Жанр: Психология
Культурно-историческая психология: наука будущего.
...нием и усложнением мозга признается, существует довольно
основательное и, похоже, распространяющееся мнение,
что использование орудий менее важно, чем думали раньше, и
что ведущей причиной изменений мозга, связываемых с эволюцией
человека, являются изменения в социальной организации
(Humphrey, 1976; Dunbar, 1993).
"Поскольку у приматов (не у человека) намеренное совместное
действие часто социально регулируемо, кажется более разумным
объяснять его социальным взаимодействием, а не действием
с объектами. Соответственно теория эволюции технологии
должна делать меньший акцент на различиях, пусть и важных,
между человеком и обезьяной в способности использовать орудия,
а вместо этого задаться вопросом, как эти способности интегрируются
в области намеренного социального действия" (Reynolds,
1982, р. 382).
Робин Данбар, один из ведущих представителей этого взгляда,
показал связь между относительным размером мозга и размером
первичной социальной группы у приматов в линии гоминид (Dunbar,
1993). Однако данных о связи размеров мозга и социальной
организации у дочеловеческих гоминидных видов недостаточно,
поэтому я вернусь к обсуждению этого вопроса при рассмотрении
данных о наших современных сородичах-приматах.
Изменения в языке и мышлении
Выводы об антропогенезе, основанные на данных об использовании
орудий и развитии мозга, довольно фрагментарны, но здесь
по крайней мере есть материальные объекты, с которыми можно
176______________________________________КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКАЯ психология
работать. Когда же мы начинаем рассматривать вопросы о том,
как развитие мозга и использование орудий связаны с изменениями
в мышлении и языке, и без того ненадежные и спорные построения
становятся еще более проблематичными по той очевидной
причине, что язык и мышление не оставляют прямых материальных
следов в природе. Существуют физические данные,
касающиеся анатомических основ способности к устной речи (Liber
man, 1991), но главное объяснение эволюции языка и развитых
форм мышления состоит обычно в том, что этого потребовало
увеличение сложности использования орудий и социальная
организация.
Правдоподобная реконструкция когнитивной эволюции на основе
изготовления орудий и социальной организации связывает
главные переходные точки (возникновение Homo erectus. Homo
sapiens и Homo sapiens sapiens) с возникновением новых когнитивных
и коммуникативных способностей, которые, в свою очередь,
связываются с новыми формами культурной организации
(Donald, 1991; Raeithel, 1994). По мнению Мерлина Доналда,
исходным пунктом когнитивной эволюции является то, что он
называет "эпизодической культурой", основанной на способности
представлять (изображать) конкретную воспринимаемую
сущность пережитых событий. Материал эпизодической культуры
позволил выработать представление о трех основных трансформациях:
1. Мимезис. Это - способность представлять события иным
образом, нежели они происходили в действительности, переводя
их восприятие в движение. Эта стадия совпадает с возникновением
Homo erectus. Отсутствовал в то время язык или существовал
в форме протоязыка, состоящего из одно-двухсловных высказываний,
является предметом горячих дебатов (Bickerton,
1990; Liberman, 1991; Dunbar, 1993).
2. Разговорный язык, связываемый с мифической культурой.
Эту стадию связывают с появлением Homo sapiens. Данные о
том, что М. Доналд называет мифической культурой, черпаются
из погребальных обрядов, в соответствии с которыми вместе с
телом захоранивались различные объекты очевидно символического
значения (например, захоронение мальчика вместе с богато
украшенным топором и костями диких животных, "ему было
заготовлено мясо как будто для пропитания в путешествии").
Свидетельством наличия разговорного языка является то, что
Homo sapiens обладает необходимым физическим аппаратом для
произнесения членораздельных звуков, сравнимых с языком соФИЛОГЕНЕЗ
М МСЮрпЯ КуЛЬТурЫ_____________________________________________________________________177
временных людей . Возникновение языка открывает дорогу (по
М. Данбару) для гораздо более сложных форм накопления знания,
более эффективной инкультурации и более сложной социальной
организации.
3. Внешние символы. Их связывают с появлением Homo sapiens
sapiens, они обнаруживаются в символическом искусстве и других
изобразительных артефактах, относящихся к периоду позднего
палеолита и еще более поздним временам.
