Жанр: Психология
Культурно-историческая психология: наука будущего.
...орация
Карнеги, Фонд Меллона и Фонд Спенсера.
с)
В терминах А. Н. Леонтьева (Leontieu, 1981) "5И" обеспечивает
разнообразие возможных действенных мотивов в дополнение к тем
(вроде необходимости освоения новых информационных технологий),
которые "легко понятны" детям.
^
Эти материалы основаны на программном обеспечении, предоставленном
Корпорацией Сан-Берст для целей исследования.
Этот анализ был выполнен Ванессой Гэк.
"5И" оказалось удобной средой для проведения межнациональных
исследований обучения и развития (Беляева и Коул, 1989). Дополнительные
центры работали под руководством Кэтрин Кинг в Новом Орлеане,
Джиллиана МакНэйми в Чикаго и сотрудников международной
лаборатории "Бега" в Москве.
ГЛАВА 11.
ЭТА КНИГА И ЕЕ КОНТЕКСТ.
Научное наблюдение - это не просто чистое описание отдельных
фактов. Его главная цель состоит в рассмотрении события с возможно
большего числа точек зрения. Его настоящий предмет - увидеть
и понять, как некий объект или явление связаны с другими объектами
и явлениями.
Александр Лурия
Мы с читателем совершили довольно длительное путешествие по
отдельным сюжетам предыстории психологии через несколько
десятилетий кросс-культурных исследований и переосмысление
культурно-исторической психологии, завершившееся примерами
моих исследований в этой традиции. От Торресова пролива до
"Пятого измерения" пролегла довольно длинная дорога.
Проделав этот путь, самое время вернуться к вопросам, с которых
я начинал, и рассмотреть их теперь сквозь призму моей
версии культурно-исторической психологии. В некотором смысле
круг завершен. Проблемы, которыми мы заканчиваем - это
проблемы, с которых мы начинали: двойственная природа психологии
и методов, организующих исследование человеческого
мышления и действования, и значение этой двойственности для
культуросодержащей теории психики.
Размышления В. Вундта о выборе, перед которым встала
психология в конце XIX в., произвели на меня огромное впечатление.
Предлагая двойственную науку, он вводил в круг рассмотрения
всю долгую историю размышлений о двойственной
природе Homo sapiens и средствах тщательного исследования
получившегося результата. Кроме того, его рассуждения хорошо
отразили существующее внутридисциплинарное расхождение
между теми, кто стремится распространить естественнонаучный
подход на всю психологию, и теми, кто стремится создать
"вторую" психологию, одним из проявлений которой являются
различные формы культурной психологии.
Главное разочарование в связи с размышлениями В. Вундта о
проблеме двух психологий состоит в том, что он слишком мало
КНИГА W ЕЕ КОНТЕКСТ
места уделяет проблеме соединения этих двух психологий. Тщательная
разработка попыток решения этой проблемы была задачей,
поставленной для следующего и, как оказалось, более поздних
поколений вплоть до нынешнего дня. Проблемы объединения
"двух психологий" в единой парадигме никоим образом не
решены.
Как и век назад, среди психологов существуют три основных
взгляда на способы решения этих проблем. Первый, который был
в центре моего внимания в главах 2 и 3, состоит в признании
необходимости двигаться вперед, опираясь на первую психологию.
Второй предлагает выбрать путь, предложенный В. Дильтеем,
и поместить психологию среди наук о культуре, предоставив
изучение физиологии человека и элементарных психических
функций неврологии и другим естественнонаучным дисциплинам.
"Первую" же психологию следовало бы рассматривать как
дискурс, а ее факты как текст.
Я полагаю, что логика пройденного мною пути ведет к третьей
возможности - возможности признания вслед за Дж. Миллем,
В. Вундтом и другими важных различий между людьми и другими
существами, связанных с уникальностью среды человеческой
жизни, - культурой. Однако, если пойти дальше В. Вундта,
можно предложить способ объединения двух этих мировоззрений,
связанных соответственно с природной и культурной составляющими
системы В. Вундта, в едином научном подходе. С
позиций этого - культурно-исторического - подхода, который
я разрабатывал в нескольких последних главах, вернемся теперь
к рассмотрению вопросов, с которых мы начинали.
