Жанр: Психология
Культурно-историческая психология: наука будущего.
...но, всякий стол воплощает некий
порядок, порожденный мыслью человека .
Двойственную материально-концептуальную природу артефактов
рассматривал российский философ Эвальд Ильенков
(1977; 1979), чей подход был основан на идеях К. Маркса и
Г. В. Ф. Гегеля. В системе Э. Ильенкова идеальность была результатом
"...преобразующей, формосозидающей деятельности
социальных существ, их опосредованной целью чувственно направленной
деятельностью" (цит. по Bakhurst, 1990, р. 182). С
этой точки зрения форма артефакта - это нечто большее, чем
чисто физическая форма. "Скорее, будучи создан как воплощение
цели и включен в жизнедеятельность определенным образом
- то есть будучи изготовлен зачем-то и именно таким образом
используем - естественный объект приобретает значение.
Это значение есть "идеальная форма" объекта, форма, не включающая
ни единого атома осязаемой физической субстанции"
(там же, 1990, р. 182).
Заметим, что при таком подходе опосредование артефактами
равно применимо и к объектам, и к людям, различают же эти два
случая способы, которыми идеальность и материальность сочетаются
у представителей этих двух категорий существования, а также
виды взаимодействий, в которые они могут включаться^.
Этот взгляд устанавливает первичное единство материального
и символического в человеческом познании. Это - важная отправная
точка для определения отношения к непрекращающейся
142______________________________________КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКАЯ психология
дискуссии в антропологии и связанных с ней дисциплинах: следует
ли считать культуру внешней по отношению к индивиду, то
есть совокупностью продуктов предшествующей человеческой
деятельности, или внутренней - источником знаний и представлений?
Обе эти позиции имеют в антропологии долгую историю
(D'Andrade, 1995; Harkness, 1992). Однако в течение последних
приблизительно двадцати лет события, связанные с когнитивной
революцией в психологии и пришествием лингвистики Н. Хомского,
изучением культуры как совокупности моделей поведения
и материальных продуктов, похоже, положили начало традиции,
рассматривающей культуру как состоящую целиком из освоенных
символов и разделяемых с другими системами смыслов -
идеальный аспект культуры, - находящихся в сознании.
Представление об артефактах как о продуктах истории человечества,
являющихся одновременно и идеальными, и материальными,
позволяет прекратить этот спор. В то же время, как я
надеюсь показать, оно предоставляет возможность полезного
контакта между культурно-исторической психологией и современными
антропологическими концепциями представленности
з
культуры в психике .
Особенности структуры действия,
опосредованного артефактом
Психологи российской культурно-исторической школы использовали
треугольник, чтобы изобразить структуру отношения индивида
к окружению, возникающего pari parsu с артефактным
опосредованием (см. рис. 5.1.).
М
(артефакт)
О
(субъект)^-^(объект)
Рис. 5.1. Базовый треугольник опосредования, который показывает,
что субъект и объект связаны не только "прямо", но одновременно и
"непрямо", через посредника, состоящего из артефактов, - культуры.
ПОМЕЩАЯ культуру в ЦЕНТР______________________________________________143
Для простоты объяснения скажем так: функции, называемые
"естественными" (или "неопосредованными"), располагаются вдоль
основания треугольника; функции, называемые "культурными"
(или "опосредованными"), - это такие, в которых связь между
субъектом и средой (субъектом и объектом, реакцией и стимулом
и т. п.) проходит через вершину треугольника (артефакты).
Когда смотришь на этот треугольник, можно подумать, что
при опосредованном познании мысль следует исключительно
вдоль сторон треугольника по линии, проходящей через его вершину.
Однако возникновение опосредованного действия не означает,
что опосредованный путь замещает естественный, равно
как возникновение культуры в филогенезе не означает, что
культура замещает филогенез. Человек не перестает стоять на
земле и смотреть на дерево, когда поднимает топор, чтобы срубить
это дерево; скорее, включение орудий в деятельность создает
новое структурное отношение, в котором культурные (опосредованные)
и естественные (неопосредованные) средства действуют
синергично; путем активных попыток приспособить окружающую
среду к своим целям люди включают в свои действия дополнительные
средства (в том числе, что очень важно, и других
людей), создавая тем самым отчетливые тройственные отношения
между субъектом, объектом и посредником.