Арне Рэйтель предлагает похожую трехэтапную теорию. Он
выделяет процесс "ко-мимезиса", в котором один индивид имитирует
другого с небольшими вариациями, так что другой в свою
очередь может имитировать то, что получилось. Особенно подчеркивается
важность ко-мимезиса для эволюции обучения, которое
распространяло и стабилизировало культурные новации в
обществе, а также и новые способы научения. Некий механизм
такого рода необходим для объяснения того, каким образом
сложные процессы изготовления орудий могли быть надежно
переданы от одного поколения другому . А. Рэйтель связывает
эту форму мимезиса с тем, что он называет драматической коммуникацией,
при которой один выражает в действии свой опыт,
а зрители воспроизводят это и позднее включают в свои собственные
драматизации. Этот процесс, полагает он, обеспечивает
воссоздание ритуалов и выработку совместного опыта, создавая
род коллективных воспоминаний и возможности для совместного
переживания будущих событий.
В одном отношении представления М. Доналда и А. Рэйтеля
диаметрально противоположны друг другу. Первый оттталкивается
от когнитивных качеств индивидов и пытается определить,
как изменения в индивидуальных способностях влияют на изменения
в культуре и общественной жизни. (Он пишет, например,
о "социальных последствиях миметического представления".)
Второй (см. также Dunbar, 1993) начинает со свойств социальной
группы и пытается объяснить, как возникают миметическое
представление и ко-мимезис в качестве средств воспроизводства
социального устройства.
Как совершенно ясно показывают комментарии по поводу работ
как М. Доналда, так и А. Рэйтеля (Науки о поведении и мозге
{Behavioral and Brain Sciences], декабрь 1993 г.; Психика,
культура и деятельность {Mind, Culture, and Activity}, зимавесна
1994 г.), подобные реконструкции дают основания для
противоположных выводов и интерпретаций чуть ли не по каждому
пункту. Однако они имеют то достоинство, что интегрируют
178______________________________________Культурно-У1стор^ч?скдя психология
большую часть известного, с тем, что кажется правдоподобным в
свете современных теорий языка и мышления. Для целей моей
работы важно, что они оба признают сложную взаимосвязь экологических
ограничений, изменений в артефактах и изменений в
социальной организации в процессе эволюции человека.
Обезьяны и люди
Некоторые линии других реконструкций процессов, приведших
к возникновению современного Homo sapiens, перекликаются с
материалами исследований когнитивных, языковых и орудийных
способностей современных приматов. Здесь также споры по
базовым вопросам о соотношении факта и интерпретации обычны
и серьезны.
Как правило, дискуссия ведется в рамках обсуждения человеческой
уникальности. Российские культурно-исторические
психологи решительно настаивали на принципиальном разрыве
между человеком и другими видами. Например, Л. Выготский
писал: "Культура создает специальные формы поведения, изменяет
функционирование психики, строит новые сюжеты в развивающейся
системе человеческого поведения... В процессе исторического
развития общественные люди изменяют способы и
средства своего поведения, преобразуют свои естественные задатки
и функции, вырабатывают и создают новые, специфически
культурные формы поведения" (Vygotsky, 1983, р. 29-30).
Противоположный взгляд принадлежал Ч. Дарвину. Хотя он
и признавал гигантский разрыв в психических способностях
между другими животными и человеком, он, тем не менее, отрицал
пропасть в механизмах, лежащих в основе поведения человека
и животных. Он писал, что придется признать значительные
количественные различия между видами, даже "если мы
сравним психику самого неразвитого из дикарей, не имеющего
слов для выражения чисел, больше четырех, и едва ли использующего
какие-либо абстрактные понятия для обозначения
обычных предметов или переживаний, с психикой наиболее высоко
организованных обезьян" (Darwin, 1859, р. 287). Однако он
сомневался в существовании специфичных для вида качественных
особенностей психики и механизмов развития. Следующий
знаменитый пассаж так подытоживает его рассуждения:
"Разница в психике между человеком и высшими животными,
как бы велика она ни была, является, безусловно, разницей в
степени, а не в сути... Если согласиться с тем, что определенные
возможности, такие, как самосознание, абстракция и так далее,
ФИЛОГЕНЕЗ п история культуры___________________________________________179
специфичны для человека, вполне может оказаться, что они являются
случайными результатами других высокоразвитых интеллектуальных
способностей, которые, в свою очередь, являются
главным образом результатом продолжительного использования
высокоразвитого языка" (там же, р. 105).
