilis около двух миллионов
лет назад. С появлением Homo sapiens sapiens около 40 тысяч
лет назад спектр артефактов значительно расширился и стал
190__________________________________________ку/м.турно~НСТОР^ЧЕСКДЯ психология
включать не только разнообразные орудия, но и каменные изваяния,
лунные календари и пещерные росписи, то есть артефакты,
в которых проявляется человеческая культура.
Возможно, и раньше, но уж безусловно с приходом Homo sapiens,
новый принцип развития - культурная эволюция - начинает
взаимодействовать с принципами эволюции, правящим
другими видами (то, что М. Томазелло называет эффектом зубчатого
колеса). Д. Байкертон вслед за всеми, кто отводит культуре
центральную роль в сущности человека, утверждает: ключевой
признак этого перехода состоит в том, что именно модификация
артефактов, а не модификации морфологических
характеристик таких, как челюсти, зубы и руки, становятся
главной формой механизма адаптации (Bickerton, 1990). При
этом он отдает должное языку и способности к созданию артефактов
как катализаторам качественно новых форм взаимодействия
между видом и средой, характерным для Homo sapiens
sapiens, - эта его позиция находится в очевидном согласии с
культурно-исторической точкой зрения. Уэстен Ля Барр так
формулирует представление о новой форме наследования и изменения:
"С появлением человеческих рук старомодная эволюция
посредством адаптации тела выходит из употребления. Все
предшествующие животные были подвержены аутопластической
эволюции самой их субстанции, они отдавали свои тела экспериментальной
адаптации в слепом природном стремлении к выживанию.
Ставки в этой игре были высоки: жизнь или смерть.
Человеческая же эволюция, напротив, происходит посредством
аллопластических экспериментов с объектами, находящимися
вне его собственного тела, и касается лишь продуктов его рук,
ума и глаз, а не самого тела" (La Barre, 1954, р. 90).
Ключевым фактом в отношении этой новой формы деятельности,
опосредованной языком, является то, что она аккумулирует
"успешные" взаимодействия с прежним окружением вне
тела. Следовательно, если генетические изменения происходят
по Ч. Дарвину (то есть посредством естественного отбора, действующего
в условиях ненаправленных изменений), культурная
эволюция происходит по Ж. Б. Ламарку в том смысле, что полезные
открытия одного поколения непосредственно передаются
следующему (Gould, 1987). Д. П. Барраш так разрабатывает эту
идею: "Культура может распространяться независимо от наших
генов и в ответ на осознанные решения... Естественный отбор не
предполагает никакого сознательного выбора со стороны тех генов
и генных комбинаций, на долю которых пришелся макси^ЛОГЕНЕЗ
И ^СТОр^Я КуЛЬТурЫ_____________________________________________________________________191
мальный успех в репродукции. Культура, напротив, часто движется
посредством преднамеренного отбора конкретных практик
среди широкого массива имеющихся. В этом смысле она
"телеологична" или целенаправленна таким образом, каким не
может быть направленной биологическая эволюция" (Barrash,
1986, р. 47).
Хотя меня и убеждают такого рода аргументы о значительном
разрыве, отделяющем человека от других приматов, два замечания
следует добавить. Во-первых, есть вероятность усмотреть
в артефакте причину совершенствования конечного продукта,
при том, что на самом деле его качество падает. Такие
ошибки могут возникать из-за того, что опосредованные артефактами
культурные практики, направленные первоначально на
совершенствование качества, могут в долговременной перспективе
иметь отрицательные последствия (использование пестицидов
может служить характерным современным примером) или из-за
того, что представления людей о практике опираются на ее поверхностные,
а не сущностные черты (см.: Barkow, 1989; Durham,
1991; Shweder, 1977). К числу примеров последнего вида
можно отнести запрет во многих культурах на кормление ребенка
грудью сразу после рождения, когда у матери молока еще
нет, но молозиво выделяется; а также разнообразные применения
магии во всем мире.