В этой и последующих главах я расширю эту базовую структурную
диаграмму при разработке достаточно сложного подхода
к культурному опосредованию мышления. Но даже и этого базового
представления о том, что человеческое мышление возникает
вследствие слияния "прямых, естественных, филогенетических"
и "непрямых, культурных" аспектов опыта, достаточно, чтобы
вывести на первый план особое свойство человеческого мышления,
называемое двойственностью человеческого сознания. Эта
идея многократно выражена как в российской, так и в западноевропейской
и американской традициях (Durkheim, 1912). Например,
американский антрополог Лесли Уайт писал: "Всякий
топор имеет субъективный компонент; он не имел бы никакого
смысла без представления и отношения. С другой стороны, ни
представление, ни отношение не имели бы никакого смысла без
внешнего выражения в поведении или речи (которая есть форма
поведения). Всякий культурный элемент, всякая культурная
черта, таким образом, имеют субъективный и объективный аспекты"
(White, 1959, р. 236)^
Верный духу культурно-исторических подходов, Л. Уайт подчеркивал
временной аспект культурного опосредования и его
144______________________________________КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКАЯ психология
психологические приложения: "С помощью слов человек создает
новый мир, мир идей и философий. В этом мире человек живет
столь же подлинно, как и в физическом мире своих ощущений...
Этот мир обретает такую преемственность и такое постоянство,
каких внешний мир ощущений иметь никогда не может. Он не
состоит из одного лишь настоящего, но и из прошлого, и из будущего.
Во временном отношении он не последовательность разрозненных
эпизодов, а континуум, простирающийся в бесконечность
в обоих направлениях, из бесконечности в бесконечность"
(White, 1942, р. 372).
А. Лурия описывал этот двойственный мир следующим образом:
"Огромное преимущество состоит в том, что их мир двоится. В
отсутствие слов человеческим существам пришлось бы иметь дело
лишь с теми вещами, которые они могли воспринимать непосредственно
и которыми могли непосредственно манипулировать.
С помощью языка они могут обращаться с тем, что не воспринимали
никогда даже косвенно, с тем, что было частью опыта предыдущих
поколений. Таким образом, слово придает миру людей
еще одно измерение... У животных есть лишь один мир, мир объектов
и ситуаций, мир людей двойствен" (Luria, 1981, р. 35).
Можно сказать (и будет сказано) гораздо больше об этом базовом
представлении относительно опосредования и особой форме
сознания, которую оно порождает. Артефакты и опосредованные
ими действия отдельного человека являются лишь отправным
пунктом для развития необходимого понятийного аппарата.
Ни артефакты, ни действия не существуют изолированно, напротив,
они переплетены друг с другом и с социальными мирами
людей, для которых они выступают посредниками в формировании
обширной сети взаимосвязей (Latour, 1994). Необходимо более
подробно обсудить структуру результирующего культурного
опосредования.
Минимальная структура опосредования, представленная на
рисунке 5.1., не может выступать в качестве единственного представления
об опосредованном действии в его социальном контексте.
Чтобы разработать культурно-историческую психологию, способную
руководить нашими исследованиями в сложнейших повседневных
взаимодействиях, мы должны быть способны обсуждать
совокупности артефактов, адекватные опосредуемым ими
событиям и учитывать опосредования межличностных отношений
наряду с опосредованием действий, направленных на неодушевленный
мир.
ПОМЕЩАЯ Культуру В ЦЕНТр_________________________________________________________________________145
Три уровня аргп.ефакгп.ов
Одно из полезных предложений о путях разработки понятия об
артефакте выдвинуто М. Вартофским в идее трехуровневой иерархии.
Он описывал артефакты (включая орудия и язык) как
"...объективизацию человеческих потребностей и намерений,
уже насыщенных когнитивным и аффективным содержанием"
(Wartofsky, 1973, р. 204).
Первый уровень по М. Вартофскому составляют первичные
артефакты, непосредственно используемые в производстве. В
качестве примеров он приводит "топоры, дубинки, иглы, ведра";
мои примеры включали бы слова, письменные принадлежности,
телекоммуникационные сети и мифические образы культуры.