В начале нынешнего столетия, прежде, чем стало известно
строение генов и была создана современная техника анализа генетического
материала, было легко верить (на основе сравнения
одних только внешних данных) в существование значительного
разрыва между шимпанзе и человеком. Фактически верить во
что-либо иное означало вызывать насмешки, как ясно показала
реакция публики на открытие Ч. Дарвина.
Однако современные исследования генетического строения
шимпанзе и человека приводят к выводу о том, что они различаются,
вероятно, всего лишь одним процентом геномов. Да и
этот один процент так распределен, что, по-видимому, вообще
нет смысла говорить о "человеческих генах и генах шимпанзе".
Этот же вывод оказывается более, чем справедлив для сравнения
поведения шимпанзе и человека.
Применение орудий, решение задач и культура
Вольфганг Келер, чьи исследования по решению задач у шимпанзе
служили основным источником данных для Л. Выготского
и его коллег, полагал, что между человеком и шимпанзе существует
качественный разрыв в мышлении, связанный с языком и
культурой: "Отсутствие неоценимого технического средства (речи)
и значительная ограниченность в очень важных компонентах
мышления, так называемых "образах", создают причины, не
позволяющие шимпанзе достичь даже малейших признаков
культурного развития" (Kohler, 1925, р. 267).
Исследования последних десятилетий ставят этот вывод под
сомнение. В настоящее время довольно часто приходится встречаться
с утверждением, что все признаки, традиционно использовавшиеся
для того, чтобы отличить человека от других животных
(такие, как применение орудий, символическая коммуникация,
трансляция культуры, воспитание) существуют у отдельных
особей одного или нескольких видов обезьян вообще и особенно
человекообразных (представительную подборку мнений по этому
вопросу см. Wrangham et а1., 1994).
Благодаря пионерской работе В. Келера, за которой последовали
десятилетия других исследований (см. обзоры в: Heltne and
Marqurdt, 1989; Gibson and Ingold, 1993; Parker and Gibson,
180__________________________________________культурно"у1СТОРНЧЕСКАЯ психология
1990), данные о решении задач у человекообразных обезьян
вполне надежны. В последние годы исследователи, используя
задачи в духе Ж. Пиаже, обнаружили, что различные виды
обезьян достигают подстадии 5 стадии сенсомоторного интеллекта
(открытие инструментальных средств методом проб и ошибок,
имитация нового поведения). Утверждается также, что большие
человекообразные обезьяны выполняют и задания подстадии 6
(открытие инструментальных средств посредством инсайта, отсроченная
имитация), которую Ж. Пиаже считает рубежом возникновения
понятий, но данные по этому вопросу спорны (Рагker,
1990).
Появляется все больше данных о том, что человекообразные
(а иногда и некоторые другие) обезьяны способны к поведению,
имеющему многие отличительные признаки преднамеренного
обмана (Whitten and Byrne, 1988; Cheney and Sayfarth, 1990;
Povinelli, 1994). Некоторое представление об этом явлении дает
следующее описание:
"Лесли, высокоранговая самка мартышки-верветки, только
что отогнала Эскофье от своей матери, Борджии, с которой они
почесывали друг друга. Слегка почесав Борджию, Лесли приблизилась
к Эскофье, которая приняла угрожающий вид. Лесли посвистела
в знак примирения и начала почесывать Эскофье. Через
несколько минут Эскофье заметно расслабилась и вытянулась,
чтобы позволить Лесли почесать ей спину. В этот момент Лесли
схватила хвост Эскофье и укусила его. Эскофье вопила, а Лесли
продолжала держать хвост в зубах" (Cheney and Sayfarth, 1990,
p. 184).
Похожие наблюдения над шимпанзе приводит Дж. Гудолл
(Goodall, 1986).
Существуют и обширные свидетельства способности обезьян
использовать орудия. Самыми активными изготовителями и пользователями
орудий среди приматов являются шимпанзе, которые
оказываются единственным, кроме Homo sapiens sapiens видом
приматов, использующих материальные артефакты как значимые
атрибуты жизни на воле. В большинстве случаев орудия используются
для добычи пропитания (вылавливание термитов с
помощью палки, использование жеваного листа для впитывания
воды, использование камня для колки орехов). Однако палки и
камни используются также как оружие и для самостимуляции
(щекотание).