Далее, ошибочно считать, что факт культурного опосредования
предполагает полную независимость развития человека от
филогенетических ограничений. Проблема состоит в том, как
наиболее полно охарактеризовать отношение филогенетических и
культурных механизмов развития. Теодозий Добжанский был, в
общем, прав, когда писал: "История человеческого вида порождена
взаимодействиями биологических и культурных переменных;
пытаться понять биологию человека, пренебрегая культурными
влияниями, столь же бесполезно, сколь бесполезно пытаться
понять происхождение и подъем культуры, пренебрегая
биологической природой человека. Биология и культура человека
- это части единой системы, уникальной и беспрецедентной в
истории всего живого" (Dobzhansky, 1951, р. 385).
Пытаясь выявить сложные отношения между человеческой
биологией и культурой, важно понимать, что высказывание
Т. Добжанского не просто характеризует нынешние отношения,
возникшие в некий конкретный момент филогенетической истории
вместе с Homo sapiens. Вернее было бы сказать, что на протяжении
миллионов лет филогенеза существа линии, ведшей к
192____________________________________________________________КуЛЬТурНО"НСТОрУ1ЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ
Homo sapiens, совершенствовали свои опосредованные артефактами
взаимодействия с физической и социальной средой одновременно
с тем, как испытывали органическую эволюцию биологические
качества этих использующих артефакты существ.
Когда Клиффорд Гиртц изучил многочисленные свидетельства
того, что человеческое тело и, особенно, мозг человека подверглись
длительной (вероятно, около трех миллионов лет) коэволюции
с базовой способностью создавать и использовать артефакты,
он был вынужден заключить: "Нервная система человека не
просто позволяет ему обрести культуру, она, безусловно, требует,
чтобы он делал это, если она вообще должна функционировать.
Культура действует не только обеспечивая, развивая и расширяя
основанные на органике и логически и генетически первичные
по отношению к ней способности, но скорее является составной
частью этих способностей как таковых. Внекультурное человеческое
существо - это не одаренная, хотя и не вполне полноценная
обезьяна, но абсолютно бессмысленное и, следовательно, ни
к чему не пригодное чудовище" (Geertz, 1973, р. 68).
Таким образом, на место креберовской картины культуры,
"поднимающейся" в сферу сверхорганического, мы получаем
картину органического и артефактного, взаимно конституирующих
друг друга в процессе органической эволюции (рис. 6.2).
Это значит, что хотя в кратковременной перспективе и верно,
как настаивал Арнольд Гизелл (Gesell, 1945), что перчатка не
определяет форму руки (говоря филогенетически), в долговременной
перспективе А. Гизелл не прав. Филогенез и история
культуры совместно созидают единую систему нашего вида.
Однако из-за временной ограниченности культурных изменений
по сравнению с длительностью филогенеза было бы чистой
иллюзией полагать, что Homo sapiens может выйти за пределы
своей природы. У. Ля Барр рисует весьма правдоподобную общую
картину отношений между филогенезом и историей культуры,
когда замечает, что "культурный человек предполагает, а
(неизвестная) реальность располагает, поскольку человек есть
всего лишь один из видов животного" (La Barre, 1970, р. 61). В
итоге телеологическая ламаркианская система оказывается
встроенной в слепую дарвиновскую.
Несколько иной взгляд на проблему представляют Чарлз
Ламсден и Эдвард Уилсон, утверждая, что филогенез и культура
удерживаются вместе нерасторжимой, но эластичной привязью:
"В процессе движения культуры вперед посредством инноваций
и включения новых идей и артефактов извне, ее до некоторой
У/1ЛОГЕНЕЗ /1 история культуры______________________________________________193
степени сдерживают и направляют гены. Одновременно давление
культурных инноваций влияет на выживание генов и в конечном
счете изменяет натяжение и направление генетического поводка"
(Lumsden and Wilson, 1983, p. 60). Эта метафора полезна
тем, что в ее рамках "культурная" собака может завести своего
филогенетического хозяина в опасные и потенциально гибельные
обстоятельства (в термоядерную катастрофу, например), равно
как и в более обширные экологические ниши (например, в космос).