Первичные артефакты хорошо соотносятся с представлением об
артефакте как материи, преобразованной в предыдущей человеческой
деятельности, которое я обсуждал выше, хотя я и не провожу
здесь различия между производством материальных благ и
развитием социальной жизни в целом.
Вторичные артефакты включают и сами первичные артефакты,
и способы действия с их использованием. Вторичные артефакты
играют центральную роль в сохранении и трансляции
представлений и способов действия. Они включают предписания,
обычаи, нормы, конституции и тому подобное.
Третий уровень представлен классом артефактов, "которые
могут превратиться в относительно автономный "мир", в котором
правила, конвенции и результаты уже больше не кажутся
непосредственно практическими или который на самом деле
представляется ареной непрактичной или "свободной" игры
или игровой деятельности" (там же, р. 208). М. Вартофский
называет эти воображаемые миры третичными артефактами.
Он полагает, что подобные воображаемые артефакты могут окрашивать
наше видение "реального" мира, предоставляя средства
для изменения текущей практики. Говоря современным
психологическим языком, способы поведения, приобретенные
во взаимодействии с третичными артефактами, могут распространяться
за пределы непосредственного контекста их использования.
М. Вартофский применяет свое представление о третичных
артефактах к произведениям искусства и процессам
восприятия; я бы обобщил эти его представления, связав представление
об артефакте, с одной стороны, с представлениями о
схемах и сценариях, а с другой - с представлениями о контексте,
опосредовании и деятельности, существующими в совре146______________________________________КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКАЯ
психология
менной когнитивной психологии, антропологии и смежных областях
когнитивных наук.
Если принять характеристику артефактов как связующего
звена культурного опосредования по направлениям, предложенным
М. Вартофским, то придется рассмотреть способы, которыми
артефакты трех разных видов сплетаются в процессе совместной
человеческой деятельности. Какие целостности образуют
артефакты, составляющие человеческую культуру?
Связность и согласованность
Современные антропологи разделены по отношению к двум тесно
связанным вопросам: как связаны между собой различные области
культуры и как согласуется культура с различными ситуациями.
В широкомасштабной дискуссии по этому поводу несколько
лет назад Поль Кей "полусерьезно" предложил считать,
что предполагаемая согласованность культуры - это требование
согласованности, налагаемое на антрополога необходимостью
опубликовать связную историю. Это - иллюзия: "Если я иду и
изучаю кого-то, я должен вернуться и рассказать, последовательно
и занимательно, каковы они, эти кто-то, и все, что я о них
знаю, постараться получше уместить в эту историю" (цит. по
Shweder and LeVine, 1984, p. 17).
Ему немедленно возразил Клиффорд Гиртц, чья работа почти
наверняка была одним из источников для провокационного замечания
П. Кея. К. Гиртц заслуженно известен разработкой представления
о согласованности областей культуры, которое позволяет,
например, использовать петушиные бои или кукольный
театр (третичные артефакты по М. Вартофскому) жителей Бали
как органичную метафору для всего общества Бали (Geertz,
1973). В начале 1970-х годов К. Гиртц сочувственно цитировал
представление Макса Вебера о человеке как о "...животном, подвешенном
в паутине смыслов, которую он сам и сплел", и объявлял:
"Я считаю культуру такой паутиной" (там же, 1973, р. 5).
Ниже в этой же самой работе он предлагал считать культуру
чем-то вроде рецепта или компьютерной программы, о которых
он говорил как о механизмах контроля.
Работа К. Гиртца существенна для согласования идеи русских
культурно-исторических психологов и современных культурных
антропологов. Его часто считают антропологом, утверждающим
представление о культуре как о совокупности знаний,
как о чем-то, находящемся в сознании. Хотя этот аспект его
размышлений и стал со временем более явным (Geertz, 1983),
ПОМЕЩАЯ культуру в ЦЕНТР____________________________________________________147
для меня важно, что К. Гиртц явно предпочитает строго идеалистическому
представлению о культуре взгляд, который легко
сочетать с представлением об опосредовании артефактами:
"Взгляд на культуру как на "механизм контроля" начинается
с предположения о том, что человеческое мышление по своей
сути и социально, и коллективно: его естественная среда обитания
- двор дома, рынок или городская площадь. Мышление
состоит не из "событий в голове" (хотя события и в ней, и в других
местах необходимы для его возникновения), а из движения в
том, что Дж. Г. Мид и другие называют значащими символами
- по большей части это слова, но также жесты, рисунки,
музыкальные звуки, механические устройства вроде часов"
{Geertz, 1973, р. 45).