Среди приматологов утверждение о наличии культуры у шимпанзе,
живущих на воле, стало общепринятым (McGrew, 1992;
ФИЛОГЕНЕЗ f\ история культуры___________________________________________181
Wrangham et al., 1994). Дж. Гудолл, например, отстаивает существование
у них культурных традиций на основе наблюдений устойчивых
различий между разными стадами в способах ловли
термитов или использовании листьев для добывания воды. По ее
наблюдениям: "Молодые шимпанзе осваивают принятые в сообществе
способы использования орудий в детстве посредством некоей
смеси социальной фасилитации, имитации, наблюдения и
практики - с немалой долей проб и ошибок" (Goodall, 1986,
р. 561). Шимпазе известны также тем, что изготавливают орудия
путем изменения природных объектов (например, обрывая травинки
для ловли термитов), есть несколько сообщений об использовании
шимпанзе наборов орудий (например, разных видов палок,
которые они держат и которыми манипулируют по-разному),
чтобы добыть мед (Brewer and McGrew, 1989; Matsuzawa, 1994).
Кристоф Бош представил данные об активном обучении использованию
орудий у шимпанзе. В одном случае молодая шимпанзе
положила орех на подставку неправильно, и ее мать вмешалась,
чтобы расположить его правильно. В другом случае
шимпанзе-мать (Риччи) некоторое время сидела рядом, пока ее
дочь (Нина) безуспешно пыталась расколоть несколько орехов,
затем присоединилась к дочери, и та отдала ей камень, которым
пользовалась, как молотком. Затем на глазах у дочери мать
"...очень аккуратно и медленно покрутила этот "молоток", чтобы
найти наилучшее положение для эффективного удара по ореху,
причем как будто специально, чтобы подчеркнуть значение
этого движения, она потратила на его выполнение целую минуту.
Затем под наблюдением Нины она использовала этот молоток,
чтобы расколоть подряд десять орехов (из которых Нина
получила шесть полных ядер и кусочки четырех расколовшихся).
Затем Риччи ушла, а Нина снова приступила к колке орехов.
Ей удалось расколоть четыре ореха за пятнадцать минут"
(Boesch, 1993, р. 177). К. Бош заключает: "Мать, видя затруднение
своей дочери, исправила ошибку в поведении дочери бросающимся
в глаза способом, а затем перешла к демонстрации
того, что получится, если правильно взять камень. Она остановилась
прежде, чем расколола все орехи, так что Нина могла
сразу попытаться сделать это сама, и дочь, похоже, хорошо поняла
урок" (там же, р. 177). Подобные наблюдения, безусловно,
нарушают, если не стирают границу между шимпанзе и человеком
по отношению к использованию орудий и к культуре.
Данные о символическом поведении и использовании языка
еще более впечатляющи, чем данные об использовании орудий и
182______________________________________КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКАЯ психология
о культуре. Ранние эксперименты супругов Келлог (Kellog and
Kellog, 1933) и супругов Хейес (Hayes and Hayes, 1951) с шимпанзе,
выращенными в семье, продемонстрировали способность
обезьян понимать несколько дюжин слов и фраз и пользоваться
разными видами орудий. Но звуковая речь была минимальной
или совсем отсутствовала, в зависимости от интерпретации. Последующая
работа, в которой вместо произнесения слов использовались
жесты, представила ясные свидетельства использования
слов для просьбы или называния, но утверждения о владении
синтаксисом (гибкого, обусловленного правилами порядка
слов для построения осмысленных фраз) увязли в болоте технических
споров о критериях оценки данных (см., например, Premack,
1971; Terrace, 1979).
Огромный вклад в современные представления о знаковой
коммуникации у шимпанзе внесла работа Сью Саваж-Румбау и
Дуэйна Румбау (Rumbaugh, Savage-Rumbaugh and Sevcik, 1994;
Savage-Rumbaugh, 1986; Savage-Rumbaugh et al" 1993). В работе
Румбау были использованы в разных сочетаниях и чужие, и их
собственные методики. Например, вместо того, чтобы настаивать
на произнесении слов или жестах, они дали шимпанзе лексическую
клавиатуру. Их шимпанзе жили колонией, что позволяло
выяснить, как шимпанзе, научившиеся пользоваться клавиатурой,
будут общаться с остальными. Румбау использовали стандартные
методики подкрепления удачных попыток, чтобы обучить
шимпанзе основному словарю, однако они не обучали их
специально пониманию устной речи, подчеркивая важность использования
устной речи людьми, работавшими с шимпанзе, в
повседневной рутинной деятельности.