Вопрос 1. Почему психологам оказалось так трудно учитывать
культуру?
Если ответить коротко, то потому, что психология рассматривала
культуру как независимую переменную, а психику -
как зависимую переменную, и, таким образом, разрывала единство
культуры и психики, выстраивая их во временном порядке:
культура - это стимул, а психика - реакция. Вся история
кросс-культурной психологии представляется долгой борьбой за
соединение того, что было разорвано на части вследствие разделения
наук о человеке на социальные и гуманитарные. Это -
источник нескончаемых дискуссий о методологии и теории между
психологами и антропологами, предшествующие фазы которой
я рассмотрел в предыдущих главах. (Возникновение в 1995
году журнала под названием "Психология и культура" - лишь
362______________________________________КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКАЯ психология
одно из проявлений нынешнего интереса к этим вопросам; см.
также: Jahoda, 1982; 1992).
Более пространный ответ на этот вопрос дан в главах 2 и 3 и
дополнен в последующих главах, где я развернул свои теоретические
построения. Я утверждал, что психологам так трудно сохранять
культуру в поле внимания потому, что, когда психология
институционализировалась как социальная и поведенческая
наука, процессы, играющие решающую роль в формировании
психики, были поделены между несколькими дисциплинами:
культура отошла к антропологии, общественная жизнь - к социологии,
язык - к лингвистике, прошлое - к истории и т. д.
Каждая из этих дисциплин развивала соответствующие своему
предмету методы и теории. Как мы видели, главные методы психологии
зависели от использования стандартизованных процедур
(тестов, экспериментальных задач, опросников), позволяющих получать
случайное распределение испытуемых по условиям, количественно
оценивать данные и применять линейные статистические
модели для определения значений и расчета отклонений. В
антропологии, напротив, основные методы были связаны с участием
исследователей вместе с испытуемыми в их повседневных занятиях
и гибком, щадящем, социально приемлемом интервьюировании.
В отношении допустимости использования искусственных
экспериментов, построенных по модели естественных наук,
и процедур сбора данных, основанных на событиях повседневной
жизни, эти методы были диаметрально противоположными.
Маргинальность кросс-культурных исследований, которые
проводились в 1960-е и 1970-е годы, для общей психологии была
более или менее предопределена требованиями "первой" психологии.
Экспериментальный, количественный подход, основанный
на методологии бихевиоризма предполагает существование
контекст-независимых законов, однако интересующие нас явления
могут быть объяснены на подобном языке слишком неполно.
Подобные редуцированные объяснения не согласуются с фактами
повседневного жизненного опыта и испытывают огромные трудности
по отношению к процессу развития.
Те же самые черты кросс-культурных экспериментов сделали
их неприемлемыми и для антропологов, но в другом смысле.
Ключевые возражения были ясно сформулированы Робертом
Эджертоном более двух десятилетий тому назад. В противоположность
нормативным экспериментальным методам, ассоциирующимся
с методологией бихевиоризма, антропологические методы,
согласно Р. Эджертону "...в первую очередь ненавязчивы и
ЭТА КНИГА М ЕЕ КОНТЕКСТ
не направлены на вызывание реакций: мы наблюдаем, мы участвуем,
мы учимся и, можно надеяться, понимаем. Вот наша невысказанная
парадигма, и она прямо противостоит обнаружению
истины путем эксперимента, который, по крайней мере как это
видится многим антропологам, игнорирует контекст и вызывает
реакции" (Edgerton, 1974, р. 63-64).
P. Эджертон знал об усилиях кросс-культурных психологов
стать более чувствительными к культуре и поддерживал это
стремление, однако он не считал, что именно оно привело к парадигмальной
революции, которая, казалось, появилась на горизонте.
Они по-прежнему "вызывали реакции", то есть такое поведение,
которое не входит в обычный поведенческий репертуар.
Этот вывод, безусловно, справедлив и для моих собственных
усилий соединить психологию и антропологию. Как показано в
и моих коллег было очень немного результатов, основанных на
методологии, отправляющейся от повседневной деятельности .