Одновременно подобные метафоры имеют негативное свойство
маскировать реальные теоретические различия. Ч. Ламсден
и Э. Уилсон полагают, что возможен прямой перевод с языка
культуры на язык генов, тем самым отказывая культуре в каких
бы то ни было особых свойствах, не сводимых к уровню генома.
Я полагаю, что культуру следует рассматривать как некий уровень
организации, не записанный непосредственно в человеческих
генах, а соединяющий ламаркианские принципы с дарвиновскими.
Время
Рис. 6.2. Представление К. Гиртца об отношениях филогенеза и
культуры, которое предполагает постоянное взаимодействие между ними
на протяжении филогенеза человека.
В конце концов ответ на вопрос об уникальности нашего вида
- смешанный. Всякая позиция, доведенная до крайности,
оказывается явно ложной: существуют ископаемые свидетельства
194______________________________________КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКАЯ психология
использования орудий предшественниками Homo sapiens, есть
также свидетельства ограниченных форм использования орудий,
языковой коммуникации и социальной организации у ныне живущих
приматов. Одновременно все эти данные указывают на
значительную ограниченность сложности этих достижений по
сравнению с достижениями человека на протяжении последних
40-50 тысяч лет. Особенно важной, на мой взгляд, является
крайняя недостаточность сведений о культурном опосредовании
как главной черте всех видов той филогенетической линии, из
которой возник Homo sapiens. В то время как другие существа
показывают некие кусочки и обрывки человеческой культуры,
существенное звено отсутствует.
Культурно-исторический уровень: неоднородность и иерархия
Как уже отмечалось в главе 5, российские культурно-исторические
психологи полагали, что историческая перемена в человеческом
мышлении возникает по двум взаимосвязанным направлениям.
Во-первых, происходит сдвиг от естественного, неопосредованного
к культурному, опосредованному мышлению. Во-вторых,
рост сложности и изощренности орудий опосредования ведет
к соответствующему развитию мышления.
В основных работах, описывающих принципы их новой психологии,
они обосновывали свой взгляд ссылками на идеи и данные
социологии и антропологии конца XIX - начала XX вв., особенно
на работы Л. Леви-Брюля (Levi-Bruhl, 1919) и Ричарда
Турнвальда (Thurnwald, 1922). Так, например, свидетельство
сдвига от неопосредованного к опосредованному мышлению они
обнаружили в сообщении Л. Леви-Брюля об отсутствии родовых
категорий в примитивных языках и в его утверждениях о том,
что примитивные народы мыслят не понятиями, а конкретными
ситуациями и что они используют свои воспоминания вместо логического
решения задач. В работах Р. Турнвальда они черпали
данные, касающиеся культурных различий в использовании исторически
центральных систем опосредования, таких, как системы
счисления и письмо. Описание узелкового письма инков Р. Турнвальдом
как мнемонического средства стало одним из канонических
примеров того, что они понимали под опосредованным
запоминанием, и последовательное развитие систем письма от
пиктографического до идеографического было включено в их
исследование письма у детей {Lurid, 1978; Vygotsky, 1978) .
Существенно, что эта картина когнитивного развития, сопровождающего
социально-экономическое и культурное развитие,
ФИЛОГЕНЕЗ и история культуры___________________________________________195
усложнялась тем обстоятельством, что русские, как и Л. ЛевиБрюль,
отстаивали неоднородность уровней познавательного
функционирования в зависимости от рода деятельности, которой
люди обычно занимаются. В главе 1 отмечалось, что Л. ЛевиБрюль
настаивал на том, что обсуждаемые им феномены не связаны
с конкретными повседневными событиями, которые объясняются
на уровне тогдашнего здравого смысла. Качественно отличная
от современной примитивная форма мышления ограничивалась
обстоятельствами, в которых люди руководствуются
своими коллективными представлениями (см. также Levi-Bruhl,
1966). Он с готовностью соглашался, что приход логического
мышления не привел к полному вытеснению дологического:
"Чтобы эти следы [дологического мышления] исчезли, все понятия,
которые мы используем, скажем, в повседневной жизни,
должны были бы выражать исключительно объективные качества
и отношения жизни и явлений. На самом деле это соответствует
лишь очень небольшому числу наших понятий, особенно
тех, которые используются в научном мышлении" (Levi-Bruhl,
1930, цит. по: Tulviste, 1991, р. 24).