Их самым успешным учеником оказался Канзи, карликовый
шимпанзе. Хотя его самого и не обучали пользоваться лексической
клавиатурой, и он лишь присутствовал при обучении матери,
Канзи был способен использовать лексикограммы для просьбы,
для сообщения о своих действиях, для понимания смысла лексикограмм,
используемых другими, и даже для понимания произносимых
английских слов и фраз (Savage-Rumbaugh et а1., 1993).
Канзи понимал широкий набор необычных предложений подобно
двухлетнему ребенку. Например, Канзи правильно отвечал
на просьбу "покормить свой мяч помидором". Он также адекватно
реагировал на [различающиеся порядком и значением слов
английские фразы] "Give the shot to Liz" (Дай шприц Лиз) и
"Give Liz a shot" (Сделай Лиз укол), протягивая шприц Лиз в
первом случае и касаясь шприцем ее руки во втором.
Ч^ЛОГЕНВ ft история культуры______________________________________________183
Продуктивные способности Канзи тоже впечатляющи, хотя и
не так ярки, как в отношении понимания. Большинство его фраз
("произнесенных" с помощью лексической клавиатуры) - отдельные
слова, тесно связанные с его занятиями в данный момент,
в большинстве случаев они используются для просьбы.
Однако он также использует выражения из двух слов в самых
разных сочетаниях и иногда порождает нетривиальные комбинации.
Например, он создал словосочетание "машина-трейлер",
когда находился в машине и хотел (как полагали его попутчики),
чтобы его доставили в трейлер машиной, а не пешком. Он
создавал также фразы "игровая площадка - Остин", когда хотел
навестить шимпанзе по имени Остин на игровой площадке, и
"картошка - масло", когда экспериментатор капнул на него
растительным маслом в то время, как он ел картошку.
С. Саваж-Румбау и ее коллеги не утверждают, что Канзи или
вообще кто-либо из приматов способен к полноценной человеческой
речи, применению орудий или культуре. Однако данные,
касающиеся применений орудий и культуры, собранные другими
исследователями, в сочетании с их собственными данными по
знаковой коммуникации, позволяют им заключить: "Язык в его
основных измерениях не может более считаться характеристикой,
отделяющей человека от животных" (Rumbaugh, SavageRumbaugh
and Sevcik, 1994, С. 332).
Другие интерпретации
Несмотря на приведенные выше данные, был сделан ряд важных
оговорок, имеющих ключевое значение для решения вопроса об
использовании орудий, языке и культуре у приматов и прямое отношение
к предмету культурно-исторической психологии. Майкл
Томазелло и его коллеги (Tomasello, 1990, 1994; Tomasello, Kruger
and Ratner, 1993) изучили имеющиеся данные о применении
орудий и культурном опосредовании у шимпанзе и пришли к выводу,
что смысл утверждения "у шимпанзе есть культура" должен
быть иным, нежели в случае, когда мы говорим о культуре человека.
Для такого утверждения есть ряд причин.
Хотя шимпанзе в естественной среде некоторым элементарным
образом применяют орудия (например, обрывание листьев с
ветки и последующее использование ветки для добывания термитов),
по человеческим стандартам такое применение является
зачаточным, но, у других близких видов оно еще менее выражено.
Фактически применение орудий, направленное на объекты,
которое рано проявляется в детской игре, у приматов на воле
184______________________________________КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКАЯ психология
встречается относительно редко; гораздо чаще встречается "орудийное"
использование других членов своего вида, как это, например,
происходит при выпрашивании (Bard, 1990). Имеется
всего несколько сообщений об использовании одного рода орудий
для изготовления орудий иного рода (использование каменного
топора для изготовления орудия из кости), приматы также не
используют скрепленных предметов, не вяжут узлов, не используют
нагревания. К. Р. Гибсон так обобщает эти ограничения: "В
целом у приматов отсутствуют те схемы применения орудий, которые
и у детей человека развиваются довольно поздно, и которые
требуют одновременного удержания в поле внимания нескольких
пространственных отношений или объектов (Gibson,
1993, р. 255).