Наша методологическая критика способов получения выводов
другими исследователями была признана полезной, но наши собственные
теоретические построения были отброшены как непродуктивное
сектантство - мы могли критиковать использование
методологии бихевиоризма, но мы не могли предложить никакой
жизнеспособной альтернативы. Г. Ягода говорил от имени многих
психологов, когда писал: "Коул взялся более детально проследить
причины этих слабостей. И, действительно, некоторая
эмпирическая работа была проделана, но по большей части его
предложения состоят из перечисления различных возможностей
и похожи на бесконечную тропу, исчезающую за дальним горизонтом...
[Этот подход], видимо, требует чрезвычайно изнурительного
и на практике почти бесконечного изучения довольно
специфичных примеров поведения без какой-либо гарантии получить
окончательные результаты. В этом не было бы необходимости,
если бы мы располагали работоспособной "теорией ситуаций",
но, как признает Коул, таковой нет. Чего недостает [контекстному
подходу], так это глобальных теоретических построений
в отношении когнитивных процессов вроде тех, что дает
Пиаже, которые спасают исследователя от погребения под массой
неуправляемого материала" (Jahoda, 1980, р. 124-126)^.
Получалось так, что чем ближе мы подходили к удовлетворению
требований экологической валидности, тем дальше уходили
от стандартных форм экспериментирования к рассмотрению
деятельности в качестве эмпирической базы теоретических
364______________________________________КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКАЯ психология
построений. Однако эта дорога ведет к подчеркиванию обусловленности
природы психических процессов контекстом и деятельностью
и неспособна удовлетворить требованиям общности. Эти
трудности исчезли не скоро. Как вынуждена была позднее заметить
Д. Лэйв, на деятельностный и контекстный подходы к познанию
по-прежнему возлагается ответственность за источники
преемственности в повседневной жизни (Lave, 1988, р. 173). И в
связи с этим мы снова приходим к вопросу 2.
Вопрос 2. Если вы психолог, считающий, что культура конституирует
психику, может ли Ваша работа быть одновременно
академически приемлемой и соответствующей Вашему
пониманию сложности явлений?
Еще будучи студентом, я встретился в "Истории экспериментальной
психологии" Е. Г. Боринга с понятием Zeitgeist. Буквально
это означает "...нынешние способы думанья и чувствования"
или "дух времени". Е. Г. Боринг имел в виду научный,
экспериментальный дух, вдохновлявший первопроходцев научной
психологии. Долгое время я смотрел на представление о
Zeitgeist как на реликт донаучного спиритуализма скверных
старых времен. Однако, проведя в последние годы немало времени
за чтением работ ученых XIX в. и наблюдая одновременно
быстрые изменения в академических размышлениях о культуре,
контексте и развитии, я нахожу, что это представление приобрело
определенную привлекательность.
Общей проблематикой этого нового Zeitgeist в академическом
смысле является растущее ощущение, что сложившееся в XIX в.
разделение наук на социальные и гуманитарные, каковы бы ни
были его достижения, исчерпало себя. На протяжении 1960-х,
1970-х, 1980-х годов по всей стране возникали все новые дисциплинарные
сочетания социальных и гуманитарных наук. Общим
для этих разнообразных попыток было представление о том, что
культура, язык и история играют выдающуюся роль в формировании
человеческой мысли и действия. Вневременные позитивистские
социальные дисциплины "скрещивались" с культурно-историческими.
Конкретным проявлением этого Zeitgeist, на котором я и сосредоточил
свое внимание, стала попытка, в которой и мне довелось
участвовать, сформулировать такую психологию развития,
в которой культура в сплетении с филогенезом и онтогенезом
обрела бы созидательную роль. Как отмечалось в главе 4, в настоящее
время делается ряд попыток разработать такую кульКнти
W ЕЕ КОНТЕКСТ____________________________________________________365
турную психологию. Из всех возможных парадигм именно идеи
российских культурно-исторических психологов послужили отправной
точкой для моей теоретической работы. Однако русский
подход нельзя было эффективно использовать, не соединив его с
результатами нашей кросс-культурной работы по контекстной
обусловленности мышления. В главах 5-10 представлены мои
попытки осуществить такое - жизнеспособное - согласование.