Надеюсь, близкое соответствие между представлением о культуре
как о механизме контроля и об опосредовании действия артефактами
видно достаточно ясно.
Использование К. Гиртцом метафоры М. Вебера о паутине
смыслов вызывает образ красивого узора паутины, в то время
как метафора рецепта предполагает, что "узор" этот вполне локален
и специфичен для данных ингредиентов, правил их сочетания
и обстоятельств изготовления. В определении К. Гиртца
конфликтуют разнообразие и единообразие, как и интерпретация
культуры как чего-то внешнего или, напротив, внутреннего.
Отвечая на предположение П. Кея о том, что культура обладает
согласованностью лишь на взгляд внешнего наблюдателя,
К. Гиртц пытался найти новую метафору, способную выразить
его ощущение, что культурная среда человеческих существ не
состоит из разрозненных обломков и кусочков, но и не имеет совершенной
конструкции: "Культура не похожа ни на кучу песка,
ни на паутину, она скорее похожа на осьминога - довольно
плохо интегрированное существо: то, что называют мозгом, более
или менее удерживает ее в единой неуклюжей целокупности"
(цит. по Greetz, 1984, h. 19).
Дискуссия К. Гиртца и П. Кея выявляет две крайности, которых
следует избегать антропологам при попытках охарактеризовать
общую степень связности культуры: 1) жизнь человека была
бы невозможна, если бы каждое событие переживалось sui generis,
как абсолютно изолированное и 2) вряд ли имеет смысл
считать, что некая единая и единообразная система культурных
ограничений выполняется относительно любых событий данной
культуры. Скорее существенно учитывать факт, что человеческая
деятельность порождает столь сложное и изменчивое разделение
148________________________________________________КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКАЯ психология
труда и опыта в пределах одной культуры, что не приходится
ожидать, что какие-либо два члена некоей культурной группы
присвоили одни и те же части "целого", каким бы оно ни было
(D'Andrade, 1989; Schwartz, 1978; 1990).
Вследствие этих трудностей невозможно сказать вообще, какова
мера согласованности и интегрированности культуры между
полной монолитностью и полным хаосом; чтобы сказать об
этом что-нибудь полезное, необходимо уточнить, каковы источники
согласования и упорядочения той деятельности, которую
исследователь хочет анализировать. Если рассматривать одновременно
гетерогенность источников структуры в культурной
среде и частичное знание, которым обладают люди, использующие
ее, удивляться приходится как раз тому, что человеческие
существа вообще способны хоть как-то координировать свои действия
(много лет назад об этом уже говорил Э. Дюркгейм, 1912).
"Внутренний" и "внешний" подходы к культуре расходятся
вполне предсказуемым образом в вопросе о том, как структура
размещается в культурной среде. В качестве внешних источников
упорядочения можно указать на многие материальные проявления
человеческой деятельности, этой замысловатой "паутины
смыслов" в ее внешнем аспекте. Воплощенные в символах,
обычаях и ритуалах упорядочения артефактов, эти проявления
ясно видны. Противоположная, "внутренняя" линия объяснений
в качестве источников интерсубъективности и координированных
действий называет внутренние психические структуры или
культурное знание и пытается понять процессы интерпретаций.
Предлагаемая мною версия культурно-исторического подхода
совмещает две эти стороны культуры в двойственной природе
артефактов. Привлекает возможность показать, что этот подход
заменит "внутренний" и "внешний" подходы к культуре и психике,
доминирующие в современном дискурсе.
Культурные модели, схемы и сценарии
Когда я только приступал к формулированию описываемых в
этой главе идей, мне посчастливилось стать членом неформальной
междисциплинарной дискуссионной группы, связанной с Центром
изучения процессов переработки информации человеком при
университете штата Калифорния в Сан-Диего. Предметом обсуждения
были наши различающиеся подходы к процессам человеческого
мышления и возможные пути их согласования .