Также неясно, насколько можно доверять сообщениям о наличии
научения у приматов. На два примера, приведенные
К. Бошем, ссылаются очень широко, но оба они сильно зависят
от интерпретации мотивов шимпанзе, а, следовательно, остаются
открытыми для альтернативных интерпретаций. Дж. Гудолл в
качестве примера научения приводит отбирание ядовитого растения
у обезьяны-подростка (Goodall, 1986). Можно было бы утверждать,
что трансляция культуры возможна и без тщательной
организации опыта следующих поколений, если эта молодежь
сильна в подражании, а фольклор об обезьянах как раз и говорит
о том, что они большие мастера обучаться подражанием. Но
научные данные по этому поводу существенно расходятся с народной
мудростью.
М. Томазелло отмечает (Tomasello, 1994), что сведения о подражании
у обезьян на воле очень ограничены, а экспериментальные
попытки научить подражанию обезьян, воспитанных в неволе,
не привели к успеху (Tomasello, Savage-Rumbaugh and
Kruger, 1993; Whitten and Ham, 1992). Даже в тех случаях, когда
может показаться, что применение орудия освоено путем наблюдения,
результат на самом деле оказывается связан с другими,
более простыми процессами.
Например, М. Томазелло и его коллеги (Tomasello, 1987) обучали
шимпанзе доставать пищу с помощью металлической Тобразной
пластины; в некоторых случаях пища размещалась
так, что достать ее можно было только в два этапа. Другим
шимпанзе разрешалось наблюдать за экспериментом, а затем
экспериментировали с ними. Большинство шимпанзе-наблюдателей
после нескольких попыток научались использовать Т-образную
пластину в качестве грабель, совершая при этом широФИЛОГЕНЕЗ
f\ история культуры___________________________________________185
кий спектр не наблюдавшихся ими действий, и ни один из них
не освоил двухэтапную процедуру. На основе этих и других подобных
данных исследователь утверждает, что шимпанзе действительно
осваивали связь пластины с добыванием пищи, однако
они не повторяли поведенческие находки того, за кем они наблюдали
(имитация), а вместо этого стремились лишь к достижению
конечной цели (этот процесс М. Томазелло называет эмуляцией).
Анализ имитации жестов у шимпанзе привел к аналогичным
результатам.
Фактически эта работа предполагает, что шимпанзе внимательны
к поведению других, что ставит их в положение, благоприятное
для обучения посредством имитации, однако их научение
не является результатом имитации. По М. Томазелло, наблюдение
за поведением других просто ориентирует шимпанзе в
задаче. Сориентировавшись, они дальше учатся сами, а не через
подражание поведению других. Если эти рассуждения верны, то
непрерывность применения орудий поколениями целиком зависит
от переоткрывания индивидами того, что было создано предыдущими
поколениями просто вследствие наследования той же
самой экологической ниши. Люди же, напротив, занимаются
прямым обучением и умело имитируют поведенческие процессы
в широком спектре ниш.
Эти различия могли бы объяснить одну из главных характеристик,
которая, по мнению всех наблюдателей, отличает человеческие
культуры от того, что наблюдается у приматов: у людей
накопление артефактов является признаком культуры, у приматов
социальные традиции, включающие жестикуляцию и материальные
артефакты, распространяются, но не аккумулируются,
и составляют лишь небольшую часть общего социального опыта
группы.
Аналогичные сомненид высказываются и в отношении языка
у приматов. П. М. Гринфилд и С. Саваж-Румбау считают, что способность
к освоению грамматических правил, проявляемая карликовыми
шимпанзе, "показывает, что грамматика эволюционно
непрерывна", поскольку правила, создаваемые и осваиваемые
шимпанзе, очень похожи на те, что свойственны нормальным
детям двухлетнего возраста (Greenfield and Savage-Rumbaugh,
1990, p. 572). Проблема, однако, состоит в том, что нет явного
согласия по вопросу о роли подобных высказываний человеческих
детенышей в формировании у них человеческого языка. Авторы
признают это, предлагая рассматривать подобные выс
...Поділитися у соцмережах