Снова о культуре и контексте
Я приступил к задаче разработки "второй" психологии в главе 5 с
пересмотра основных теоретических установок, которые возникают,
если рассматривать культуру как специфичную для вида среду
обитания человека, а артефакты как элементарные единицы
культуры. Опираясь на некую смесь российской и американской
традиции, я предположил, что артефакты имеют двойственную
концептуально-материальную природу благодаря своему предшествующему
участию в целенаправленной человеческой деятельности.
Именно будучи вовлечена в действие в качестве "вспомогательного
средства", культура "деформирует" действие и приводит к
возникновению "культурной привычки поведения". Артефакты
всегда вовлечены в двойственное опосредование: по отношению к
неодушевленному миру и по отношению к другим людям.
Размышляя о способах организации артефактов в системы и
сети, я обратился к идеям теории схем и сценариев, в настоящее
время популярной среди психологов, антропологов и социологов.
Однако я рассматриваю сценарии и схемы не как внутриинтеллектуальные
целостности, а как распределенные конвенциональные
артефакты, определяющие отношения между тем, что содержится
в голове, и тем, в чем содержится голова. Если я правильно
понимаю нынешние разработки в теории схем и их
логику (D'Andrade, 1995; Holland and Cole, 1995; Strauss and
Quinn, в печати), представленные здесь идеи лежат в русле более
широкого потока научной работы в когнитивной психологии и
семиотической антропологии.
Этот культурный аппарат позволяет более широко и систематично
размышлять об опосредованном действии, но ему все же
не хватает того, что я обобщенно определил как "надындивидуальную
оболочку развития": контекста, деятельности, ситуации,
практики и т. п. Мне бы очень хотелось дать краткую и
исчерпывающую классификацию способов применения этих разных
терминов и обозначаемых ими теоретических позиций. К
сожалению, у меня до сих пор нет полной ясности относительно
366______________________________________КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКАЯ психология
взаимосвязей между ними. Судя по моему собственному опыту и
трудам тех, чьи работы я читал, эти термины используются на
основе некоторого сочетания здравого смысла и теоретического
обоснования. Кроме того, эти понятия прилагаются к такому
обширному массиву эмпирических объектов анализа, что можно
лишь гадать, не обусловлены ли различия между ними степенью
доступности конкретных явлений, которые ученые изучают, и
средствами, которые они при этом используют, а не глубокими
теоретическими расхождениями.
Некоторые неразрешенные противоречия
Определенные сюжеты вновь и вновь возникают в работах приверженцев
той или другой формы культурной психологии. Первый
может быть сформулирован многими способами. Я его рассматривал
в этой работе как противоречие между представлениями
о контексте как данном и контексте как созданном. Д. Лэйв
характеризует это же противоречие следующим образом: "Основные
трудности феноменологической теории и теории деятельности
кто-то может считать простыми: те, кто смотрит на социальную
деятельность как на ее собственный контекст, оспаривают
утверждение о том, что объективные социальные структуры существуют
где-либо еще, кроме как в своем собственном социально-интерактивном
построении in situ. Теоретики деятельности,
напротив, утверждают, что реальные связность и смысл
деятельности не могут быть поняты из анализа непосредственной
ситуации" (Lave, 1993, р. 20).
Я сомневаюсь, чтобы это противоречие могло скоро разрешиться.
Однако, в последние годы участники дискуссий много
взаимодействуют, и начинают появляться исследования, соединяющие
эти две традиции (например, Д. Engestrom, 1995; Goodwin,
1994; Hutchins, 1995; Nardi, 1996). Другое важное противоречие,
особенно явно выступающее в дискуссиях между психологами,
опирающимися на работы российских ученых, связано с
возможностью считать опосредованное действие или деятельность
адекватным уровнем анализа. Это можно увидеть, в частности, в
кратком изложении Дж. Верчем и его коллегами представлений
тех, кто исповедует социально-культурный подход к психике
(Wertsch, Del Rio and Alvarez, 1995):
1. Одним из основных способов, посредством которых социокультурные
условия формируют функционирование психики,
является привлечение культурных орудий.
ЭТА КНИГА W ЕЕ КОНТЕКСТ
2. Конкретным механизмом этого формирования является
опосредование.