Л. Выготский и А. Лурия (1993) делают аналогичное замечание
в отношении этнографических материалов, а Л. Выготский
(1987) использует те же соображения, пытаясь объяснить неоднородность
в развитии мышления среди хорошо образованных
членов обществ с развитым индустриальным образом жизни.
Аналогичные перемены происходят и при переходе от обыденных
(спонтанных) к научным (истинным) процессам обобщения.
Объяснение Л. Выготским этого перехода включает ясное утверждение,
что обобщения более высокого порядка полностью изменяют
обыденное мышление, мышление в рамках спонтанных
представлений (там же, с. 216-217). В другом месте он предупреждает,
что "во взрослом мышлении переходы от мышления в
понятиях к конкретному синкретическому мышлению происходит
постоянно... В повседневной жизни наше мышление часто
происходит в псевдопонятиях" (там же, с. 155).
В период, когда культурно-исторические психологи публиковали
свои взгляды, кампания массовой коллективизации преобразовывала
жизнь сельскохозяйственных народов по всему
СССР. В том, что совершалось в советских республиках Средней
Азии, культурно-исторические психологи видели огромный естественный
эксперимент. Сочетание коллективизации (которая радикально
меняла и образ экономической деятельности, и способ
социальной организации) и распространение формального обра7*
196____________________________________________________________КуЛЬТУрНО~ИСТОр^ЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ
зования (которое, как предполагалось, должно было породить и
изменения в мышлении) позволяли изучать взаимодействия между
развитием культуры и индивидуальным развитием в одном
обществе на протяжении короткого промежутка времени.
В 1929 году в Сибирь, к северу от озера Байкал, была послана
экспедиция, которая должна была, наблюдая повседневные
занятия детей, попытаться оценить их умственное развитие, используя
среди прочего и тест Стэнфорда-Бине (превосходный обзор
см.: Valsiner, 1987). Основные уроки, вынесенные из этой
работы, состояли в необходимости изучения повседневной жизни
детей для обнаружения областей, где их знания были особенно
плотными, и решительный отказ от использования IQ-тестов в
бесписьменных культурах. Дело было не только в том, что результаты,
полученные по стандартизованным в Париже процедурам,
указывали на умственную отсталость, было совершенно
ясно, что протестированные в отдаленных сибирских деревнях
дети решали задачи, используя совершенно иные процессы, чем
те, что встречались в европейских городах.
За этими первыми "набегами" последовала грандиозная кросскультурная
программа, возглавленная А. Лурией, который летом
1931 и летом 1932 годов совершил путешествия в Среднюю
Азию с командами психологов (см. Luria, 1976). Объявляя о своих
планах в американском журнале "Science", А. Лурия заявлял,
что цель экспедиции состояла в фиксации перемен в мышлении
и других психических процессах, порожденных "введением более
высоких и более сложных форм экономической жизни и
подъемом общего культурного уровня" (Luria, 1931, р. 383).
Когда эта работа в 1932 году была завершена, он пришел к
выводу о том, что введение школьного обучения и новых форм
социально-экономической жизни (в этом случае происходивших
одновременно) приводит к качественному сдвигу в процессах
восприятия, обобщения, логического рассуждения, воображения
и самоанализа. В экспериментах по каждой из этих традиционных
психологических категорий А. Лурия обнаружил, что более
образованные, "модернизированные" крестьяне демонстрировали
более аналитичные, сознательные и абстрактные формы рассуждения.
Описывая эту работу в начале 1970-х годов, А. Лурия был знаком
с последующими кросс-культурными исследованиями вплоть
до середины 1960-х годов и не видел в них оснований для переQ
смотра своих взглядов . Он так формулирует разницу между исследованными
им традиционными группами и теми, кто оказалФИЛОГЕНЕЗ
и история культуры___________________________________________197
ся вовлечен в школьное обучение и новые формы экономической
деятельности: "В тесной связи с этой ассимиляцией новых сфер
социального опыта происходят решающие
...Закладка в соц.сетях