Несколько членов этой группы выдвинули идею о человеческом
опыте, опосредованном когнитивными схемами, которые
ПОМЕЩАЯ культуру в ЦЕНТР______________________________________________149
канализируют индивидуальное мышление, структурируя отбор,
сохранение и использование информации. В психологии схема -
это термин, используемый для обозначения структур знания,
части которых соотносятся друг с другом и с целым заданным
образом (Mandler, 1985). По Давиду Руммельхарту: "Схема содержит
- и это часть ее определения - сеть взаимоотношений,
которая, как обычно считают, сохраняется во всех частных случаях
ее действия" {Rummelhart, 1978, р. 3). Существуют схемы
для наших знаний об объектах, ситуациях, событиях, последовательностях
событий, действиях и последовательностях действий
(Rummelhart and Norman, 1980).
Схемы - это механизмы отбора, они определяют, как связаны
между собой определенные существенные элементы, оставляя
возможность включения других, менее существенных элементов
по необходимости в соответствии с обстоятельствами. Некоторые
элементы, которые можно назвать очевидными истинами, могут
вообще не указываться. Например, если я слышу, как мой кот
мяучит за дверью, такие элементы, как "он дышит" или "он -
теплокровный" вполне разумно принять в качестве очевидных
истин. Я знаю, что это так, и мне нет нужды об этом думать. При
некоторых обстоятельствах, однако, например, если я вижу, что
кот лежит под машиной и не понимаю, жив он или умер, именно
эти элементы схемы оказываются решающими для моих рассуждений.
Привлекательной чертой той теории схем, которую разрабатывали
мои коллеги, является учет ею контекстной специфичности
мышления. Д. Руммельхарт указывал на это в связи с
мышлением взрослых, утверждая, что хотя схемы и играют центральную
роль в мышлении, "наша мыслительная деятельность в
целом, по-видимому, не использует этих общеупотребительных
мыслительных навыков. Скорее похоже, что наша мыслительная
способность связана с конкретными схемами, относящимися к
конкретным совокупностям знаний" (Rummelhart, 1978, р. 39).
Джин Мандлер обнаружила еще одно приложение этого взгляда,
которое, похоже, объясняет как культурные различия в мышлении,
так и трудности, порождаемые использованием стандартизованных
психологических тестов в кросс-культурных исследованиях,
когда заметила, что поведение в знакомых и незнакомых ситуациях
будет разным, поскольку: "Знакомые ситуации - это те,
для которых схемы уже сформированы и в которых управление
сверху вниз играет большую роль" (Mandler, 1980, р. 27).
Рой Д'Андраде (1984, 1990, 1995) распространил понятие
схем на объекты и события, чтобы соединить эти представления
150____________________________________________________________КулЬТУрНО~НСТОР^ЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ
психологии с представлениями и явлениями психологической
антропологии. Он выдвинул идею культурных схем, сочетаний
элементарных схем, составляющих значимые системные характеристики
всякой культурной группы. Говоря словами Р. Д'АндОаде:
"Обычно такие схемы изображают упрощенные миры, и
адекватность основанных на них представлений зависит от того,
в какой степени эти схемы соответствуют реальным предметным
мирам, являющимся объектами обобщения. Такие схемы отражают
не только мир физических объектов и событий, но и более
абстрактные миры социального взаимодействия, рассуждения и
даже значений слов" (D'Andrade, 1990, р. 93).
Р. Д'Андраде (там же, р. 108) называет общие для групп
субъектов культурные схемы культурными моделями. Функция
культурных моделей состоит в интерпретации опыта и управлении
поведением в широком спектре областей, "...включая события,
институты, а также физические или психические объекты".
Монография, изданная под редакцией Наоми Квинн и Дороти
Холланд (Quinn and Holland, 1987), содержит материалы исследований,
показывающие, как взрослые используют культурные
модели для рассуждения об объектах (например, кошках), социальных
институтах (например, о браке) и общих качествах человеческих
существ (например, как человек думает).
Особенно важным видом схем для целей построения культурно-психологической
теории на основе повседневной деятельности
людей являются схемы событий, часто называемые сценариями
(Schank and Ableson, 1977).