3. Чтобы определить способы существования и влияние культурных
средств, необходимо сосредоточиться на человеческом
действии как единице анализа.
Если в пунктах 1 и 2 легко увидеть сходство с подходом, который
я пытался здесь разрабатывать, то третье утверждение
требует обсуждения. На первый взгляд кажется, что Дж. Верч
оставляет в стороне надындивидуальную оболочку развития. Где
тут деятельность? И где контекст?
Дж. Вертч и его коллеги пытаются настаивать, что их понятие
действия применимо и к группам, и к индивидам, и в то же
время оно не страдает редукционизмом. В другом месте той же
работы они отмечают, что действие всегда следует понимать в
отношении к его контексту, и что один из способов описания
этого контекста лежит на уровне деятельности. Они высказывают
интересные соображения об идеях Кеннета Берка (Burke,
1962) относительно использования таких элементов, как сцена,
акт, действующий фактор в качестве языка для обсуждения опосредованного
действия в его контексте. Таким образом, уровень
деятельности в формулировке Дж. Верча присутствует, он просто
отошел на задний план, когда внимание сосредоточилось на процессе
опосредованного действия.
Такой теоретик деятельности, как Ирье Энгестрем, начинает
с утверждения о том, что "единицей анализа является полная
система деятельности" (Engestrom, 1993). Его рассмотрение наряду
с индивидами, артефактами и опосредованными действиями
включает также институциональные контексты и историю
исследуемых систем деятельности. С точки зрения И. Энгестрема,
опасность сосредоточенности на опосредованном действии
состоит в том, что контекст при этом теоретически не прорабатывается
в должной мере. Вследствие этого: "Индивидуальный
опыт описывается и анализируется, как если бы он состоял из
относительно дискретных и ситуативных действий", а система
или "объективно заданный контекст", частью которого и являются
эти действия, либо трактуется как непреложная данность,
либо вообще едва описывается (там же, р. 66).
Это противоречие между контекстом как данным и контекстом
как созданным повторяет в некоторых отношениях давние
расхождения во мнениях между российскими теоретиками деятельности,
которые следуют линии Л. Выготского и А. Леонтьева,
368______________________________________КУЛЬТУРНО-ИСТОРИЧЕСКАЯ психология
и теми, кто пошел вслед за Сергеем Рубинштейном, чей подход
опирался на идеи К. Маркса и немецкую философскую традицию
(Brushlinskii, 1968; Van der Veer and Valsiner, 1991). Андрей
Брушлинский обвиняет Л. Выготского в "знакоцентризме", то
есть в том, что, концентрируясь на смысле слова как на единице
анализа, соединяющей язык и мышление, он пренебрегал контекстом
(деятельностью), посредством которого формируется сознание.
А. Леонтьева А. Брушлинский критикует за противоположный
грех - за придание слишком большого значения внешней
деятельности и недостаточное внимание к опосредованию.
Длительное время наблюдая за дискуссиями по этому поводу
среди российских психологов, я убедился в том, что они редко
бывают продуктивными. Опосредованное действие и его деятельностный
контекст - это два момента единого процесса, и что бы
мы ни понимали под психическими процессами, это является не
чем иным, как сочетанием этих свойств. Можно спорить о том,
как наилучшим образом различить их вклады в конкретных
случаях, в практике, но попытки провести такое различение
"вообще" приводят к пустым абстракциям, не связанным с обстоятельствами,
о которых идет речь.
Рабочий набор метафор
Читатель, вероятно, заметил, что в главе 5 использованы несколько
различных метафор для определения таких ключевых
явлений, как культура, контекст и деятельность. Как показывает
опыт, метафоры - полезные орудия мысли. Поскольку никакого
орудия, пригодного для любых целей (не зависящего от
контекста), не существует, совершенно естественно привлечение
разных метафор в зависимости от решаемой задачи.
Например, метафора концентрических кругов для контекста
полезна, так как заставляет помнить о том, что любой предполагаемый
уровень явлений определяется "выше-" и "нижележащими"
уровнями, так что для рассмотрения явления необходима
методология, способная охватить по крайней мере три уровня.