Сценарий - это событийная схема, которая определяет, какие
люди должны участвовать в событии, какие социальные роли
они играют, какие объекты используют, какова приемлемая
последовательность действий и каковы причинные связи.
Джером Брунер (Bruner, 1990), и Кэтрин Нелсон (Nelson,
1981, 1986) основывают свой анализ когнитивного развития на
подобных событийных последовательностях. К. Нелсон говорит о
сценариях как об "обобщенных событийных схемах". Сценарии,
пишет она, обеспечивают "...базовый уровень представления
знания в иерархии отношений, восходящей через планы к целям
и мотивам" (Nelson, 1981, р. 101). Она иллюстрирует развитие
опосредованного сценариями мышления примерами ответов двоих
детей в возрасте трех и чуть меньше пяти лет на просьбу:
"Расскажи мне, что значит "ходить в ресторан". Вот ответ трехлетнего:
"Ну там ты ешь, а потом куда-нибудь идешь". Пятилетний
может сказать больше: "Хорошо. Ну, во-первых, мы хоПОМЕЩАЯ
Культуру В ЦЕНТР_________________________________________________________________________151
дим в рестораны вечером и мы м-м-м, ну, мы идем и сначала
немножко ждем, а потом приходит официант и дает нам маленькие
штуки, на которых всякие обеды, а потом мы немного ждем,
полчаса, или несколько минут, или сколько-нибудь и м-м-м, ну,
потом нашу пиццу приносят, или еще что-нибудь [сбивается]...
[взрослый говорит] "Итак, принесли нашу еду..." Ну, потом мы
ее едим м-м-м, когда мы доедим салат, который мы заказали,
будем есть пиццу, когда готова, нам же салат дают раньше, чем
пицца готова. Ну, а когда мы закончим всю пиццу и весь салат,
мы уходим, и все" (Nelson, 1981, р. 103).
Обращают на себя внимание несколько аспектов этих детских
высказываний. Во-первых, они действительно носят обобщенный
характер, хотя и основываются на деталях. Дети говорят о привычном
событии ("ты ешь", "мы идем"). Во-вторых, в описаниях
доминирует временная последовательность действий. В-третьих,
причинная связь событий соответствует временному порядку действий
(пиццу едят после салата, потому что ее дольше готовить).
И, наконец, многое остается за пределами сказанного, отчасти
потому, что принимается за очевидное (мы открываем дверь и
входим в ресторан, мы берем вилки и едим ими салат и т. п.), а
отчасти потому, что ребенок в это не вовлечен или этого не понимает
(например, что кто-то платит за еду и сохраняет чек).
В своей работе о формировании у детей способности рассказывать
о событиях К. Нелсон высвечивает ряд важных характеристик
сценариев, которые раскрывают их опосредующую природу.
Во-первых, она полагает, что сценарии, подобно культурным
схемам, рассматриваемым Р. Д'Андраде, служат руководством
к действию. Когда люди оказываются участниками нового
события, они прежде всего должны найти ответ на вопрос, что
здесь происходит. Как только человек обретает хотя бы очень
приблизительное представление о необходимых действиях, связанных
с походом в ресторан, он может входить в поток конкретного
события такого рода с неким частичным знанием, которое
обогащается в процессе протекания события, что облегчает
последующую координацию. Если бы участники событий не
имели разделяемых всеми сценариев, любое совместное действие
приходилось бы заново согласовывать (там же, р. 109).
К. Нелсон также отмечает, что наши дети растут в контекстах,
контролируемых взрослыми и, следовательно, по "взрослым"
сценариям. В общем и целом, взрослые скорее направляют
действия детей и ставят цели, нежели впрямую обучают их чему-то.
По существу, они используют свое знание о принятых
152________________________________________________КУЛЬТУРНОТ^СТОРИЧЕСКДЯ психология
сценариях для наложения ограничений на действия детей и позволяют
детям включиться в ожидаемое от них ролевое поведение.
В этом смысле "освоение сценариев играет центральную
роль в освоении культуры" (там же, р. 110). Мы еще вернемся
к этому вопросу в главе 7.
По Дж. Брунеру (1990) сценарии следует
...Закладка в соц.сетях