Но у этой метафоры есть и оборотная сторона: она позволяет
считать обстоятельства действия непреложными и нединамичными
(Bateson, 1972; Engestrom, 1993).
В ряде случаев оказывается полезной метафора "переплетения",
в частности, когда разные элементы двух систем направляющих,
два подхода, две линии контекста пересоединяются,
реорганизуя систему, к которой они принадлежат, для создания
новых образов, если рассматривать этот процесс синхронически.
ЭТА КНИГА W ЕЕ КОНТЕКСТ
Такое переплетение представляется существенным с точки зрения
совместного созидания. Утверждение К. Г. Уодингтона о
том, что "каждый новый уровень развития образует новый существенный
контекст", фактически предполагает такое переплетение.
Это утверждение было сделано в связи с эмбриогенезом, я
утверждаю то же в отношении человеческого развития на протяжении
всей жизни.
Есть много других полезных метафор. Полезно, например,
изобразить исследуемую систему в виде расширенного треугольника
И. Энгестрема (см. главу 5), верхнюю часть которого составляет
треугольник Л. Выготского (имплицитно индивидуализированный),
а нижняя расширена и включает социальные правила,
сообщества и разделение труда. Большое преимущество
этого представления в том, что оно включает как индивида, так
и другие объекты в основную единицу анализа. Речь, таким образом,
идет о совместной опосредованной деятельности. Как уже
отмечалось в связи с треугольником Л. Выготского, расширенное
треугольное представление является вневременным идеалом, полезным
для теоретического анализа синхронического представления
действия. Однако, когда И. Энгестрем вводит в анализ
фактор времени, метафора треугольника уступает место метафоре
спирали, центром внимания которой являются преобразования
в социокультурных событиях. Необходимы по крайней мере
две эти метафоры, чтобы отразить процесс культуроопосредованной
деятельности.
Можно было бы упомянуть и другие примеры. Главное же
состоит в том, что разные метафоры открывают доступ к разным
свойствам и аспектам целостного процесса социокультурного и
индивидуального развития. Один из привлекательных аспектов
культурно-исторического подхода к разработке "второй" психологии
состоит в его исходном представлении о том, что для понимания
поведения необходимо изучать историю поведения. Эта
его особенность ведет и к значительным сложностям, поскольку
требует обширного знания о различных областях развития, далеко
выходящего за пределы ныне существующих дисциплин и
необходимости освоения отдельным индивидом в течение жизни.
Восстановление истории человека
Я не буду подробно останавливаться на моих экскурсах в область
филогенеза и его связи с историей культуры, поскольку являюсь
в этой области в лучшем случае наблюдателем-любителем и очевидно,
что разногласия по поводу ряда узких мест могут иметь
370________________________________________________культурно"пстору1ЧЕСКДЯ психология
огромное значение для понимания процесса гоминизации в целом.
Имея в виду общепринятые представления палеонтологии и
приматологии, я считаю необходимым подчеркнуть важность
симметричности социальной и несоциальной среды в отношении
опосредования с помощью артефактов. В акте опосредования
всегда совершается двойная координация - с физическим миром
и с другими людьми. И речь вовсе не идет о том, чего в нем
больше, а чего - меньше.
Дихотомические представления об отношениях между природой
и культурой, "слухи о смерти которых были сильно преувеличены"
многими психологами, решительно неприменимы в
рамках культурно-исторического подхода, который я предлагаю.
Конечно, можно делать аналитические различения в конкретных
целях и в конкретных обстоятельствах, но с культурно-исторических
позиций человеческая сущность не есть механический
результат взаимодействия двух независимых сил, как в случае
соударения шаров. Она есть био-социально-культурный продукт
долгого коэволюционного процесса. Как отмечал более двадцати
лет назад Клиффорд Гиртц, нормальный человеческий мозг
функционирует посредством культуры и если он не может этого
делать, нормальное человеческое развитие не происходит.
Согласие по этому общему вопросу оставляет, однако, немало
места для серьезных разногласий и недоразумений. Снова и снова
разворачиваются споры об относительном вкладе культурной и
филогенетической направляющих в развитие отдельного человека.
Традиция, отстаивающая функциональ
...Закладка в соц.сетях
